Идентичность

Леонид не поверил тогда, подумал, что это завихрение, что такого не может быть. Только много позже он прочитал в серьезном научном журнале, что подобное оружие действительно разрабатывали: какойто особенный, психотропный нацизм. Какието гибридные войны…

Ко времени отъезда Иосифа в Израиль Михаила Иосифовича в живых уже не было. В семидесятые он попал в тюрьму, вроде бы за соучастие в контрабанде, хотя ничего так и не сумели доказать — в тюрьме он еще до суда умер от инфаркта.

Лёне на всю жизнь врезался в память разговор за столом. Начал его Голдентуллер. Подняв бокал с красным вином, он провозгласил:

— Жалко, вас не было в Киеве. Егупец всетаки сильно еврейский город. Такой пуримфест мы здесь праздновали в пятьдесят третьем году, вскоре после смерти Амана, когда освободили врачей. Был апрель, холодно, но евреи специально открыли окна и крутили пластинки назло антисемитам. Весь Киев тонул в тот день в еврейских мелодиях. Отовсюду доносились песни Утесова или Горовца, а где и «семь сорок» играли. Антисемитский Киев в тот день превратился в Иерусалим. И в пятьдесят пятом опять пуримфест, когда реабилитировали членов Антифашистского комитета. Нет, вы представляете, расстреляли за антифашизм… Только, сдается мне, самый главный пуримфест впереди. Когда распахнутся двери и фараон нас отпустит.

— Лехаим139, — закончил Голдентуллер. — На следующий год в Иерусалиме.

— Лехаим, — поддержал папа.

16

— Как у вас? — Лёня запомнил, что спрашивала жена Голдентуллера тетя Хася. — У нас тут хуже всего. В институты с пятым пунктом совсем не берут. У соседей парень очень талантливый по математике, олимпиады выигрывал, учителя говорили: вундеркинд — в Киеве никуда не смог поступить. Поехал учиться в Ростовский университет. Вроде в России тоже антисемитизм, но не настолько.

— Да что там, взять хоть медицинский. Тут уже никаких секретов: не физика и не математика. Ракет не делают, — перебил жену Голдентуллер. — У Хаси есть родственница, чудесная девушка, отличница. Три года поступала в Киеве. Резали специально. Пришлось ей ехать поступать в Ташкент к родственникам. Чтобы стать обыкновенным участковым врачом. Без всяких перспектив.

— У нас тоже растет сын, — поддержала мужа Хася Григорьевна. — Еще маленький, только первый класс закончил, а уже голова болит. Чтото с ним будет?

— Его както обозвали жидочком. Так он всех троих отлупил. Нас потом вызывали в школу, — с гордостью похвастался Михаил Иосифович. — Больше не смеют, боятся.

17

Однако самое сильное впечатление у Лёни осталось от посещения маминого племянника Аркадия. Лёня часто потом удивлялся: вроде бы папа всегда был в курсе всех новостей, следил за всем, а тут вроде как сюрприз.

Они вошли, на столе лежала книжка Евтушенко, Лёня стал листать. Он листал, ничего не подозревая, скорее всего, не слышал прежде эту фамилию — Евтушенко. Ничего не слышал — ни про вечера в Политехническом, похожие на митинги, где выступали Евтушенко, Вознесенский, Рождественский… От этих вечеровконцертов и возникло, скорее всего, слово «оттепель», введенное в оборот Эренбургом140. Эренбург его не произнес, — это название его повести, и другое слово: «шестидесятники». Но он не знал ничего — провинциал всетаки, мало что до провинции доносилось…

И вот тут, с его ли легкой руки или нет, жена Аркадия Люба — да, Люба, или Лана, ведь столько лет прошло — заговорила, обращаясь к папе:

— Дядя Гриша, вы читали «Бабий яр» в «Литературной газете»?141 Написал Евтушенко. Сказалтаки правду.

Вот тогда и впечаталась — на всю жизнь — эта фамилия: Евтушенко. И название: «Бабий яр». И слова.

Папа чтото сказал неопределенное, ни «да», ни «нет», ему, очевидно, стало неловко, а Люба принялась декламировать:

«Над Бабьим Яром памятников нет.

Крутой обрыв, как грубое надгробье.

Мне страшно.

Мне сегодня столько лет,

как самому еврейскому народу…

* * *

…Над Бабьим Яром шелест диких трав.

Деревья смотрят грозно,

Посудейски.

Все молча здесь кричит,

И, шапку сняв,

Я чувствую, как медленно седею.

И сам я,

Как сплошной беззвучный крик,

Над тысячами тысяч погребенных.

Я — каждый здесь расстрелянный старик.

Я –

Каждый здесь расстрелянный ребенок.

Ничто во мне

Про это не забудет:

«Интернационал»

Пусть прогремит,

Когда навеки похоронен будет

Последний на земле антисемит.

Еврейской крови нет в крови моей.

Но ненавистен злобой заскорузлой

Я всем антисемитам,

Как еврей,

И потому — я настоящий русский.

В тот день только и говорили о стихотворении Евтушенко и о нем самом. И Лёня узнал, — а может, не все в тот день, может коечто позже — что главного редактора «Литературки» Валерия Косолапова вскоре уволили — за «Бабий Яр», и самого Евтушенко стали травить, и что та же «Литературная газета» вынуждена была опубликовать статью некоего Старикова, обвинявшего Евтушенко в отсутствии интернационализма, а казенный поэт Алексей Марков написал Евтушенко злобное письмо в стихах:

«Какой ты настоящий русский,

Когда забыл про свой народ.

Душа, что брюки, стала узкой.

Пустой. Что лестничный пролет».

И что, главное, сам Хрущев обвинил Евтушенко в политической незрелости и незнании исторических фактов. Что, мол, не одни евреи в «Бабьем Яру» похоронены.

Но, как бы советские антисемиты ни бесновались, стихотворение сразу же перевели на многие языки, а Евтушенко стал чуть ли не всемирно знаменитым. А на месте «Бабьего Яра» попрежнему располагается огромная свалка.

— Я не понимаю, — недоумевал Лёня, — почему они скрывают? Зачем? Ведь не они же расстреливали, а фашисты, немцы. Чем им мешают стихи Евтушенко? Что в них не так?

— В этом нет никакой логики, — улыбнулась Люба. — Абсолютно никакой. Антисемитизм — это чтото звериное, зоологическое… На уровне первобытных инстинктов… Сублимация энергии ненависти…

В тот день Лёня очень остро почувствовал себя евреем.

«Это нас убивали. И никому, никому не было до этого дела. Многие, может быть, радовались. Не все, конечно, но ведь находились... Нелюди…

Это нас ненавидели веками. За что? И меня бы убили, если бы я был там. И папу, и маму, всех».

Да, в тот день он почувствовал, что неотделим от убитых, и от живых тоже. Что какаято мистическая связь существует между ними всеми, и он не может вырваться, не может порвать эту невидимую связь. Когото из евреев он может любить или, наоборот, ненавидеть, но все они нерасторжимо связаны — судьбой, изгойством, гениальностью, историей, несуществующим вечным Богом. Думал ли он именно этими словами, или другими, Леонид давно не помнил — дело заключалось не в словах. Но — существовало чувство общности, может быть, даже чувство любви. К чему, к кому? К общности судьбы? Пожалуй…

Когда через год Лёня получал паспорт, он твердо знал, что — еврей, так что это было вполне прагматичное решение. Просто еврей — в сердце, а в паспорте — русский.

18

Лет до двадцати Лёня был уверен, что притесняют только евреев. Он, конечно, знал, что в республиках первыми секретарями обязательно назначают местных, а вторыми русских — присматривать за аборигенами. Это называлось ленинской национальной политикой. Слышал, что местные, коренные, так называемые национальные кадры, имеют всяческие привилегии в республиках — союзных и автономных, — русские же там — люди второго сорта, после местных, часто спаянных в тесные кланы. Зато русским положен был реванш в России, в Москве, в ЦК, в КГБ и армии. А евреи, выходило в советском ранжире — только третьего сорта. Евреям полуофициально был поставлен потолок. Еврей мог заведовать кафедрой, но не в самых элитных институтах, и никогда — быть ректором; главным инженером, но не директором завода. И уже совсем редко избирали евреев в Академию наук или принимали в Союз писателей. Впрочем, не избирали, не принимали, но всетаки были, особенно старые, избранные и принятые давно, заслуженныеперезаслуженные. Были физики — участники атомного проекта, но вот новых не брали; с каждым годом продвинуться становилось все трудней и трудней. И уже совсем не было и быть не могло евреев — в КГБ, в ЦК и в правительстве. Кроме одного — по процентной норме — вечного Дымшица142.

Иногда, правда, случались анекдоты. После третьего курса Лёня состоял в Совете молодых ученых. И там же, в Совете, числилась Таня Нордман — он уже давно не помнит точно, но вроде бы Таня — очень приятная девушка. По фамилии Лёня был уверен, что еврейка, и даже подумывал, не стоит ли завязать с ней тесную дружбу.

— Ты знаешь, кто ее отец? — спросил както Дима Дворников, председатель Совета.

— Нет. А кто?

— Председатель краевого КГБ.

«Еврей и председатель КГБ?» — в этом было чтото невероятное, невозможное, что начисто опровергало все его представления.

— Неужели еврей?

— Ты что? — Дима покрутил пальцем у виска. — Совсем рехнулся? Латыш. Во время войны возглавлял штаб партизанского движения в Белоруссии.

— Но вроде латыши с Советской властью тоже не очень? Не лучше евреев.

— А красные латышские стрелки?143. Как видишь, латышу можно. А было время, в ЧК, куда ни плюнь, везде евреи, — Лёня не понял, что этим хотел сказать Дима: просто сообщал факт или тайно злорадствовал.

Вообщето, Лёня много чего знал. Например, про сталинские депортации некоторых кавказских народов. Не только кавказских, но и крымских татар, и калмыков, что жили на границе Ставрополья. При Хрущеве депортированные народы возвратились назад. Както с родителями вместе в поезде Лёня встретил эшелон возвращенцев. Они, словно специально для всеобщего обозрения, располагались на огромных открытых платформах: мужчины в папахах, женщины в платках, скот в загонах, кудахчущие куры, чумазые громкоголосые дети, писающий мальчик на самом краю платформы — все напоминало гигантский библейский ковчег и одновременно исход из Египта.

Доходили слухи, будто в Грозном происходили массовые демонстрации и митинги русских, протестовавших против возвращения чеченцев, будто бы там громили горком и обком и что русские женщины ходили по вагонам проезжавшего поезда «БакуМосква»: просили пассажиров рассказывать в России, что в Грозном вернувшиеся чеченцы режут русских144, и что началось массовое бегство русских из Грозного. Русские люди словно предчувствовали свою судьбу и судьбы своих детей.

А еще — это Лёня хорошо запомнил — в пятьдесят шестом, вскоре после Двадцатого съезда, он тогда был в третьем классе, разразилось восстание в Тбилиси145. Сосед шепотом рассказывал, что демонстранты несли портреты Сталина, Молотова и Ворошилова, а портреты Хрущева разбивали и жгли. И что вроде бы хотели отправить телеграмму Молотову, но из Центрального телеграфа стали стрелять. Будто бы из пулемета. И что много людей убито. И еще: почемуто стреляли по поезду, вроде бы в русских и что поезд с ранеными мчался без остановок до самой станции Кавказской…

Да, если напрячься и припомнить, Лёня много чего слышал и знал, и про Новочеркасск146 тоже, разве что о депортации немцев и корейцев просветился значительно позже, но — слеп был, и все вокруг были слепые, не догадывались, что империя смертельно больна. Да и не подозревали, что — империя.

Наверное, поэтому он был уверен, что притесняют одних евреев. Остальные равны. Между остальными дружба. С другими народами отдельные эксцессы, межнациональные распри, злоупотребления, пережитки, перегибы, мелочи, а антисемитизм — государственная политика. Лёня помнил, как папа переживал, когда в горком не взяли Вайнштейна — изза антисемитизма…

Да, он был уверен, что притесняют только евреев. И вдруг…

В то время он учился курсе на четвертом. Поступить в провинциальный мединститут ему, отличнику, к тому же сыну заведующего кафедрой, не составило никакого труда. Он, правда, не в мединститут хотел, а в МГИМО или в МГУ на философский, но папа напугал Лёню, что в МГИМО будут сплошные проверки, не дай бог откроется его еврейство, и что в МГИМО евреев не берут с самого первого дня по тайной инструкции Сталина от тридцать девятого года, когда вспыхнула недолгая, но бурная любовь с Гитлером. «МГИМО открыли во время войны, страна готовилась стать мировой державой, — рассказывал папа, — но инструкция продолжала существовать и действует до сих пор, будто не с Гитлером воевали, а наоборот, были с ним в тесном союзе. Много лет ее никто не видел, эту инструкцию, но продолжают неукоснительно соблюдать. А что касается философии, то ее нет давно, одно начетничество и ложь. Я страдал всю жизнь, старался извлечь хоть чтото живое из этой теории, и всякий раз за это живое меня били. Мне в свое время никто не подсказал вовремя, но тебя я обязан предупредить. И я тебе запрещаю! Слышишь? Запрещаю!»

Как раз в то время папа писал свою книгу и сильно нервничал, потому что очень не вовремя сняли Хрущева. Папа Никиту не любил: «малограмотный болтун», «хам и прожектер», но этито, новые, обещали быть еще хуже. Сталинисты… Доклад на пленуме делал Суслов — тот самый, которому, по дошедшим до папы слухам, Сталин поручил руководить депортацией евреев…

Так вот, Лёня окончил третий курс или четвертый, когда случился этот анекдот. Евреи вдруг оказались в привилегированном положении. Евреев в институт принимали, а армян и грузин — нет. А все оттого, что ктото в крайкоме, не разобравшись, возмутился, что едут поступать в Россию, хотят задаром, не платить большие взятки в своих республиках. Цеховики проклятые…

Отчасти все действительно было так. Доходили слухи, что в Тбилисский мединститут принимают строго сто человек: всех, кроме самых блатных, цековских деток и обкомовских, за огромные взятки. Между тем юноши и девушки из Грузии учились по всему Союзу. Это было очень выгодно — работать там врачом. Потому что врачам принято было давать огромные взятки. Рассказывали, что в этой солнечной республике хирурги часто не начинали даже экстренные операции, пока им не принесут многосотенную, а то и тысячную благодарность147. От этих поборов многие ехали лечиться в другие республики. Там с них тоже брали взятки — знали, что грузины выгодные пациенты, — но совсем другие деньги, в несколько раз меньше.

Все так, но при чем тут абитуриенты? А главное, в крае было очень много местных грузин и особенно армян. Вот онито и попали под раздачу.

Слух, что грузин и армян в этом году не будут принимать в институт, неисповедимым образом распространился очень быстро. Абитуриентов из Закавказья как ветром сдуло. Так что Боря Копелян, кудрявый брюнет, которого в том же году идиотскими вопросами срезали в Бауманке148, тотчас сориентировался на экзамене по своей любимой физике и сказал:

— Товарищ преподаватель, вы немного ошиблись. Я хоть и кудрявый, и брюнет, но еврей, а не армянин. Копелян, вы можете уточнить, еврейская фамилия. Даже известный артист есть в Ленинграде.

Как ни странно, Борино хамство возымело действие. Он получил «отлично» и прошел в институт.

Этот анекдот долго потом смаковали в еврейских кругах, да и не только в еврейских, так что через много лет Леониду пришлось услышать про этот случай в Москве, одновременно с другим, тоже вошедшим в анналы институтской истории. Тот случай, второй, произошел, когда Лёня заканчивал институт: на выпускном вечере ведущий Саша Хожаинов под гомерический смех зала вручил солдафонам с военной кафедры копию картины Ивана Шишкина «Дубовая роща». И еще Лёня запомнил, как профессор Соболь както в гостях говорил папе:

— Вы посмотрите, что делается. В Бауманское училище Копеляна не взяли, как еврея. А тут, наоборот, потому что еврей.

— Не обольщайтесь, — серьезно отвечал папа. — Смешно, конечно. Но вся наша жизнь здесь — один нескончаемый трагический анекдот.

…Пожалуй, именно случай с Борей Копеляном открыл Лёне глаза. Он начал догадываться, что Советский Союз — больной организм и что антисемитизм — только надводная часть айсберга. Тем более что почти в это же время до Ставрополя докатились слухи о волнениях в Абхазии.

— Большому землетрясению обычно предшествуют малые, — сказал тогда папа. — Когданибудь все обрушится. Но я не доживу. И слава Богу. А ты — не знаю…

19

В тот год сразу два события наползли друг на друга. Шестидневная война и папина книга.

20

Шестидневная война… В девяносто восьмом, к пятидесятилетию Израиля, Леонид Вишневецкий поехал проведать детей. Вдвоем с Олечкой они отправились на несколько дней на Красное море в Эйлат. В Эйлате, едва приехали, Олечка встретила старую знакомую по МГУ и та так живописала прелести отдыха на Синае, что тотчас соблазнила Олечку. Леонид не знал, что это такое, Синай — помнил только, что по Синайскому полуострову несколько тысяч лет назад в течение сорока тяжких лет бродили евреи, бежавшие из Египта, а потому легко согласился.

Сразу после пограничного пункта — запомнились очень светлокожий египетский офицер в сияющем белом мундире и рядом с ним солдатнегр, нубиец, догадался Леонид, вспомнив древнюю историю — началась пустыня. Это была коричневатосерая, выжженная солнцем, коегде покрытая редким сухим кустарником и колючкой каменистая земля. Впрочем, через несколько минут уже ничего нельзя было разглядеть — автомобиль со всех сторон окружал непроницаемый, удушливый столб пыли.

Пылевое облако рассеялось через полчаса — достигли оазиса у моря: это были несколько убогих строений. На одном, под навесом — Леониду показалось, что это обыкновенное возвышение вроде рыночного, за которым обычно торгуют, — величественно сидели, поджав под себя ноги, несколько стариков, по всей видимости, бедуинов, но больше похожих на наших узбеков, чем на тех бедуинов, мелких, грязных, шумных, которых Леонид встречал в Израиле и в Египте. Напротив — облицованный цементом серый куб, где одновременно размещались туалеты и душевые кабины, и все… Вокруг были только песок и море, в котором купалось заходящее солнце.

«Гостиница», или «номер», представляла собой несколько скрепленных между собой стоячих плетней на примятом песке, без дверей и без крыши. В «комнате» величиной два на два метра прямо на песке лежал тонюсенький рваный матрас.

— И это все? — растерялся Леонид. Сопровождавший их бой сделал непонимающее лицо. — Хотя бы принесите подушку, — попросил Леонид. Бой кивнул. Леонид втащил в эту — он не знал, как это назвать — комнату, камеру, номер — свой дорогой чемодан.

«Далеко отойдешь — украдут. И где держать деньги? Мало ли, кто тут отдыхает».

Дочка со знакомой отошли кудато купаться. Он остался один. В несколько минут стемнело, Леонид едва не заблудился среди таких же «номеров» и, не раздеваясь, лег спать.

Проснулся он утром, солнце уже взошло высоко, день обещал быть беспощадно жарким. На берегу, у самой кромки воды, он увидел цаплю, похожую на древнеегипетскую — изображения похожей птицы Леонид видел в какойто книге в окружении иероглифов. Кажется, в виде цапли изображена была какаято богиня…

Следовало побыстрее позавтракать и убегать отсюда — он не представлял, где можно будет спрятаться днем от палящего синайского солнца среди бесконечных песков.

Вчерашние старцы все так же сидели на прежнем месте, словно за плечами у них висела вечность. Восток…

Там же на возвышении стояли тарелки с завтраком — обыкновенный салат из неровно нарезанных помидоров и огурцов, посыпанных очень крупной солью и граненые стаканы с кофе с молоком. Кофе был странный, похожий на больничный, с кусками пенки, так что Леонид выпил его через силу.

Видя растерянность и недовольство отца, Оля не возражала, и они попросили отвезти их обратно — в Эйлат, к цивилизации, в нормальный отель. Вскоре появился бедуин с автомобилем.

— Я возьму с собой сестру, мне нужно отвезти ее в женскую консультацию, — сообщил он.

— Хорошо, — согласился Леонид.

Через несколько минут тряски и пыли, такой же непроницаемой, как вчера, приехали в женскую консультацию. Это был серый одноэтажный домкуб среди пустыни. По крайней мере, Леонид никаких других строений не заметил поблизости, кроме стоявшего рядом навеса, под которым сидела нескончаемая очередь таких же, как сестра бедуина, закутанных в черное, без лиц, только глаза и животы, олицетворяющих неистощимое восточное плодородие женщин.

«Здесь время остановилось, — подумал Леонид. — Тысячи лет они только и делают, что рожают и плавятся на солнце».

— Как называется это место? — спросил он у бедуина.

— Нувейба, — бедуин неопределенно махнул рукой в ту сторону, где стояло в зените солнце.

Нет, это название — Нувейба, Леонид не слышал раньше. Он помнил другие имена городов: ЭльАриш, ЭльКатара и Шарм ЭльШейх, а еще раньше, в пятьдесят шестом — Суэц и ПортСаид. Это ведь на этой земле, среди безводной, почти мертвой пустыни, израильские танки рвали на части, окружали, уничтожали и брали в плен бежавшую в панике египетскую армию…

21

С мая шестьдесят седьмого года папа и Лёня каждый день напряженно, сквозь шум и треск, а иногда и сквозь частые, похожие на удары молота о наковальню, звуки глушилки вслушивались в передачи «Голоса Америки», «Свободы», «Голоса Израиля», «Би Би Си», редко — «Немецкой волны». На Ближнем Востоке шло к большой войне. Вокруг крошечного Израиля все теснее затягивалась удавка. Арабские армии одна за другой выдвигались на передовые позиции: египтяне, сирийцы, иорданцы. На помощь к ним прибывали войска из Ирака, Алжира и других арабских стран. В середине мая президент Египта Насер потребовал вывести войска безопасности ООН с линии прекращения огня, с Синая. Это могло означать только одно: войну. Через несколько дней египтяне разместили гарнизон в Шарм ЭльШейхе и объявили о блокаде Тиранского пролива, перекрыв израильским кораблям выход в Красное море и в Индийский океан. По этому случаю Насер торжественно заявил: «Если Израиль хочет войны — Ахлан ваСахлан»149.

В те дни каждодневно радиоголоса доносили то громкие похвальбы арабского радио, то заявления Хафеза Асада, сирийского министра обороны и будущего президентадиктатора, то громкие, кровожадные выступления египетского лидера Насера. «Если разразится война, она будет тотальной и ее цель — уничтожение Израиля», — заявил Насер в конце мая, а еще через несколько дней пообещал «сбросить евреев в море, уничтожив их как нацию».

В эти трагические дни израильский министр иностранных дел Абба Эбан совершает отчаянный визит к главным на тот момент союзникам Израиля: в Париж и Вашингтон. Но и Шарль де Голль, и Линдон Джонсон призывают Израиль проявлять сдержанность. А в это самое время Советский Союз заявляет, что в случае, если Израиль начнет войну, он вмешается на стороне вооруженных им арабов. Евреи оказались почти так же одиноки, как во время Холокоста.

Ни папа, ни Лёня не могли знать тогда — это откроется лишь много позже, — что еще в апреле неофициально, а 13 мая в письменной форме правительство СССР передало египтянам официальное уведомление о том, что Израиль готовит нападение на Сирию, сконцентрировав свои войска на северной границе — тем самым Советский Союз фактически подталкивал Египет к войне. Не только подталкивал — советские спецы находились непосредственно в египетской и сирийской армиях, в Египет и Сирию продолжало поступать советское оружие. А много лет спустя, уже в новое время, Леонид прочитал, кажется у Георгия Арбатова150, — уезжая у Израиль, большую часть книг он оставил в квартире на Кутузовском и не мог проверить, — будто и планы арабского наступления разрабатывали в советском генштабе. Спесивые генералымилитаристы уверены были в своей непогрешимости и в своем превосходстве. Они планировали долгую позиционную войну и высадку советского десанта, которая все должна была решить — и пришли в ярость, когда события стали развиваться не так. Совсем не так…

22

Пятого июня, когда неискушенным людям казалось, что положение Израиля почти безнадежно — оставалось только уповать на чудо и на не очень храбрых американцев, — израильские самолеты, не замеченные ничьими радарами, совершив полет над Средиземным морем, с севера и с северозапада, а не с востока, как ожидали египтяне, обрушили на египетские аэродромы смертоносный бомбовый груз. Было ровно 7:45, время пересменки, когда египетские летчики завтракали в столовых и когда в небе у беспечных египтян не оказалось даже патрульных самолетов. В считанные часы израильская авиация уничтожила более трехсот египетских самолетов, поставленных из СССР, а к вечеру того же дня, и две трети сирийских, добившись полного господства в воздухе.