История террора 1792-1794 гг. Том восьмой

В кризисные времена честные люди выражают своё недовольство тем, что не идут к урнам, и приведённые цифры не нуждаются в комментариях. Г-н Луи Блан[9] тем не менее утверждает, что окончательное падение Жиронды было встречено в столице скорее с надеждами, чем с сожалениями. Он ошибается, и мы не можем не протестовать против подобного вывода. Что могло ввести г-на Луи Блана в заблуждение, так это шумное выражение того искусственного мнения, которое проявляется в Париже после всех революций, как и после всех государственных переворотов. Буржуа, торговец, рабочий этого великого города, даже те, кто не заражён демагогическим ядом, разве не приветствовали во все времена как окончательное решение последовательное торжество всех партий? Идеал парижанина после борьбы — спокойствие улицы, оживление торговли, расцвет роскоши. Этому идеалу он готов принести в жертву самые дорогие интересы, самые законные желания, самые глубокие убеждения. Весь отдавшись настоящему часу, не заботясь о будущем, он сам попадается на клей пышных обещаний, на которые новые режимы всегда так щедры. Пагубная уступчивость, роковые иллюзии! Когда сон рассеивается, уже поздно. Париж — и Франция, увы, слишком часто — пробуждается в крови или в грязи.

VI

Именно на заседании 9-го Конвент получил вместе с адресами Бордо и Ренна первые известия о сопротивлении, которое государственный переворот 2 июня встретил в департаментах.

Генеральный совет департамента Жиронда выражался так:

«Крики ужаса и мести раздаются на всех публичных площадях и даже в наших стенах. Всеобщее движение негодования и отчаяния устремляет всех граждан в их секции. Депутации теснятся вокруг нас. Все приходят предлагать нам самые крайние меры. Мы не в силах сейчас рассчитать последствия этого брожения и страшимся того часа, когда будем вынуждены сказать вам о нём всё».

Граждане Ренна писали:

«Конвент более не свободен, и такова крайняя дерзость кровавых властителей, поработивших его, что представители двадцати пяти миллионов людей никогда не могли признаться в том унижении, в которое их ввергла горсть злодеев. Довольно и слишком долго мы хранили в сердцах эти жестокие истины; голос народа возвысился, он разражается, он гремит, он изрекает общую волю устами всех коммун. Каков в эту минуту долг народа? Подняться целиком, двинуться на Париж — не для того, чтобы сражаться с ним, как хотят коварно внушить, а чтобы соединиться с тысячами братьев, которые ждут лишь его присутствия, дабы отразить угнетение и вернуть национальному представительству его достоинство, целостность и свободу. Это движение будет страшным; рассчитайте все его последствия; поспешите их предотвратить. Отмените одиозный декрет, подвергающий аресту наших самых неподкупных защитников. Верните их Республике: вы отвечаете за них головой».

В последующие дни стало известно, что примеру Ренна и Бордо последовали и другие города, в частности Лион, Тулуза, Брест, Гренобль. В Нормандии, Бретани[10], Гиени, Лангедоке, Провансе, Дофине подавляющее большинство конституционных властей объявило декреты, изданные Конвентом после 31 мая, недействительными. Главные города Эльзаса, Франш-Конте, Бургундии и Лотарингии высказывались в том же смысле; Конвент мог рассчитывать в лучшем случае лишь на нейтралитет или равнодушие северных и центральных провинций. Правда, даже в городах, наиболее открыто враждебных демагогической партии, существовало беспокойное, дерзкое меньшинство, располагавшее народными обществами и окраинными секциями. Это меньшинство не могло помешать муниципалитетам, почти повсюду жирондистским, принимать постановления и составлять адреса, полные угроз; но оно было достаточно сильно, чтобы фактически парализовать все попытки противодействия перевороту 2 июня. В целом антиконвентовское движение почти повсюду ограничилось декларациями о принципах, адресами, созывами первичных собраний, реквизициями добровольцев, которые чаще всего даже не покидали своих очагов[11].

Сейчас не время вдаваться в подробности этих частичных, плохо согласованных, лишённых внутренней связи сопротивлений, которые впоследствии лишь дали торжествующей демагогии предлог обрушить огонь и опустошение на несколько крупных городов Франции. Рассказ об этих сопротивлениях станет предметом особой главы; здесь же мы только отметим, что в течение всего июня обе стороны ограничивались тем, что издали обменивались угрозами и декретами, не доходя до открытой борьбы. Тактика, принятая победителями 2 июня, состояла в том, чтобы дать угаснуть первому пылу восставших департаментов и не усугублять зла слишком поспешными репрессиями. Побеждённые оказались менее искусны. Они не сумели сохранить единство в борьбе и ещё более разделились в поражении. Одни из опальных остались в Париже, чтобы, как они говорили, протестовать в оковах против насилий, жертвами которых стали; другие укрылись в департаментах и провозгласили там низложение Конвента. Что касается тех жирондистов, которых пощадила Коммуна, то они по большей части продолжали являться на заседания Собрания, чтобы от имени отсутствующих друзей и от своего собственного обличать тиранию, тяготевшую над национальным представительством с 31 мая; но их присутствие, их речи, их голосования — всё шло вразрез с целью, которую они ставили. Они намеревались протестовать, а выглядело это как согласие; они ежеминутно заявляли, что Собрание несвободно, и продолжали участвовать в его совещаниях[12].

VII

Вскоре, 10 июня, им представился случай возвысить голос с большей энергией, чем когда-либо, когда Эро-Сешель явился на трибуну с чтением нового проекта конституции. Прежде чем докладчик начал излагать соображения Комитета общественного спасения, слово взял Вернье:

«Ради чести Франции, ради вашей чести, — сказал он, — вы должны, прежде чем обсуждать конституцию, заняться участью задержанных членов. Если эти представители виновны, судите их. Их заместят заместители, и тогда департаменты будут пользоваться численной полнотой своего представительства».

«Если бы требовалась эта полнота, — отвечает Жан Бон Сент-Андре, — пришлось бы отозвать ваших комиссаров при армиях, пришлось бы дожидаться, пока ваши коллеги выйдут из темниц коалиции. Вы должны, я признаю, принять по участи арестованных депутатов просвещённое и справедливое решение. Но у вас есть труды неотложной общей пользы, которые не могут быть отложены. Вы отвечаете перед нацией за мгновения, которые им не посвящаете, за заботы, которые уделяете другим предметам. Вы говорите, что не можете совещаться в отсутствие ваших коллег; но вы за эту неделю приняли множество полезных декретов общего значения. Собираетесь ли вы дезавуировать свои голосования? Не окажется ли ваше предложение не чем иным, как замаскированным протестом, заранее направленным против конституции, которой ещё не существует?»

«Если вы не входите в Конвент, — добавляет Тюрио, обращаясь к членам правой, — молчите, удалитесь и дайте нам совещаться».

На этот резкий выпад Ангерран отвечает:

«Напрасно пытались установить несуществующее равенство между отсутствием комиссаров Конвента и отсутствием задержанных членов. Первые отсутствуют по воле нации, в силу свободно принятых декретов; вторые были вырваны из нашей среды силой. Продлевать их арест значило бы разделять преступление тех, кто его добился. Конвент не постановлял ареста своих членов. Большинство не голосовало; большинство не было свободно. Я требую, чтобы в настоящий момент ограничились заслушиванием чтения конституционных статей, но чтобы обсуждение открылось лишь после того, как Конвент выскажется о участи тех его членов, которые задержаны».

«Интерес народа должен стоять выше всего, — отвечает Левассёр. — Отправка комиссаров в армии диктовалась общественным спасением; общественное спасение требовало и ареста задержанных членов. Когда декрет принимался, вы, говорите, не были свободны?»

«Нет!» — восклицают несколько членов справа.

«Что ж! А сейчас вы признаёте себя свободными?» — отвечает оратор-монтаньяр.

«Нет!» — отвечают те же члены.

«Почему же тогда, — добавляет Левассёр, — вы всю неделю голосовали за множество декретов?»

«Мы голосовали за эти декреты с тем, чтобы их пересмотреть», — говорит один из членов правой.

«Эти декреты недействительны!» — говорит другой.

Купе, Дефермон, Дюко, Камбула и другие члены правой настаивают на принятии предложения Вернье. Быть может, их настойчивость вот-вот восторжествует; но Шабо внезапно вбрасывает в прения ретроспективное обвинение в продажности против тех жирондистов, которые заседали в Законодательном собрании. Из этой нелепой и жалкой клеветы возникает скандал, который нарушает ход обсуждения и сбивает его с пути. Именно этого и хотел Шабо. Действительно, чтобы покончить с инцидентом, выродившимся в личные перепалки, Собрание голосует за переход к порядку дня по всем внесённым предложениям и предоставляет слово Эро-Сешелю для чтения доклада.

VIII

На следующий день, 11 июня, Гора, желая воспользоваться вчерашним торжеством, делает ещё один шаг по пути устрашения. Нападение начинает Лакруа, друг Дантона. С самого открытия заседания он поднимается на трибуну с предложением по порядку ведения:

«Уже несколько администраций департаментов, дистриктов и коммун, — говорит он, — принимают сейчас губительные для свободы меры. Они созвали первичные собрания, приостановили отправку податей; они уже не признают декретов Конвента и самого Конвента. Некоторые затеяли переписку с другими администрациями, чтобы составить коалицию. Я предлагаю, чтобы завтра было произведено поимённое голосование всех членов Конвента, дабы узнать, кто из депутатов не на своём посту и отправился злоумышлять в департаменты. Я предлагаю декретировать, что они объявляются лишёнными права быть народными представителями и заменяются своими заместителями. Я требую, чтобы под страхом смерти всем администраторам, судьям, муниципальным должностным лицам и прочим публичным чиновникам было воспрещено принимать или рассылать какие-либо постановления, направленные на созыв первичных собраний, на воспрепятствование обнародованию законов, декретированных Конвентом, на организацию вооружённой силы для похода на Париж, наконец, на образование коалиции департаментов, общей или частичной».

Дефермон удивляется, что предлагают эти суровые меры ради сохранения мира.

«Начните, — говорит он, — с того, что верните в свою среду членов, которых вы удалили, или хотя бы рассмотрите причины их задержания. Вспомните, что по простому предложению одного лица вы вычеркнули четверых из тех, кто должен был быть включён в декрет, не зная, были ли они сообщниками остальных; вспомните, что по предложению того же лица вы подвергли аресту четверых других, которые вовсе не были обвинены. Докажите же, что вы хотите отличать невинного от виновного, докажите, что хотите быть справедливыми. Сколько бы вы ни составляли проскрипционных списков, лишь доверием вы сможете добиться уважения к вашим декретам и сохранить единство и неделимость Республики».

«Слова Дефермона, — восклицает Ру (из Верхней Марны), — хорошо доказывают, что существует партия, которая хочет разжечь гражданскую войну и федерализировать Республику; но одно лишь чтение конституции опрокинет все эти заговоры. Та, которую мы вам только что предложили, уже, кажется, встретила всеобщее одобрение, тогда как ваши талантливые люди потратили семь месяцев на подготовку чудовищного и бесформенного проекта».

«Верно! Верно!» — повторяют хором все монтаньяры.

«Но ведь его составил Барер; это тот же самый проект, что вы теперь представляете», — отвечают справа.

Ру делает вид, что не слышит этого неопровержимого довода.

«Раз война, — продолжает он, — объявлена между двумя партиями, будет видно, к какой из них присоединятся».

«Справедливостью, — возражает Фонфред, — а не суровыми законами вы сможете спасти Францию от ужасов гражданской войны. Какова мера, которой требуют все? Чтобы вы дали Франции республиканскую конституцию. Чтобы предотвратить великие беды, вы должны заниматься ею без перерыва. Поэтому я не буду предлагать приостановить её обсуждение; но я требую, чтобы Конвент установил срок, в который Комитет общественного спасения обязан представить доклад о задержанных депутатах».

«Прежде чем заниматься людьми, — отвечает Тюрио, — я требую заняться делами. Народ вверил верховную власть Собранию. Откройте уголовный кодекс, и вы увидите, что смертью карается тот, кто осмелится совершить акт суверенитета. Директории департаментов, которые позволяют себе взимать подати, захватывать национальные кассы, набирать армии и направлять их по своему произволу, разве не посягают на суверенитет? Кто из вас осмелится это отрицать?»

«А парижский муниципалитет?» — кричат ему справа.

«Никогда, — продолжает Тюрио, — парижский муниципалитет не позволял себе тех преступлений и злоупотреблений властью, которые я вам обличаю. Итак, вы объявите недействительными эти действия, цель которых — разорвать грудь Республики. Вы займётесь и задержанными депутатами; но вспомните, что их присутствие здесь было сигналом к смуте и раздорам. Их друзья говорят нам, что эти люди были компасом Конвента, что их таланты были необходимы для спасения свободы. Я напомню вам, что эти люди — те самые, что составляли Комитет общей обороны, который в течение семи месяцев позволял предавать нацию и рыть пропасть, долженствовавшую нас поглотить. С тех пор как их нет в нашем Собрании, в нём царит спокойствие, и мы издаём полезные законы. Я требую, чтобы остановились на великих мерах, предложенных Лакруа. Я требую, чтобы он прочитал их вновь и чтобы они были приняты».

Обсуждение закрывается. После нескольких сомнительных голосований Собрание постановляет передать вопрос в Комитет общественного спасения. Тот представил доклад три дня спустя, 14 июня. В нём не было и речи о суровых мерах, предложенных Лакруа против департаментских администраций; было принято лишь предложение о поимённой проверке. Она состоялась 15-го и установила отсутствие большого числа депутатов[13].

Уже позавчера, при открытом голосовании за избрание председателя, который должен был сменить Малларме, в нём принял участие лишь 201 избиратель. Колло д'Эрбуа собрал 157 голосов; Шассе, один из наиболее скомпрометированных членов правой, получил 80. Таким образом, не более трети представителей посещало заседания Конвента, и всякий раз, когда тайна голосования оставляла им некоторую независимость, побеждённые не упускали случая помериться силами с победителями.

В тот же день депутация народных обществ Вернона и Андели явилась к решётке с доносом на федералистские постановления Генерального совета департамента Эр, который хотел организовать вооружённую силу против Парижа и открыто проповедовал неповиновение приказам Конвента, угнетаемого мятежниками. Кроме того, она сообщила Собранию, что два народных представителя, Ромм и Приёр (из Кот-д'Ор), арестованы в Байё и переведены в Кан.

При этих известиях левая разражается проклятиями. Лакруа требует, чтобы все депутаты от Кальвадоса были подвергнуты аресту в обеспечение безопасности двух комиссаров.

В этих обстоятельствах Савари (от Эр) имеет мужество подняться на защиту своих земляков.

«В моём департаменте, — говорит он твёрдым тоном, — любят свободу, но любовь к свободе никогда не обходится без тревоги её утратить. Не насилием и тиранией, а благими законами можно её утвердить».

«Да, — восклицает один монтаньяр, — умеренными законами, которые позволяют господствовать аристократии».

«Мои сограждане, — продолжает Савари, — правда, умеренны в речах, но тверды и решительны в делах. В наших краях не доносят без доказательств, не угнетают слабого патриота, но борются с аристократией, повергают её и заставляют исполнять законы. Если в Париже существует партия, мои сограждане сокрушат её, соединившись с добрыми гражданами Парижа; если её нет, они обнимут своих парижских братьев. Вот мой ответ доносчикам».

Дульсе не менее мужествен.

«Знаете ли вы, — говорит он, — как мои земляки узнали о событиях 2 июня? Вот факт. Встревоженные грозой, которая давно собиралась и надвигалась с грохотом, граждане секций города Кана отправили к вам депутацию, чтобы сообщить о своих опасениях. Тщетно эти делегаты являлись к вашей решётке; тщетно я умолял вас их выслушать: я ничего не мог добиться. Они были ещё в Париже в день тех злосчастных событий, которые хотят украсить пышным именем восстания, но которые потомство назовёт иначе и которые уже заранее вся совокупность французских граждан называет иначе. Они видели, что Собрание, недостаточно свободное, чтобы их выслушать, уже не свободно и для того, чтобы их успокоить. Они вернулись к своим доверителям...»

Яростный ропот, поднявшийся с Горы и с трибун, прерывает оратора. Тот отвечает с новой силой:

«Я давно принёс в жертву свою жизнь. Со мной можно сделать что угодно, но моё мнение поработить не удастся».

«Я вам отвечу! — восклицает Дантон, устремляясь к трибуне. — Мы приближаемся к мгновению, когда действительно утвердим французскую свободу, дав Франции республиканскую конституцию. Именно в момент великого порождения политические тела, как и тела физические, всегда кажутся под угрозой близкого разрушения. Мы окружены грозами. Гром грохочет. Что ж! Именно из этих раскатов выйдет творение, которому суждено обессмертить французскую нацию. Говорят, что парижское восстание вызывает волнение в департаментах. Я заявляю перед лицом вселенной: эти события составят славу этого великолепного города. Я провозглашаю перед лицом Франции: без пушек 31 мая, без восстания заговорщики торжествовали бы. Они диктовали бы нам закон. Пусть преступление этого восстания падёт на нас. Я сам призывал это восстание, когда говорил, что если бы в Конвенте нашлось сто человек, подобных мне, мы устояли бы против угнетения, мы утвердили бы свободу на незыблемых основаниях.

Враги народа выдали себя сами; они бежали, переменили имена, звания, взяли фальшивые паспорта. Этот Бриссо, корифей нечестивой секты, которая вот-вот будет задушена, этот человек, хвалившийся своим мужеством и бедностью, обвиняя меня в том, что я весь в золоте, — теперь лишь жалкий беглец, который не может ускользнуть от меча закона и над которым народ уже свершил правосудие, арестовав его как заговорщика[14].

Пусть адресы, присланные из департаментов, чтобы оклеветать Париж, вас не тревожат. Париж будет тем выпуклым зеркалом, которое соберёт все лучи французского патриотизма и сожжёт ими всех его врагов. Граждане, никакой слабости! Торжественно заявите французскому народу, что без восстания 31 мая свободы больше не было бы. Скажите ему, что преступная шайка только что доказала, что не хотела конституции. Скажите ему, чтобы он сделал выбор между Горой и этой партией. Поскорее представьте на его утверждение конституцию, которую вы вот-вот примете. Эта конституция — батарея, которая откроет картечный огонь по врагам свободы и сокрушит их всех».

Правая требует перехода к порядку дня; но Дюруа, депутат от Эр, возражает. Он требует, чтобы Бюзо, глава нормандских заговорщиков, был объявлен обвинённым, и чтобы в наказание городу Эврё за присоединение к губительным для свободы постановлениям сторонников Жиронды главный город департамента был перенесён в Берне, город, известный своим патриотизмом.

«Я требую также, — добавляет Тюрио, — декретировать арест остальных членов этого собрания, удалившихся в Эврё, чтобы злоумышлять вместе с Бюзо, — всех этих Ласурсов, Горса, Саллей, Ларивьеров».

«На голосование декрет об обвинении Бюзо!» — кричат слева.

«А я, — воскликнул один смелый депутат, имя которого мы, к сожалению, не можем назвать[15], — я требую декрета об обвинении Анрио, временного командующего вооружённой силой Парижа».

Члены правой энергично поддерживают это предложение; но с других скамей Собрания раздаётся ропот. У большинства не хватает мужества присоединиться к подобной смелости. Гора одерживает верх. Бюзо объявляется обвинённым; также объявляются обвинёнными администраторы Кальвадоса, распорядившиеся арестом Ромма и Приёра, и члены департамента Эр, подписавшие федералистские постановления. Комитету общественного спасения поручается представить доклад о депутатах, кроме Бюзо, которые могут находиться в Кане или Эврё. Наконец, главный город департамента Эр временно переносится в Берне, где без промедления должны собраться члены Генерального совета, оставшиеся верными своему долгу.

Кутон хочет довести победу своих друзей до конца. Он предлагает Конвенту декретировать, что в дни 31 мая, 1 и 2 июня Коммуна и народ Парижа могущественно содействовали спасению свободы, единства и неделимости Республики.

Робеспьер поддерживает предложение друга.

«Да, — говорит он, — подтвердите таким образом ваши прежние решения, вновь санкционируйте события; примите немедленно и без колебаний предложение Кутона. Всякое обсуждение этого предмета послужило бы лишь заговорщикам и клеветникам Парижа».

Собрание, послушное голосу будущего диктатора, значительным большинством голосует за этот декрет, достойно венчающий череду его слабостей и позора.

На следующий день по предложению Берлье объявляется обвинённым[16] Дю Шатель, который, как говорили, отправился в Нант, чтобы разжигать там восстание, а членов Директории департамента Сомма постигает та же участь за опубликование протеста большинства депутатов своего департамента[17].

После такого освящения победы 2 июня для арестованных представителей не оставалось больше надежды. Поэтому некоторые из них, до тех пор противившиеся уговорам своих коллег, укрывшихся в Кане, решились к ним присоединиться. На заседании 24 июня Гора с дрожью гнева узнаёт о бегстве Петиона и Ланжюине. Раздаются требования, чтобы задержанных стерегли по двое жандармов и не давали им ни с кем общаться. Некоторые члены, в том числе Амар, предлагают заключить их в аббатство[18]. Дюко и Фонфред хотят выступить в защиту друзей; они требуют, ради самой чести Конвента, немедленного представления столь давно обещанного доклада; но Робеспьер, вцепившийся в свою добычу, бросается к трибуне:

«Как! — восклицает он. — Ещё существуют люди, которые притворяются, будто сомневаются в фактах, известных всей Франции! Как! Национальный Конвент ставят в один ряд с горсткой заговорщиков...»

При этих словах справа раздаётся яростный ропот.

«Я требую, — говорит Лежандр, — чтобы первый же бунтовщик, первый из этих мятежников, — пальцем он указывает на скамьи Жиронды, — который прервёт оратора, был отправлен в аббатство».

«Как! — продолжает Робеспьер. — Верховное Собрание ставят в один ряд с Бриссо, этим подлым полицейским шпионом, этим человеком, которого рука народа схватила, покрытого позором и преступлениями! Притворно требуют доклада, как будто не знают преступлений задержанных!

Их преступления, граждане, — это общественные бедствия, дерзость заговорщиков, коалиция тиранов Европы, их давний союз с тираном, ещё недавно царствовавшим в Тюильри, законы, которые они не давали нам принять, святая конституция, возникшая с тех пор, как их здесь больше нет, — конституция, которая объединит всех французов и расстроит козни мятежников. Разве не оскорбление Конвента — говорить ему в пользу каких-то Верньо, каких-то Бриссо? Оставим этих жалких людей с преследующими их угрызениями совести и займёмся общими интересами».

Робеспьер, как видно, оскорблял поверженного врага. Его гордыня и надменность не знали больше границ с тех пор, как он и его друзья притязали на то, что одарили Францию бессмертным творением — своей конституцией, составленной и завершённой менее чем за пятнадцать дней. Это творение предстояло вынести на утверждение народа, собранного в первичных собраниях, и заранее рассчитывали на восторженный приём. Разве конституции, как и государственные перевороты, не встречают во все времена рукоплесканий невежественной толпы, готовой приветствовать в первых зарю благоденствия, которое никогда не наступает, а во-вторых — окончательное завершение кризисов, которые всякий раз отвращают и которые всякий раз возрождаются!

Примечания:

[1] «Moniteur» приписывает эти слова Базиру; «Journal des Débats et Décrets» — Робеспьеру. Мы сочли нужным следовать этой последней версии.

[2] См. в «Moniteur», № 60, письмо Марке, председателя Центрального революционного комитета.

[3] Вот, в частности, переписка, которой обменялись Комитет общественного спасения и муниципалитет по поводу батальонов добровольцев, расквартированных в Рюэйе и Курбевуа, которые сыграли большую роль в мятеже 2 июня.