Идентичность

А папа очень сильно переживал. Лёня удивился:

— Ты же знаешь, кто они. Ну и черт с ними. Плюнь.

Папа ничего не ответил. Только посмотрел очень внимательно и грустно. О чем он думал? С мечтой расставался, с надеждой. Всю жизнь свою переживал?

Для Лёни это был очень важный урок. Не нужно метать бисер… Все кругом лицемеры. И чем выше, тем больше. Отнюдь не герои — не то время. «Несчастная страна, которая нуждается в героях», — вспомнил мудрые слова Брехта.

Ночью у папы случился тяжелый инфаркт. Папа прожил еще полгода, перед смертью даже вышел на работу на несколько дней. Папу все время преследовала мысль, что крайкомовские лицемеры ищут ему замену, хотят посадить на кафедру когонибудь дубового, ортодокса, да хоть бывшего слесаря доцента Головню, лишь бы отчитаться перед всесильным Трапезниковым198.

Накануне второго инфаркта папа сказал:

— Мне рассказывал Дубов: в Америке уже несколько лет как делают операцию аортокоронарного шунтирования. Там бы я мог еще пожить. А здесь…

— Но ты же неплохо себя чувствуешь? — с тревогой и с надеждой спросила мама.

— Да, неплохо, — отвечал папа. — Но никто не знает, что будет завтра.

28

Через несколько месяцев после папиной смерти, в августе шестьдесят девятого, Лёня поехал в гости к тете Соне. Дедушка давно умер, через год или два после его смерти тетя Соня неожиданно вышла замуж за инвалида войны, поляка Яна, электрика, много ее старше, и почти в сорок лет родила дочку. Увы, скоро она овдовела — тетя писала, что Ян умер изза ошибки врачей, вовремя не положивших его в больницу и доведших до сепсиса изза воспаления старых ран, и она одна поднимала свою дочку, белокурую, очень славянского вида, голубоглазую Катеньку. Жила тетя Соня нелегко, но, однако, приспосабливалась и крутилась. У нее оказался особый талант: тетя Соня почти не выходила из дома, но при этом имела множество друзей и знакомых, могла достать любой дефицит, иногда приторговывала — даже папа, бывало, просил ее достать хрустальную вазу или сервиз, — но больше тетя Соня зарабатывала шитьем. Портниха в городе она была известная, хотя шить научилась годам к тридцати, когда папа помог ей купить швейную машинку. Тетя Соня писала, что к ней стоит длинная очередь, на несколько месяцев. Иногда, пока он работал в Ярославле, с заказами к тете Соне приходила даже жена самого Голубова…

В первый же день после приезда Лёня отправился проведать старых друзей Юру и Женю Макаровых и встретил у них Валечку — ту самую, внучку начмата. Валечка оказалась чудесно красива. Он и помнил ее красивенькой, куколкой с кудряшками и с волнующим голоском, но теперь это была стройная взрослая девушка с лучезарной улыбкой и ямочками на щеках. Зеленоглазая, белозубая, со смуглой нежной кожей мадонны, с прежними, запомнившимися с детства игривыми кудряшками. С очень маленькой, милой родинкой над губой, о которой еще Хафиз написал свою замечательную газель:

«Ради родинки смуглой одной,

Одного благосклонного взгляда

Я отдам Самарканд с Бухарой

И в придачу — богатства Багдада!»

Он ведь хотел ее увидеть. Надеялся, боялся и хотел. Так, по крайней мере, всегда потом казалось ему. Какието неясные сны… Нет, он почти не вспоминал о ней в Ставрополе, много лет не думал о ней, но вот приехал и — захотел увидеть. Чтото вроде телепатии… Ведь и она… Он не знал почему. Просто красивенькая маленькая девочка. Куколка. Он помнил «юрей». Он тогда очень расстроился. Но Валечка была слишком маленькая и слишком красивенькая, чтобы принимать это всерьез. Он знал коечто про Валечку и про Валечкиных родственников — из писем тети Сони. Знал разное — и хотел ее увидеть. Это не было просто любопытством. Чтото другое. Мечта. Предчувствие…

Он увидел ее и — на несколько минут потерял дар речи. Любовь… Это всегда наваждение.

В тот день Лёня напросился ее провожать, и они прогуляли почти до полуночи. Луна, необыкновенно ясное небо, звезды, плывущие по Волге древние храмы, старинный театр, музыка в парке: все давно слилось, все возбуждало и влекло его к Валечке, он читал ей стихи — свои и Пушкина, Есенина, Лорки, Бернса, и она читала тоже, и он испытывал необыкновенное волнение от ее голоса, словно все блаженство мира, вся радость бытия слилась в ней, и был поцелуй, робкий, нежный, многообещающий, страстный; Лёня был так возбужден и счастлив — впервые со дня смерти папы, — что не мог уснуть до утра, всю ночь грезил Валечкой — видел то ее улыбку, то изящные, легкие девичьи груди, то стройные ноги, — а утром, не позавтракав еще, выбежал из дома и принялся звонить ей. Ему нужно было услышать ее голос…

Он потом думал: именно так все и должно было случиться. Настал момент, когда гормоны играют, когда тело созрело, когда душа открыта для любви. Именно в такой момент он встретил Валечку. Судьба. Его судьба оказалась счастливой. Звезды на небе располагались правильно.

29

Уже на третий день тете Соне все доложили про Валечку. Стараясь проявлять деликатность, она поинтересовалась:

— Очень понравилась Валечка Минина?

— Да, — слегка смутился Лёня, но решился быть откровенным.

— Хорошая девушка. На два курса младше тебя. Говорят, очень умненькая. Отличница. И дедушка у нее, ты его, может быть, помнишь? — начматом был, полковник в отставке, был очень приличный, уважительный, из интеллигентов. Всегда интересовался, как здоровье, как живем, не нужно ли чем помочь. Когда умер дедушка, выделил машину и про вашу семью спрашивал регулярно, привет передавал. Он папу очень уважал. Умер прямо на работе от инфаркта. — Тетя Соня понизила голос, как будто ее могли услышать. — Ты, наверное, забыл, что както в детстве Валечка сказала тебе: «юрей». Что, мол, юрей — это плохо.

— Она была маленькая, года три, — перебил Лёня. Стало неприятно, что тетя Соня помнит этот случай до сих пор. Ну, он, другое дело. Мало ли, что было в раннем детстве. Может быть, оттого, что она и тогда нравилась? Самая первая? Хотя… Все ведь возможно… На третьем курсе внимание Лёне стала выказывать Зоя Бастрыкина из параллельной группы. Подсаживалась на лекциях, затевала разговоры, всячески давала понять, что симпатизирует. Влюбилась? С чего вдруг? Он ей не поверил, хотя не был особенно проницательным. Но както постепенно сблизились… Да, так вот, однажды они сидели в институтском кафе, и Лёня сказал ей без всякой задней мысли: «Ты очень похожа на Анастасию Вертинскую (портрет артистки замечательной красоты напечатан был с год назад в «Moscow News», и Лёня хранил его). Давай я буду называть тебя Анастасия!» «А я буду называть тебя Мойше», — неожиданно зло сказала Бастрыкина. Он так и не понял, на что она обиделась, но больше с Бастрыкиной не разговаривал.

…Да, все возможно…

— Да, маленькая, — согласилась тетя Соня. — От когото услышала… Неплохая семья. Кроме одного. Двоюродный брат у нее большая шишка, прохиндей. Василий Лисицын. Был секретарем горкома комсомола. Через каждое слово — «русский». «Мы, русский народ». «Мы, русские, победили». «Мы, русские, всех кормим». Будто кроме русских никого нет и другие не воевали. Написал книгу: чтото про войну, про комсомол, про сионистов… Будто сотрудничали с немцами. Я сама не читала, мне некогда, нужно о Катеньке думать, работать, но будто евреи плохо воевали, первые сбежали из Москвы, отсиживались в Ташкенте. Защитил кандидатскую диссертацию — на кафедре, которой папа когдато заведовал. Потом Голубов забрал его в Москву. Слышал про Голубова?

— Да, слышал.

— Папе изза него пришлось уехать.

— Папа говорил: «Не хотел с ним иметь дело. Не хотел писать чужую диссертацию. А Голубову — особенно».

— Голубов точно антисемит. Мне даже жена его жаловалась. «Я, — говорила, — сама на четверть еврейка. По дедушке. Он еще при царе крестился. Так он не может мне до сих пор простить крещеного деда. А самто ведь из буржуев, из поповского сословия».

Както сказала мне: «Вот вы — трудящаяся еврейка. А в Америке все евреи — богатеи. Все против нас. Поджигатели войны. И с врачами все не так просто. Берия выпустил, заметал следы, а потом не до того было. Не стали разбираться. Не хотели во всем этом копаться, потому что неизвестно, куда бы это все привело».

— Папа тоже говорил, что не все ясно. Могли заставить, могли сделать все, что угодно. Возьми хоть историю с Фрунзе. Ведь его наверняка убили. И Плетнева с Левиным судили — им шили убийство Горького, но Горького, похоже, действительно отравили. И с Бехтеревым дело темное199. Сталин крутил как хотел. Папа предполагал, что Жданову действительно могли помочь умереть, что Тимашук200, возможно, не виновата, она просто была затравленная, запуганная, одинокая женщина, там могло быть сразу много вариантов. Сталин был такой великий драматург и режиссер в одном лице, что никакому Шекспиру не приснится. Какой там Ричард III. Сталин не просто убивал, он творил свои расправы с величайшей любовью к искусству, прямо с чувственным наслаждением. Маньяк! Параноик! Он получал от процесса такое удовольствие, так любил играть с обреченными, будто кошка с мышкой, что его самого, в конце концов, отравили, а если не отравили, то точно поспособствовали умереть. Тираны очень часто умирают не своей смертью. Вряд ли гденибудь еще в мире скрыто столько тайн, как в Кремле или в подвалах Лубянки.

На этом разговор закончился. Тетя Соня не стала больше ничего говорить о Валечке.

30

Три недели пролетели как одно мгновение. Увы, нужно было расставаться. Предполагали, на несколько месяцев, но Лёня не выдержал и осенью прилетел на неделю. А на зимние каникулы встретились в Москве. Валечка остановилась у двоюродного брата, у того самого Василия Лисицына из ЦК. Лёня же — по блату — в гостинице «Бухарест».

Два года назад, еще при папе, он впервые ездил в Москву с однокурсниками. Вместе с ними прожигать жизнь отправился и Юра Мартиросов, известный в городе ловелас и гуляка, сын местного виноконьячного короля, — его отец, Иван Саркисович, руководил всей краевой торговлей алкоголем. Протекцией Ивана Саркисовича они тогда и воспользовались. Через Юру его могущественный отец передал две бутылки коньяка и пламенный кавказский привет Борису Семеновичу, главному гостиничному администратору, и тот щедро предоставил студентам два номера на две бурных недели. С тех пор, приехав в Москву, Лёня всегда шел тем же маршрутом: передавал привет от Ивана Саркисовича и вручал администратору бутылку пятизвездочного коньяка, благо последнего сколько угодно было у папы. Папа в рот не брал спиртное, разве что по особо торжественным случаям или когда отвертеться было совершенно невозможно, выпивал рюмку, зато почемуто по всем праздникам, а нередко и между праздниками, папе дарили коньяк и тот пылился на полках.

Иногда в хорошем настроении папа пытался описать витиеватые маршруты, по которым перемещались бутылки; логистику, сказали бы в наше время, но в шестидесятые такое слово еще не знали.

Итак, больные дарили коньяк врачам, те, выпив свою долю, передаривали их кафедральным работникам, те — дальше, заведующим; доценты, профессора, а часто и просто соискатели, сдававшие кандидатский минимум, одаряли огненной жидкостью носителя высшей государственной теории, то есть папу, а он относил ее в огромный пятиэтажный дом на площади, смотревший в спину Вождю, олицетворявший могущество государства. И там, с этажа на этаж, бутылки с красивыми наклейками поднимались все выше, вплоть до Первого и еще дальше — в Москву. Наверное, не одни бутылки, но это много позже прогремели на всю страну статуэтки и вазы из чистого золота, ковры ручной работы из Дагестана, халаты и тюбетейки с золотым шитьем из солнечной Узбекской республики, да и много чего еще, но это все — потом, пока же время казалось почти платоническим.

Борис Семенович, принимая коньяк, просил передать привет Ивану Саркисовичу, «моему доброму другу». Очевидно, ему не приходило в голову, что серьезный студент, очень похожий на отличника, может быть самозванцем. Но, возможно, ему было все равно…

31

О, это были незабываемые каникулы! Культурная программа на всю оставшуюся жизнь. Билеты во все театры можно было заказать прямо в гостинице, и они с Валечкой каждый день посещали театры и музеи, кафе, рестораны и даже один раз хоккей. Но на хоккее, уставшие от бурного времяпровождения, они заснули мертвым сном и проснулись только в самом конце, когда недовольная публика со свистом и гомоном покидала трибуны.

То было золотое время, начало застоя. В гостиничных буфетах еще водились грибочкимаслята и холодец, жюльены, финский сервелат, краснаячерная икра и почти заморская, — из Болгарии и Молдавии — вкуснейшие пирожные к чаю и маленькие тортики, которые тут же нарезали и ели; в кафе «Московское» на улице Горького — правда, чтобы войти, нужно было отстоять часовую очередь — за смешные деньги подавали необыкновенное мороженое огромными порциями, украшенными так красиво, что жалко было прикоснуться и нарушить первозданную красоту; в кафе на Пушкинской площади, наискосок от нынешнего, попавшего под контрсанкции «Макдональдса», рядом с Домом актера кормили перепелиными яйцами, но больше всего запомнилось Леониду кафе «Охотник» на Маяковке. Както они с Валечкой заказали три блюда, но закуска оказалась настолько обильной, что они одолели ее с трудом и лишь едваедва прикоснулись к первому.

Лет пятнадцать спустя — уже при Андропове или Черненко, — Леонид с Валечкой отправились с сыном Сашей по «местам боевой славы», куда их влекла ностальгия, но воспоминания оказались совершенно испорчены: все было совершенно не то — приборы не меняли, скатерти не первой свежести, а порции настолько малы, что ушли совершенно голодные.

Кафе «Московское» посетили уже в новое время, ровно четверть века спустя. Зал оказался совершенно пуст, лишь за одним столом сидела случайная, явно не московская парочка, видно, не слишком богатая и в полной растерянности героически тратила деньги. Цены были настолько кусачие, что пришлось ограничиться бокалом вина.

Это была уже другая Москва, новорусская, шальная, бандитская, ельцинская. А в той, прежней, просыпаясь от живого боя курантов по утрам и видя Кремль за окном, за Большим Москворецким мостом — старинные башни с рубиновыми звездами в самом сердце великой страны, где словно оживала история — в той Москве, величественной и прекрасной, восьмисотлетней, Лёня мечтал жить. И Валечка тоже. Москва была как огромный магнит: с театрами, с Ленинской библиотекой, Третьяковкой, с Музеем Пушкина, с десятками институтов, с манящими перспективами, город мечты, город любви.

Лёня даже не подозревал, что осуществление его мечты так близко…

В те каникулы в Москве, в номере гостиницы «Бухарест» — там ныне пятизвездочный недоступный «Балчуг» — Лёня сделал Валечке предложение, и их губы слились в поцелуе — надолго, навсегда…

Потом они отправились в буфет — отметить. Лёня набрал кучу закусок, они пили вино, произносили тосты, шептали нежные слова, целовались, любуясь, смотрели друг на друга, словно видели в тот день впервые — о, как красива была Валечка в ореоле нежной своей женственности, как притягательна — он умирал от восторга и от гордости первой настоящей мужской победой; среди множества мыслей, пьяных, радостных, пробивалась главная: «А ведь это — любовь! Это и есть любовь!» — ему было так хорошо, что не хотелось спускаться на землю, но сквозь восторг и радость он услышал голос Валечки:

— Лёнечка, ты думал, где мы будем жить?

— Давай в Ставрополе. У меня намечается ординатура, ты переведешься к нам в институт. У меня мама спокойная, не будет нам мешать.

— Ладно, посмотрим… — только потом он догадался, что у Валечки созрел совсем иной план. Скорее всего, она этот план уже обсуждала.

32

…План этот оказался связан с Валечкиным двоюродным братом. Он, этот Василий, все мог. Лёне даже просить ничего не было нужно. Он и не просил никогда. С Василием он не был близок. Чтото лежало между ними — разница в годах, в положении, в связях, в знакомствах, но, наверное, еще больше — статьи Василия, книги, может быть, диссертация, в которой он вовсю ругал сионистов, а может то, что Василий работал в ЦК, а значит — чужой, сталинец, наверняка сталинец. Хотя чем больше Леонид его узнавал — видел редко, всего несколько раз, больше от Валечки — тем больше казалось ему, что — флюгер. Человек без убеждений. Хотя и сталинец тоже, потому что все они — сталинцы.

Сталин и создал этот тип вместо ленинского интеллигентного фанатика — сталинский: малообразованный, малограмотный, чуть что — кулаком по столу, чуть что — мат или хуже того: расстрелять. Ванькамарксист, никогда не читавший Маркса в первоисточнике. Раб по натуре, хам, из кухаркиных детей201, но напыженный и самоуверенный от этой своей всемирноисторической миссии.

Вот этого раннего сталинцахама со временем сменили другие. То был продукт эволюции — образованщина, у этих не было ни прежних убеждений, пусть и диких, ни прежней силы; имелись лишь прежний форс и бюрократическая выучка. Они — непогрешимые, они — партия, а партии можно все. Партия заменяла им все моральные установки, совесть и честь.

Только и этот сталинский тип со временем подвергся коррозии. Чем больше о н и в процессе эволюции приобретали культуру и образование, хотя и не слишком, тем меньше оставалось в них преданности и силы, но больше обнаруживалось верткости.

Вот и Василий. Он, скорее всего, принадлежал именно к третьему поколению сталинцев. Выходец из комсомола. Он и в ЦК сошелся с комсомольцами, с гвардией Железного Шурика202. Конечно, не на первых ролях. Вот это, что не на первых, его и спасло — на время. После инцидента в Монголии203, а особенно после выступления Егорычева204, он понял, что нужно вести себя тише, отойти, держать дистанцию. Да и Голубов советовал, пока был жив. Василий старался, маневрировал, пытался найти покровителя, в какойто момент начал дружить с партийными либералами, но снова ошибся — те проиграли. Когда Яковлева за статью в «Литературной газете»205 отправили послом в Канаду, ктото донес, и Василию сразу припомнили все: и болтовню Месяцева, и недоносительство, и поддержку Яковлева — словом, загремел Василий в Новосибирск.

Но это все позже было. Лёня учился уже в аспирантуре, когда лишился могущественного покровителя. Но и до того — никогда не просил. Они обсуждали с Валечкой, а Валечка шла к Светлане, жене Василия, вот уж светлый, легкий, доброжелательный человек. Очень любила Валечку. Валечка ей как младшая сестричка. Светлана и говорила мужу и тот все делал беспрекословно… Впрочем, Василий и сам любил сестричку. Валечку все любили.

33

Накануне отъезда Валечка пригласила Лёню к Лисицыным. Она, похоже, уже все обговорила, только не сказала Лёне. Так что ему оставалось лишь познакомиться с будущими родственниками.

— Ты только не начинай с Васей разговор о политике, — попросила Валечка. — А если он начнет сам, старайся не спорить. У них там в ЦК не тишь и гладь, постоянные склоки. Вот Вася и нервничает. Не знает, к кому приткнуться. Думал, Шелепин победит, а оказалось — недалекие люди. Неумные.

— Хорошо, — сразу согласился Лёня. — Можно потерпеть. — Любопытно было, как там происходит, в этой тайная тайных, что там за люди, как готовятся и х вечери, от которых сотрясает весь мир, кто и с кем перетягивает

т а м канат, но — потом, он еще успеет. Пока не до того было. Все же ЦК…

…И вот он на Кутузовском. Дом как дом, восьмиэтажный, кирпичный, серый, темный в ранних зимних сумерках. И во дворе — метет, свистит; к реке, едва не цепляясь за голые, похожие на привидения, деревья, сползают низкие, унылые облака. Неприютна, темна столица полумира. Не для людей.

Подъезд как подъезд, только сонный милиционер в будке — шутка ли, в соседнем доме в это время вечеряет генсек. И квартира как квартира: просторная, хотя и трехкомнатная, в гостиной стоит «Мираж» — на такие гарнитуры, Лёня видел, писалась длинная очередь в мебельном магазине. Валечка на мгновение обнялась со Светланой, а вот и сам — Василий Илларионович в заморском спортивном костюме.

После выпитых походя парочки рюмок коньяка Лёня почувствовал себя как дома: прекрасные родственники, теплые люди. Культурные. Собрания сочинений один к одному. Рядом с Лениным — «ИМКАпресс» и «Посев», Солженицын и Синявский с Даниэлем.

«Ради того сели, чтобы их читали в ЦК КПСС. Или, скорее, для полок», — неожиданно подумал Лёня.

— Противника надо знать в лицо, — важно пояснил Василий Илларионович. — Кстати, и отца вашего читал. Интересная книга. Григорий Маркович Клейнман, так, кажется?

— Так, — подтвердил Лёня.

— Умная книга, но несвоевременная. После Праги… Тогда и реформу свернули… Поторопился ваш отец лет на десятьдвадцать. Это, знаете как, отпустить вожжи легко, а затянуть обратно — ох, тяжело… Вы думаете, классовая борьба закончилась? Боятся отпустить вожжи. И правильно делают. Народ… Это в теории народ — двигатель истории. А по жизни — несознательный, дурной…

«Это он, может, и забраковал папину книгу», — мелькнула вдруг смутная догадка, но Лёня промолчал.

— Я ведь защитил диссертацию на кафедре, которой раньше заведовал ваш отец, — продолжил Лисицын. — «Советский народ как многонациональная общность в годы Великой Отечественной войны».

«Вот откуда ноги растут, — опять подумал Лёня, начиная испытывать к Василию некоторую тайную неприязнь. — Вот откуда евреи оказались в Ташкенте. Многонациональная общность… Русские, значит, одни… А как насчет депортаций?»

— Еще люди остались, которые вместе работали, — продолжал Василий Илларионович. — Ни одного плохого слова не слышал. Только хорошее.

«А ведь врет, — подумал про себя Лёня. — У папы там не все было гладко. Оттого и уехал. Не изза одного Голубова», — Василий больше не нравился ему. Чужой. Один из них. Лицемерный. Лицо, однако, это Лёня чувствовал, расплывалось в пьяноватой улыбке.

— Красивая у вас фамилия, — продолжал между тем Василий Лисицын. — Красивая. А главное, правильная. Почти. Славянская. Мудрый человек был ваш отец. Верно понимал марксизмленинизм.

«А он не без юмора», — отметил про себя Лёня, смягчаясь, и снова молча кивнул.

За столом после нескольких рюмок Василий Илларионович, он же Вася, преобразился:

— Вот скажите мне, куда мы идем?

— Куда мы котимся, как говаривал наш знаменитый генерал Книга206, — спьяну ляпнул Лёня.

— Вот именно, куда мы котимся? — подхватил Лисицын. — Захожу я, значит, в туалет в ЦК…

— Вася, рано еще о туалете, — забеспокоилась Светлана.

— В самый раз. Я без пошлости. ЦК, вы представляете, организация серьезная, можно сказать, наиважнейшая. Сакральное место. Как храм. И люди ходят в ЦК непростые. Директора, профессора, академики, работники идеологического фронта, писатели… И вот: стишки на стене. Прямо над толчком. Комуто же понадобилось написать:

«Писать на стенах туалета,

Друзья мои, не мудрено.

Среди гвна мы все поэты.

Среди поэтов мы — гвно»,

— с выражением прочел он. — Ведь рисковали карьерой ради этих стишков…

— У нас, — Светлана работала в горкоме комсомола, — и похлеще пишут. Тоже в туалете.

«Надоело мне в Рязани

Танцевать с тобой кадриль.

Милый, сделай обрезанье

И поедем в Израиль».

— Вот, вот, — подхватил Василий. — А вы говорите «народ».

— И насчет Ленина мода пошла к юбилею207. Представляете, сидят инструктора и соревнуются, кто кого переплюнет. Всякие кровати «Ленин с нами», духи «Запахи Ильича» или там мыло «По Ленинским местам».

«А в соседнем доме сейчас сидит с женой Брежнев и тоже рассказывает анекдоты: «Министр обороны объезжает войска перед парадом. Останавливается перед десантниками. «Здравствуйте, товарищи десантники!», «Здравствуйте, товарищ министр обороны!» Едет дальше. — «Здравствуйте, товарищи танкисты!» — «Здравствуйте, товарищ министр обороны!» — «Здравствуйте, товарищи чекисты!» — Долгое молчание. Потом: «Здравствуйте, здравствуйте…» — припомнил Лёня, но рассказать вслух не решился.

Все хорошо было в тот вечер. Леонид, захмелев, уже не помнил, что Василий сказал вроде бы чтото обидное и что, может быть, именно он виноват был в том, что не разрешили печатать папину книгу и что именно изза него у папы могли начаться неприятности. Напротив. «Какие теплые, приятные люди», — думал он теперь. И уже собрался было уходить, голова чутьчуть кружилась, и в ногах он ощущал легкую неуверенность, когда Василий, то есть Валечкин брат и его почти уже родственник, преподнес ему главный сюрприз.