История террора 1792-1794 гг. Том восьмой

Как бы низко ни пал Конвент, он всё же не мог рукоплескать такому цинизму. После первого голосования, признанного сомнительным, решено дочитать письмо Верньо до конца.

«Если я виновен, — говорил в заключение депутат от Жиронды, — я предлагаю свою голову в искупление тех измен, в которых буду изобличён; но если мои обвинители не представят никаких доказательств своего обвинения, то я, в свою очередь, требую, чтобы они взошли на эшафот:

за то, что подвергли Конвент осаде вооружённой силой, которая, не зная причин этого движения, едва не совершила по избытку усердия контрреволюцию;

за то, что поставили во главе этой вооружённой силы командующего, который своими приказами нарушил свободу Собрания;

за то, что насилием добились ареста или разгона значительного числа народных представителей;

за то, что страшным толчком, данным народу Парижа, бросили в департаменты семена пагубнейших раздоров и факелы гражданской войны;

наконец, за то, что удержали в Париже батальоны, которые должны были отправиться в Вандею».

На эту энергичную обвинительную речь Гора вновь даёт волю своему гневу. Правая, скамьи которой впервые после 2 июня стали немного более заполненными, робко просит напечатать письмо и включить его в «Бюллетень». Брань левой встречает это предложение:

«Так значит, эти письма для того и присылают сюда, чтобы их помещали в газетах!» — говорит Лежандр.

«Это для разжигания гражданской войны», — добавляет Тюрио.

Переход к порядку дня ставится на голосование и принимается. Тотчас же многие члены правой поднимаются и покидают зал. Бурдон (из Уазы) указывает на них пальцем, восклицая: «Эти господа, как видите, явились сюда лишь для того, чтобы внести смуту в Собрание; они удаляются как раз в тот момент, когда вы приступаете к обсуждению полезных законов. Я требую, чтобы их поведение было занесено в протокол».

III

Дульсе говорил правду: Комитет общественного спасения не смог добиться ни от Коммуны, ни от Центрального революционного комитета никаких вещественных доказательств против обвинённых лиц[2]; более того, на свои запросы он получал лишь издевательские ответы[3]. Раздосадованный такой наглостью, он на мгновение задумал сбросить тиранию Коммуны и вернуть Конвенту его достоинство, показав ему всю печальную униженность его положения. Попытка была деликатной. Комитет поручил составление доклада перу гибкого Барера. Тот сочинил по этому случаю произведение, которое можно считать шедевром жанра, открытого этим политическим хамелеоном. Каждая фраза в нём двусмысленна, каждое положение имеет свою противоположность. Докладчик Комитета расточает похвалы людям, подготовившим события 2 июня, и одновременно предлагает сломить власть, которую они захватили; он превозносит мужество, проявленное Конвентом в тот день, и тут же признаёт, что Конвент позволил господствовать над собой лицам без полномочий и без мандата; он мечет свои анафемы равно в неистовых и в умеренных, в демагогов и в федералистов; он предаётся патриотической скорби; он оплакивает оскорбления, нанесённые национальному представительству, но оплакивает их, извиняя; он восхваляет царство законов, затем оправдывает их нарушение; наконец, прикрывшись тысячью недомолвок и показав все беды, в которых Конвент влачился с самого начала восстания, он завершает обращением к потомству, которое, дескать, без колебаний увенчает прекрасными венками гражданские добродетели, проявленные при этом народными представителями.

«Кто осмелится, — восклицает жалкий ритор, — кто осмелится уже теперь оценить последствия движения 2 июня? Кто из нас знает его тайные пружины и истинные побуждения? Скажу лишь, что неожиданные события слишком памятного дня опечалили сердца свободных людей, не обескуражив и не поколебав их... День 2 июня произвёл на некоторые умы, а может быть, и на отдалённых граждан, впечатление, последствий которого ваша твёрдость не должна страшиться, но которое ваш долг — предупредить. Там, где пылкие друзья свободы увидели лишь заблуждение силы, встревоженные граждане сочли, что видят deliberate покушение на права народа... Комитет общественного спасения должен был оценить события... он счёл, что пружина национального суверенитета, на миг сжатая, должна вновь обрести всю свою упругость, что порядок должен возродиться из крайности бед, что уважение, подобающее законодателю, должно утвердиться на развалинах системы унижения, которую слишком долго терпели, и что революционные комитеты должны исчезнуть, как только перестали быть полезными, как только смогли повредить гражданской свободе и посягнуть на национальный суверенитет».

Установив, что эти наблюдательные комитеты, порождённые бурей, суть не что иное, как орудия анархии и мести, существование которых конституционные власти терпели слишком долго; показав, что подлинный Революционный комитет — это само Собрание, докладчик продолжает:

«Конвенту надлежит никогда не спускаться с той высокой ступени, на которую его возвела национальная власть; вам надлежит направлять общественную силу, прилагая её не к частным прихотям или замыслам партий, а к воле нации. Чем было бы национальное собрание, которое, будучи помещено, словно священный залог, посреди одной из коммун Республики, никем не пользовалось бы повиновением, видело бы рядом с собой подчинённые власти, парализующие друг друга или парализованные движениями, которых они не знают или которые терпят? Чем было бы собрание посреди общественной силы, которой командуют неизвестные ему люди или которую оплачивает власть, неведомая законам?

Пусть отныне законы будут сильнее оружия; пусть нация будет могущественнее одной из своих секций; пусть с этой минуты право реквизиции вооружённой силы будет в ваших руках; пусть ваша реквизиция, более властная, более полная, чем все прочие, мгновенно прекращает их действие: по этому знаку законной и верховной власти Франция узнает своих избранников.

Сохраняя все полномочия, которыми Конвент обладает в силу цели своего учреждения и своих неограниченных мандатов, вы прежде всего займётесь положением Парижа. С давних пор общественное мнение в нём колеблется в разные стороны. Мы не больше одобряем яростные крайности демагогии, чем искусные комбинации модерантизма. Нам не нужны ни системы, стремящиеся всё федерализировать, ни заговоры, стремящиеся всё подчинить муниципалитетам. И те и другие равно разрушают единство и неделимость Республики. Итак, нужно, чтобы мнение граждан высказалось свободно; нужно, чтобы те, кто составляет вооружённую силу, выбрали своего начальника, и чтобы уже завтра Париж и национальный Конвент увидели, каков тот главнокомандующий, которому просвещённое доверие граждан вверяет часть судеб этого прекрасного города, который мы все будем хранить для свободы и который стал нам ещё дороже с тех пор, как сделался предметом и средоточием мести, клеветы и заговоров».

Продолжая свои искусные противоречия, Барер громко провозглашает и принцип неприкосновенности тайны переписки, который сам же Комитет общественного спасения первым нарушил[4], и принцип неограниченной свободы печати, который победители 2 июня применяли, сажая в тюрьмы и изгоняя всех писателей — друзей Жиронды. Затем, переходя к обвинениям, тяготеющим над арестованными представителями, он наивно признаёт, что всё это пока неопределённо, что Коммуна ещё только должна представить первый документ дела и что открытие процесса зависит от доброй воли обвинителей.

Пока же он предлагает отправить в департаменты, чьи один или несколько депутатов были поражены декретом от 2 июня, заложников, взятых из среды самого Конвента. «Эта мера, — добавляет он, — великодушна и возвышенна. Она была подсказана Дантоном, поддержана Кутоном — тем самым, который потребовал декрета об аресте двадцати двух, — и все члены Комитета готовы к ней присоединиться».

«Да, — восклицает в заключение лирический докладчик, — мы, члены Комитета общественного спасения, заявляем перед лицом рода человеческого и веков о предложении, которое только что вам сделали. Представители нации, заявите перед лицом нации и веков, что вы спасли Францию».

Этот доклад, заслуживавший большего внимания наших предшественников-историков, чем ему уделяли, сопровождался проектом декрета, который следует представить читателю[5]:

«Конвент, заслушав доклад своего Комитета общественного спасения, постановляет:

Ст. 1. Все чрезвычайные комитеты, кроме наблюдательных комитетов, учреждённых против иностранцев, и комитетов общественного спасения, временно сохранённых декретом от 5 июня, упраздняются; названные комитеты ограничиваются предметом своего учреждения.

Ст. 2. Всем конституционным и национальным административным властям воспрещается признавать какие-либо из этих комитетов, а гражданам, составляющим вооружённую силу, — им повиноваться.

Ст. 3. Когда национальный Конвент сочтёт необходимым произвести реквизицию вооружённой силы, всякая иная реквизиция прекращается, и главнокомандующий может исполнять лишь приказы, исходящие от Конвента.

Ст. 4. Во исполнение статьи 6 декрета от 14 мая секции Парижа соберутся в субботу 8-го числа сего месяца для назначения главнокомандующего национальной гвардией, а до его назначения будет действовать статья 6 декрета от 23 мая.

Затем будет произведено назначение штаба.

Ст. 5. Под страхом десяти лет кандалов не будет чиниться никаких препятствий почтовой службе внутри Республики.

Ст. 6. Сохранённые комитеты обязаны осуществлять самый строгий надзор за иностранцами и доносить на тех, кто покажется им подозрительным, административным органам, которые предпишут им покинуть территорию Республики в кратчайший срок, не превышающий восьми дней.

Административные органы будут каждые восемь дней отчитываться перед Комитетом общей безопасности об исполнении настоящей статьи и присылать список высланных подозрительных иностранцев и тех, кто останется.

Ст. 7. В каждый из департаментов, некоторые депутаты которых были подвергнуты аресту декретом от 2 июня, будет незамедлительно отправлено равное число депутатов, избранных из членов Конвента, для пребывания там в качестве заложников.

Настоящий декрет будет разослан немедленно и передан министру внутренних дел, который исполнит его без промедления».

IV

Несмотря на все околичности, которыми Барер обставил мысль Комитета общественного спасения, его выводы показались слишком смелыми. Они прямо затрагивали Революционный комитет и его чёрный кабинет, Анрио и его штаб, то есть творцов 2 июня, всё ещё всесильных. Предложение отправить заложников в департаменты особенно не понравилось Горе. Гора, которой, согласно докладу, предстояло взять на себя главные издержки этой героической жертвы, не испытывала ни малейшей склонности давать своим противникам такое доказательство великодушия, а потомству — такой пример величия души. Поэтому ни Дантон, ни Кутон, ни какой-либо иной член Комитета общественного спасения не явился, вопреки торжественным заверениям Барера, вновь внести с трибуны это предложение, достойное лучших времён Римской республики. Авторы предложения первыми признали анахронизм, в который их увлекло какое-то воспоминание о классической учёности. Как только они могли опасаться, что слишком наивное Собрание поймает их на слове, они благоразумно уклонились от опасной миссии, честь которой оставили за собой. Призыв Барера к роду человеческому остался в конечном счёте бесплодным и смешным ораторским движением.

Председатель Малларме воспользовался первым же случаем, чтобы выразить по этому поводу чувства своих коллег-монтаньяров. Только что была допущена к решётке депутация граждан Анже, отправившаяся из этого города ещё до событий 2 июня. Цель принесённой ею петиции, по-видимому, была неизвестна. Между тем эта петиция в энергичных выражениях выражала негодование, охватившее жителей Анже при известии, что некоторые секции Парижа призывают топор на головы нескольких народных представителей.

«Граждане, о которых вы говорите, — ответил Малларме, — не под топором гонителей; они под охраной законов и честности парижан. Им предлагали заложников — они отказались». Это, как видно, было одиозно-вероломным обобщением того личного ответа, который Барбару дал 2 июня на это предложение о заложниках, когда оно впервые возникло[6].

Недоброжелательство Горы стало ещё очевиднее, когда 8 июня порядок дня потребовал обсуждения проекта, представленного позавчера Барером. Правая решила его поддержать, поскольку он давал ей полуудовлетворение; поэтому Собрание было многолюднее обычного.

Огонь по проекту открыл монтаньяр Тюрио. «Многие ораторы, — замечает он, — записались против него; никто, кажется, не расположен его поддерживать. Следовательно, надлежит постановить о возвращении его в Комитет, который представит Собранию новые соображения».

«Речь идёт о мере общественного спасения, — отвечает Дюко, — сейчас не время произносить длинные речи, сейчас время действовать. Среди статей проекта есть такие, которые существенно касаются порядка и спокойствия города, в котором заседает Конвент; их следует обсудить немедленно...»

«Это как раз самые опасные», — кричат слева.

«Быть может, я встречу больше благосклонности у тех, кто меня прерывает, — возражает Дюко, — если напомню собственные выражения докладчика. Он сам сказал вам, что пора этому собранию принять подобающее ему положение. Во имя достоинства всех нас я требую немедленно обсудить проект Комитета и чтобы докладчик поднялся на трибуну и прочитал его постатейно».

Перед этим категорическим требованием Робеспьер не колеблясь вступает в прения. Он чувствует, что должен любой ценой не допустить даже обсуждения ряда мер, которые, несмотря на уклончивые формы доклада, явно направлены против его друзей из Коммуны.

«Граждане, — говорит он тем доктринёрским тоном, который был ему свойствен, — впечатление, производимое в Собрании рассматриваемым предложением, чрезвычайный интерес, который, по-видимому, придаёт ему некая партия, упорство, с каким затягивают заседания, — всё свидетельствует, что этот проект пробудил опасные чувства и может нарушить спокойствие здесь и повсюду. Нам следует опасаться измен в наших армиях; огонь мятежа, далёкий от угасания, кажется, разгорается в разных точках Республики. Марсель, Лион, Бордо находятся в состоянии контрреволюции; бунт обагрил эти города кровью, и если бы не одновременное восстание огромного народа, аристократия залила бы кровью Париж. Сам Конвент признал законность и необходимость этого восстания; то была последняя надежда народа — просвещённого друга свободы.

Это движение не имело никаких пагубных последствий, оно совершилось без пролития крови; судя по порядку, царящему в столице, у вас не должно быть больше беспокойства. Остерегитесь же вновь разжигать в Париже семена гражданской войны, столь счастливо потушенные. Вместо того чтобы распускать наблюдательные комитеты, революционные комитеты — эти плотины, воздвигнутые народом против аристократов, — ограничьтесь законом против иностранцев, ибо в высшей степени неблагоразумно, когда державы изгоняют из своих пределов всех французов, принимать у себя всё, что они нам присылают. Что касается идеи заложников, не думаю, чтобы кто-либо здесь стал её поддерживать. Итак, потребуйте от вашего Комитета общественного спасения предложить меры по последствиям декрета об аресте, вынесенного против некоторых членов Собрания, а по остальному перейдите к порядку дня».

Фонфред готовился отвечать Робеспьеру, но, видя, что Барер направляется к трибуне, заявляет, что уступает ему слово, ибо, по его словам, докладчик, без сомнения, хочет опровергнуть горькие упрёки, только что высказанные предыдущим оратором.

Смущение Барера было велико. Он видел, что зашёл не туда; он чувствовал, что его не поддержат коллеги по Комитету, козлом отпущения за которых он так некстати себя сделал ради собственной безопасности. Поэтому он пытается совершить осторожное отступление, делая вид, что сохраняет часть своих первоначальных предложений.

«Если бы Комитет, — говорит он, — думал, что его проект будет встречен столь неблагосклонно, он представил бы вам меры совсем иной энергии; но он должен был сообразоваться с обстоятельствами, учитывать положение, в котором вы находитесь, и то, в котором вам надлежит быть. С обеих сторон Собрания, кажется, отвергают идею заложников; пусть о ней больше не будет речи. Судить её — дело истории и потомства. Тем не менее нам должно казаться странным, что предложение, недавно встреченное рукоплесканиями, когда оно было сделано у этой решётки конституционными властями Парижа, не встречает той же благосклонности, будучи воспроизведено одним из ваших комитетов.

По поводу мер против иностранцев все согласны. Два месяца назад вы учредили комитеты для надзора за ними; но по злонамеренности или, скорее, по избытку усердия эти комитеты, облечённые неограниченными полномочиями, напугали граждан, распорядились о множестве арестов, наложили произвольные поборы и даже совершили кое-какие вымогательства. Нужно сохранить комитеты, обуздывающие аристократию и модерантизм, а прочие распустить.

Право реквизиции общественной силы также должно принадлежать вам, ибо необходимо, чтобы у вас были средства ограждать вашу власть от всяких посягательств.

Ещё одна важная статья проекта — та, которая направлена на то, чтобы командующий вооружённой силой в Париже был законно избран секциями: это вы уже постановили 24 мая.

Наконец, вы должны восстановить свободное обращение корреспонденции. Вот письмо от почтовых управляющих, извещающее меня, что Центральный революционный комитет, не довольствуясь тем, что приостановил рассылку газет, ещё и велит особой комиссии просматривать все письма. Ваш Комитет предлагает вам пресечь всё, что может быть противозаконного в этих произвольных действиях. Судить вам».

Леонар Бурдон требует, чтобы проект, за исключением статьи об иностранцах, был возвращён в Комитет общественного спасения для представления новых мер, лучше отвечающих обстоятельствам.

Дульсе громко протестует:

«Изгоните, — говорит он, — иностранцев, которые вам вредят, но верните мысли её свободное течение. Весьма прискорбно, что, пройдя весь круг тиранических заблуждений, народ вынужден возвращаться к наказам, которые он в 1789 году вручил своим первым избранникам. Тогда он требовал — и мы требуем сегодня за него — свободы личности, свободы печати, неприкосновенности и свободного обращения писем».

Левая, которую все эти свободы мало заботят с тех пор, как она насильственно захватила власть, энергично настаивает на отсрочке проекта; большинство, ободрённое мужественной речью Дульсе, решает продолжить обсуждение. Тогда демагоги, чтобы добиться своего, прибегают к тактике, которая уже не раз приносила им успех; они посылают на трибуну одного из самых безвестных своих приверженцев, монтаньяра Лежёна. Пять часов пополудни; собрание заседает с утра. Левая и на этот раз надеется взять противников измором и таким образом фактически, если не юридически, отложить обсуждение.

Лежён отлично исполняет свою роль. Он начинает бесконечную речь, в которой повторяются все общие места, пережёвываемые уже два месяца в клубах и так называемых народных обществах. Он прославляет восстание 2 июня и провозглашает, что для народа, когда речь идёт о завоевании и сохранении свободы, все средства хороши. Он восстаёт против статьи, дающей Конвенту исключительное право реквизиции вооружённой силы. «Вам, — говорит он, — представили эту меру как единственное средство защитить ваше политическое существование. На мой взгляд, соединить в одних руках власть издавать законы и управление общественной силой было бы верхом тирании. Вам надлежит принять лишь одну великую меру: поразить зло в корне, распустить преступные администрации, которые, по-видимому, хотят вступить в союз, объявить заговорщиками и изменниками отечества тех администраторов, которые осмелились бы восстать против национального представительства, поставить их вне закона, в двадцать четыре часа передать в руки исполнителя высших приговоров, временно заменить администраторов департаментов администраторами дистриктов и увеличить жалованье последним».

Лежён не был красноречивым оратором, но он, должно быть, был философом, сведущим в познании человеческого сердца. Обещая прибавку к жалованью администраторам дистриктов за то, чтобы они заняли место своих начальников, он умел вовремя тронуть чувствительную струну. Во все времена метод был одним и тем же, и во все времена он приносил успех. Перед глазами тех, кого хотят обратить, блещут деньгами или чинами — и без особых усилий получают корыстные согласия, оплаченные восторги, которые затем легко выдать за стихийные проявления общественного мнения.

Когда Лежён спускается с трибуны, левая вновь громкими криками требует закрытия заседания.

«Нет! Нет! — отвечает правая. — Декрет, не расходясь!»

Дантон видит, что победа Горы сомнительна, и без колебаний бросает на чашу весов вес своего трибунского красноречия. Он отрекается от предложений, которые в качестве члена Комитета общественного спасения помогал вырабатывать; он требует возвращения вопроса в Комитет, чтобы в двадцать четыре часа был составлен новый доклад. «Статья об иностранцах, — говорит он, — содержит лишь принцип; её надлежит развить. Что касается меры, неточно названной мерой о заложниках, она не представляется срочной; многие даже считают её бесполезной. Остальные статьи заслуживают торжественного обсуждения: каждый выскажет своё мнение о том, что надлежит сделать ради общественного спасения; но поверьте, народ не тронется с места, чтобы насилием требовать возвращения нескольких депутатов, которых вы сочли нужным преследовать перед лицом нации и которые должны ждать своей свободы лишь от приговора, законно вынесенного национальным жюри, которое вы для этого создадите».

Мужественный Дульсе отвечает:

«Пусть, если угодно, отложат закон об иностранцах, но пусть не откладывают мер, которые должны восстановить свободу печати и неприкосновенность тайны переписки; пусть не откладывают уничтожения чудовищных властей, возникших в Париже и в других местах. В этом отношении убеждение всех членов Собрания должно уже сложиться. Пусть Конвент выскажется».

«Требовали, — добавляет иронически Фонфред, — чтобы тайна переписки не могла быть нарушена. Если вы не примете этой меры, то, поскольку не один Париж должен быть третьим лицом в переписке всей Республики, вы, без сомнения, декретом разрешите всем департаментским администрациям применять ответные меры. Я делаю это предложение формально».

Энергичное упорство Дульсе и сарказмы Фонфреда лишь усиливают яростные вопли Горы и трибун. Базир, Левассёр, Бентаболь, Жан Бон Сент-Андре настаивают на возвращении вопроса в Комитет. Наконец Барер объявляет, что он переработает проект и представит новый на следующий день, учитывая сделанные замечания. Ловушка была груба, но способна успокоить сомнения робких умов, всегда столь многочисленных в больших собраниях. К тому же большинство уже устало от своих порывов энергии, и под влиянием этих разнородных чувств отсрочка на завтра принимается. Фактически ей предстояло стать бессрочной.

Ни на следующий день, ни в последующие дни о статьях, возвращённых на рассмотрение Комитета общественного спасения, больше не было речи. События шли своим чередом; революционные комитеты, которые сам Барер называл притонами бандитов и воров, продолжали действовать по-прежнему; об ограничении неограниченных полномочий, которыми они сами себя облекли, больше не говорили, а когда позднее Комитет общественного спасения вновь заговорит с Собранием о судьбе опальных, меры, которых он потребует, ничем не будут походить на те, что он предлагал сначала.

V

Пока Конвент давал эти неоднократные доказательства упадка, Генеральный совет Коммуны и его достойные сообщники, члены Революционного комитета, удваивали дерзость и наглость. Они повсюду устраивали домашние обыски, множили аресты и захватывали всякую подозрительную переписку, даже если она была скреплена подписью члена Собрания. В то же время, чтобы обмануть общественное мнение и дёшево блеснуть бескорыстием, Центральный повстанческий комитет обещал подать в отставку, а Анрио, 31 мая импровизированно ставший главнокомандующим вооружённых секций, со своей стороны заявлял, что готов сложить полномочия и вернуться в безвестность. На деле ни тот, ни другой и не помышляли, что их принудят исполнить обещания, ибо по опыту знали, как легко сбить парижан с толку, заставляя звучать в их ушах слова «патриотизм», «самоотречение», «преданность делу народа»[7]. Повстанческий комитет ограничился лишь переменой названия; он стал именоваться Комитетом общественного спасения департамента Парижа и под этим новым наименованием продолжал свои беззакония и хищения. Что касается Анрио, он явился в Генеральный совет вновь предложить свою отставку; председатель восхвалил его бескорыстие и от имени Коммуны заключил его в братские объятия, пригласив не покидать должность, пока ему не будет найден преемник. Анрио не счёл возможным отказаться от такого доказательства преданности. Более того: в день выборов он вновь выставил свою кандидатуру. Умеренные секции осмелились противопоставить ему соперника в лице Раффе, мужественного командира батальона Бют-де-Мулен, который 2 июня сумел так хорошо противостоять Марату. В первом туре Раффе одержал верх, получив 4 938 голосов против 4 573, поданных за Анрио; однако часть голосов рассеялась между другими кандидатами, и поскольку ни один из двух главных соперников не получил абсолютного большинства, пришлось провести второе голосование. Демагоги воспользовались этой отсрочкой, чтобы созвать всех своих приверженцев и запугать противников. Благодаря этим махинациям Анрио был избран 1 июля 9 087 голосами из 15 000 голосовавших; Раффе на этот раз собрал лишь 5 000 голосов[8] (Moniteur, № 185).