Идентичность

Лишившись прикрытия сверху, видимые в пустыне как на ладони, египетские сухопутные войска под натиском израильских дивизий почти сразу дрогнули, а на второй день обратились в беспорядочное, паническое бегство. Всего четыре дня потребовалось израильтянам, чтобы дойти до Суэцкого канала. Дорога на Каир оказалась свободна. Египетские войска, застрявшие на Синае, тысячами сдавались в плен, сотни и тысячи солдат, оставленных своими офицерами, толпами брели через пустыню и умирали от жажды, сотни танков, брошенных экипажами, достались израильтянам.

В те же дни израильские войска освободили Иерусалим и вошли в Старый город, где сотни солдат пали на колени у великой еврейской святыни — Стены плача, перед которой иорданцы устроили грандиозную свалку. И взвился над святой, древней Стеной белосиний, со звездой Давида, флаг, и протрубил вечный еврейский шофар151. И солдаты плакали от счастья…

На пятый и шестой дни войны, перебросив часть сил с Синая, израильтяне далеко отбросили сирийцев, заняли Голанские высоты и вошли в Кунейтру. Так же, как на Каир, путь на Дамаск был открыт. До сирийской столицы оставалось несколько десятков километров. Но израильтяне вынуждены были остановиться. Советский Союз объявил, что, если Израиль не прекратит военные действия, он «не остановится перед принятием мер военного характера».

Ярость советского руководства от этой победы Израиля была так велика, что Советский Союз, а за ним и все странысателлиты, кроме фрондирующей Румынии, объявили о разрыве дипломатических отношений с Израилем.

23

Они — не смирились с этим поражением. Ни опозорившиеся арабы, ни советский коллективный диктатор. Ненависть и злоба — чувства не проходящие…

Через шесть лет в праздник йомкипур началась новая арабоизраильская война, она так и называлась, «Судного дня». На сей раз эффект внезапности использовали арабы, но снова проиграли. Война Судного дня продлилась втрое дольше Шестидневной, победа досталась Израилю нелегко, большой кровью и, что называется, «по очкам». От нового разгрома Египет и Сирию спас Советский Союз. Он же, Советский Союз, и вооружил заново своих арабских едва ли союзников, но протеже, оторвав миллиарды рублей у рязанских и тверских, отнюдь не слишком богатых мужиков. И снова, как и в прошлый раз, Советский Союз вмешался в конфликт, направив группу кораблей с десантом в ПортСаид152. И снова мир, как в дни Карибского кризиса, оказался у грани ядерной катастрофы153.

«Однако зачем они снова вооружали арабов и грозились послать войска? — вспоминая, в который раз размышлял Леонид Вишневецкий. — Ради чего? Из противостояния с Америкой? Или из непонятной, ненормальной, патологической ненависти к Израилю и евреям?»

Если это была геополитика, то совершенно иррациональная, безнадежная геополитика. Это стало ясно вскоре после войны Судного дня, когда состоялись исторический визит Анвара Садата в Иерусалим154 и переговоры в КэмпДэвиде155. А вслед за тем Анвар Садат повернулся спиной к СССР и Египет на десятилетия стал главным клиентом США на Ближнем Востоке. А деньги за советское оружие так и не вернул.

Между тем советское руководство почти до самого конца продолжало ненавидеть Израиль и бороться с сионизмом. Борьба с сионизмом, то есть с Израилем, все больше превращалась во всемирный позывной, в не слишком тайный опознавательный знак новых антисемитов, в идею фикс…

24

Приезжая в ТельАвив — еще в то время, когда жили в Москве — Леонид любил с Валечкой, а иногда и сам, гулять вдоль моря по набережной Айяркон. С одной стороны, за широким песчаным пляжем, где всегда было много народа, ласково плескалось море — бесконечное, вечное, которое видело и корабли Хирама156, привозившие огромные кедры на строительство Первого Храма, и шхуны римлян и византийцев, на которых евреи покидали родину, и быстрые лодки пиратов, и флот сеявших смерть крестоносцев, и турецкие фелюги, и корабли Наполеона, высадившегося в Акко, и английские дредноуты, преграждавшие путь возвращавшимся из галута157 евреям, и истерзанные, израненные временем и штормами старые посудины, перевозившие в Страну выживших в катастрофу из разоренной, лежавшей в руинах Европы, а по другую сторону набережной выстроились новенькие, с иголочки, блистающие роскошью красавцыотели — по вечерам там играла музыка и прохаживались породистые, уверенные в себе мужчины во фраках и дамы в вечерних платьях, цвет Уоллстрит и лондонского Сити, приехавшие почтить родину предков, и свою, где бы они ни жили.

На набережной почти нет скамеек, зато каждое утро ктото приносит и ставит у парапета пластиковые стулья и кресла.

Леонид Вишневецкий, отыскав свободное местечко, любил устроиться в тени и смотреть на море — шепот прибоя не долетал до него, он различал лишь пенные барашки волн, зато здесь очень хорошо было размышлять.

Отчего они так ненавидели еврейское государство? Почему так рьяно стояли за арабов? За симпатизировавшего Гитлеру Насера? За племянника муфтиягитлеровца АльХусейни158? Юдофобство?! Но едва ли только юдофобство.

Леонид никогда не мог понять. В советской политике не было видимой логики. Чтото ненормальное, болезненное, чрезмерное. Мечтали, что Египет и Сирия примут и х социализм? Станут загонять крестьян в колхозы? Или — любой ценой уязвить Америку? Наверное, но не только, чтото нутряное, глубинное. Подсознательные комплексы. Тут психоанализ требуется, Фрейд…

…Борьба с сионизмом… Чем больше о н и проваливались, чем пустее становились полки, чем меньше оставалось веры в коммунизм, тем более рьяно боролись о н и

с сионизмом. Оказалось, выгодное дело. Возникло целое антисионистское лобби: пропагандисты, военные, бесталанные ученые, журналисты, писатели. На борьбе с сионизмом стали делать карьеры, диссертации и деньги… Писаки… Юрий Иванов из ЦК159, Евсеев160, Бегун161… Бегуна даже в аппарате ЦК хотели завернуть, но нашлись покровители… Машеров… Русская партия в Политбюро162… Русское движение писателей163…

…Страшная партийная тайна. Больше, чем деньги партии в швейцарских банках. Больше, чем сотрудничество Ленина с врагом, а ведь он был агентом германского влияния… Но главная тайна — в другом… Ленин, и х все, красный идол — и вдруг на четверть еврей. Вездесущая Мариэтта Шагинян раскопала деда Бланка… Доктор Бланк164… Еврей, хоть и крещеный… Тотчас злорадно растеклось по всей Москве… «Внук еврея и калмыцкой рабыни», — но это уже в новое время.

История знает немало анекдотов. Както Сталин пригрозил Крупской, что если она не перестанет возражать против генеральной линии партии, то есть против его, Сталина, линии, партия вместо нее назначит женой покойного Ленина Стасову165. Та не станет возражать, она понимает партийную дисциплину… Партия все может… Ей одинаково подвластны и будущее, и прошлое…

«И тут партийная линия, — усмехнулся Леонид. — Назначат русскую невыразительную Стасову, а не действительную любовницу с еврейской фамилией, соблазнительнейшую Арманд».166

Но не только Ленин. И Андропов тоже. Еще одна страшная кремлевская тайна. Они так боролись с сионизмом, а тут… Вроде бы фамилия матери Флекенштейн. То ли приемная дочь, то ли этническая еврейка. Но воспитывалась в еврейской семье. И с отцом вроде не чисто. Какие же должны были быть комплексы. Из таких, затравленных, и выходят Торквемады167.

А жена Брежнева. Хотя едва ли. Дети — оба — любили выпить. Однако то ли во Франции, то ли в Америке встречали с плакатами: «Виктория! Отпусти свой народ!». Она, правда, решительно открещивалась… Жене генсека не пристало быть еврейкой… Парадоксальные игры для верных ленинцевинтернационалистов.

Пожалуй, не только юдофобство. Не доверяли оттого, что евреи любили Израиль. Что другие евреи, с такими же фамилиями, жили в США. Как же… Только их любить. Они издевались, но требовали в ответ любви. Они же коммунизм строили. Не для себя одних, для всего человечества. Избранные. Особенные. Ради всеобщего счастья… Не догадывались, кто есть на самом деле… Они всегда не просто так — из любви к прогрессивному человечеству расстреливали из орудий Будапешт, давили танками Прагу… Они — старшие. Главные. Носители истины…

Ктото написал, кажется, в «Вехах», что их любовь очень быстро обращается в ненависть. Так и вышло. Их интернационализм очень скоро превратился в шовинизм. Потому что не могут малые народы верить так же, как большой. Тут, пожалуй, юдофоб Шафаревич прав: у малого народа — своя культура, своя история, свой язык, свои предки… И даже если он все потерял, все забыл, остается чтото ещё, мистическое, тайное… Голос крови… Родители, последние оставшиеся слова…

Леонид Вишневецкий изредка вспоминал как в детстве, когда он болел и ему было плохо, мама прижимала теплую руку ко лбу и шептала: «Вэйтэки з’мир». И он догадывался, что это значило «боже мой». И отчегото ему становилось лучше. И это хотели отнять? Детство, маму. Чтобы он все забыл. Ненавидели Израиль за то, что евреи считали его родиной? Что в Израиле строили иной социализм, не сталинский, что пошли не и х путем? За то, что мыслили иначе? А они не терпели инакомыслия…

Уже в другое время, когда Грузия использовала израильские беспилотники, дроны, Россия обиделась, хотя никто ничего не нарушал, никакое международное право. Просто потому, что Грузия — маленькая, и Израиль маленький, а Россия — большая…

А простые люди? Одно время Леонид подрабатывал в хозрасчетной поликлинике, и вместе с ним работала медсестра, Анна Ильинична, очень даже сердечная, разговорчивая женщина. Любила похвастаться, как хорошо они с мужем жили в Египте. При Насере он служил военным советником. Рассказывала, сколько накупила она ткани для гардин, сколько шелка, тюля, дешевого золота. Египет казался Эльдорадо — в Союзе везде стояли очереди, дефицит. А главное, что привезли много чеков для «Березки». О тряпках она могла говорить часами, а что муж ее готовил Египет к войне с Израилем, это не приходило ей в голову. Вернее, было безразлично.

Или полковник, летчик, тоже служивший в Египте военным советником. Скорее всего, между двух войн, но может и воевал, о Египте они не говорили. Полковник был на редкость гостеприимный, доброжелательный и веселый человек, что называется, рубахапарень. Жена полковника помогла Леониду устроиться совместителем в хозрасчетную поликлинику — в советское время это было очень хлебное место. И Леонид ходил ее благодарить с Валечкой.

С полковником они пили водку, жарили шашлыки, и еще полковник очень здорово пел и играл на гитаре. Судя по всему, и он привез из Египта немало чеков…

Да что чужие. Валечкины родственники ездили на работу в Сирию уже в новое время, в девяностые, когда Россия лежала в руинах. Дома работы не было, и муж Валечкиной двоюродной сестры Светы, инженер, завербовался в Сирию трудиться на военном заводе. Делали там какието детали для ракет, чтобы доставлять ОВ168 — Леонид не вдавался в подробности, он мало в этом понимал. Зато запомнил, что платили по несколько тысяч долларов в месяц.

Когда настало время ехать домой, Светина мама иззвонилась: просила встретить в Шереметьево, мол, они не знают Москву, очень много вещей и ночевать им негде. Вещей и в самом деле оказалось дико много: чемоданы, огромные клетчатые сумки — с такими тогда ездили челноки, — большущие баулы, просто узлы — Света все, что можно, везла из Сирии. Опять же портьерные ткани, обувь, золото, какието шмотки на продажу, так что едва разместились в немаленьком «БМВ».

Потом, когда Валечка потчевала их пирогами и они хвастались, показывали вещи — хоть чтото для приличия подарить не приходило им в голову, — Леонида сильно подмывало сказать: «Вы ведь работали на наших врагов. Дети собираются в Израиль, и мы с Валечкой тоже поедем — на встречу с вашими ракетами. А вы все деньги, все тряпки…»

Но он промолчал. Да и что с них взять — не евреи. Что им Израиль? Мещане, как когдато говорили. Когдато Валечкины родственники — другие — очень помогли Леониду. Приходилось терпеть.

25

После шестидневной войны началась не только новая история государства Израиль, в течение нескольких дней превратившегося в региональную сверхдержаву, но и новая история советских евреев169. Блистательная победа на Ближнем Востоке вызвала небывалую эйфорию и гордость у сотен тысяч людей, тайно слушавших радиоголоса и — не верующих, но скрытно молившихся за своих солдат, за еврейских мальчиков и все больше ненавидевших чужую, враждебную им, скудоумную власть — в СССР начался подъем еврейского движения. Сначала сотни, а потом и тысячи людей стали добиваться права на выезд в Израиль. Параллельно росло и ширилось движение отказников170. В больших городах, где было много евреев — в Москве, Ленинграде, Риге, Одессе, Тбилиси, Киеве — возникли кружки по изучению иврита, ульпаны171, самые смелые выходили на демонстрации, писали письма в ООН, еврейское движение взаимодействовало с почти параллельно возникшим движением диссидентов, с хельсинкскими группами172, издавали самиздатовские журналы173, проводили конференции174, спорили между собой «политики» и «культурники»175 — «евреи молчания»176 превращались в «евреев надежды»177.

В то время Леонид жил в провинции, где евреев было мало, да и те — солидные, осторожные люди: профессора, институтские преподаватели, врачи, учителя, инженеры. О еврейском движении, об отъезжающих, он слушал только по радиоголосам, да изредка, пока папа был жив, узнавал от него о закрытых письмах ЦК и от соседа Гольдмана. Тот переживал, что изза начавшейся еврейской эмиграции его могут выгнать из Крайисполкома. Сам же Лёня учился и занят был собственными делами, да и потом в Москве, в аспирантуре, он жил в другом мире, не еврейском. Далеко. Он переживал и симпатизировал отказникам, но долгое время никак с ними не пересекался. Одним словом, Бог его хранил, а может наоборот, за чтото наказывал. На землю обетованную предназначен ему был иной путь, кружной, долгий…

26

Коечто особенное, удивившее его, Лёня запомнил из того времени — на всю жизнь. Радиорассказ про студента Казакова; он ведь и сам был в то время студентом. Но тот, Казаков, через несколько дней после победы, 13 июня, подал заявление в ОВИР об отказе от советского гражданства и о желании выехать в Израиль. Не получив ответа, неугомонный Казаков обратился в Верховный Совет. И опять — тишина. Но он писал и писал, в том числе генсеку ООН и — двух лет не прошло, как свершилось чудо: словно Чермное море178 расступилось — красные фараоны, ненавистники Израиля, отпустили Казакова. Именно в то время, кажется, услышал Леонид по «Голосу Америки» цитату из Виктора Некрасова о том, что система дряхлеет.

Да, система не была больше столь твердокаменной, как прежде. Леонид уже на три четверти жил в Москве, был март 1971 года, когда узнал про коллективную голодовку сразу ста пятидесяти евреев, приехавших из девяти городов. Они заняли приемную Президиума Верховного Совета в самом центре Москвы и требовали пересмотреть их дела и дать разрешение на выезд. Леонид специально ходил на угол Маркса и Калининского проспекта: посмотреть, а может и пожать комунибудь руку — Москва была Леониду еще внове, и он любил гулять пешком, он еще чувствовал себя покорителем столицы полумира, — но снаружи ничего не было видно, только стояли милиция и люди в штатском. «Так и империя, — думал он сейчас, — снаружи казалась крепка и монолитна».

И все же — система дряхлела: на второй день голодовки приехал министр внутренних дел Щелоков, самый либеральный из н и х, тот самый, который «прославится» позже благодаря Андропову и пустит себе пулю в висок179 — царедворец пообещал пересмотреть все дела. То был редкий случай, когда они сдержали обещание. Через два месяца почти всем разрешили уехать.

Вслед за этой грандиозной демонстрациейголодовкой состоялись новые — на Центральном телеграфе. Сначала двадцати пяти евреев из Литвы, а через месяц — тридцати двух из Грузии180. А дальше — Киев. В Бабьем Яре, «над которым памятников нет, но лишь сплошной беззвучный крик», в траурный день разрушения Храма 9го ава181 голодали уже киевские евреи. Требование было все то же: разрешить выезд в Израиль. Но, пожалуй, самое главное, что запомнилось из тех дней — самолетное дело182. Трагическая, безнадежная, почти безумная попытка захватить самолет — в то время угоны стали входить в моду183 — и встречная хитроумная провокация властей. Власти, органы все знали, но позволили разыграться трагедии, чтобы потом судить, приговорить к смертной казни184. И вслед за этим судом, над «самолетчиками», покатились по стране показательные процессы185, напомнившие «дела» ЕАК и врачей. То был очередной пик антисемитизма: месть не отдельных людей, но — системы. И ответно, громко — Брюссельская конференция еврейских общин в семьдесят первом186…

27

Папа оказался идеалистом. Он был очень умный, все знал, все понимал — не хуже, чем Эренбург, книгу187 которого папа несколько раз перечитывал, с которым както встречался и даже обсуждал возможное будущее и природу сталинизма, а все равно оказался идеалистом, романтиком. Оттепель вскружила ему голову, Двадцатый съезд. Папа, видно, как ни странно, но все еще верил в социализм… С молодости верил. Потому и пошел на философский. Читал запрещенные книги: Чаянова188, Бухарина, Каутского189, Троцкого, Бердяева, Преображенского190 — пытался определить, где была совершена роковая ошибка. Но больше, наверное, размышлял. У папы было очень важное преимущество: он собственными глазами видел НЭП, голодомор на Украине, индустриализацию, плоды коллективизации, сталинскую политику. Он очень хорошо понимал с и с т е м у, знал ее слабые места, но просчитался. Наверное, просто потому, что очень хотел верить…

…Папа слишком долго писал свою книгу. Не раз начинал и бросал. Скорее всего, папа догадывался, чем эта книга может закончиться. Так долго не решался, собирался, думал, писал проходные статьи, что пропустил момент. А может, хорошего момента никогда и не было. Закончил как раз после Праги, когда советские танки раздавили надежду, когда реформам послали стопсигнал и провозгласили доктрину Брежнева191.

Лёня помнил, как папа радовался «Ивану Денисовичу»192 и переживал изза Синявского и Даниэля193. Лишь много позже он догадался: папа не только изза них переживал — Синявский и Даниэль служили барометром; папа на себя их примерял. Когда начался процесс, он понял: опоздал. У Солженицына был один шанс из тысячи, он чудом состоялся.

В шестьдесят пятом, кажется, папа ездил в Харьков к Либерману194, обсуждал реформу. Вот тогда он, вероятно, и решился. Все уже было выношено, созрелоперезрело.

Много позже — папы давно не было в живых — Леонид попытался разобраться, что за косыгинская реформа, придуманная Либерманом. В тонкостях он, конечно, так и не разобрался — не экономист, да и терпения не хватило, — но главное понял. Экономика социализма — системато выдуманная, умозрительная — не выработала стимулов для инноваций, для повышения производительности труда. Директора предприятий вместо того, чтобы расширять производство, стремились занизить план. Так вот, это была попытка внедрить в плановую экономику какието рыночные начала. Не до конца, система оставалась незыблемой, частная собственность попрежнему находилась под запретом, но хоть чтото. Дать больше самостоятельности предприятиям, уменьшить число показателей, сделать более гибким ценообразование. А заодно отменить хрущевские совнархозы, выстроив отраслевую вертикаль. Словом, изменить коечто, мало что меняя в принципе. Децентрализовать, сохранив централизм, то есть командноадминистративную систему. Выходила весьма ограниченная реформа, но и она позволила сделать рывок. Восьмая пятилетка оказалась самой удачной. Однако реформу свернули. Тут все сошлось: сопротивление системы, раскол в научном сообществе, ревность к Косыгину Брежнева, военные расходы — онито и задушили негибкую советскую экономику, — а может, пражская весна. Ортодоксы испугались и решили: никаких реформ.

Пятнадцать лет спустя Горбачев попытался использовать опыт косыгинской реформы, но оказалось поздно, да и начал он не с того конца. Показал себя неподготовленным человеком. Выходило, что агония советской системы началась в семидесятом году. А может, и раньше, со смертью Сталина. Никакой альтернативы командноадминистративной системе не нашли. Да и искалито не очень. Сталин умер, ослабел страх — и система развалилась.

Так вот, папа вознамерился придумать политические подпорки либермановскокосыгинской реформе. Нет, никогда папа так не говорил, но, наверное, думал. Хотел реформировать социализм. А может, лукавил. Надеялся, «только бы начать, а там пойдет. Процесс о н и не остановят». Изучал роль западных профсоюзов, опыт шведских социалдемократов. Отшельник, читавший на немецком по ночам привезенные оттуда книги, слушавший радиоголоса.

В сущности, десятилетием с лишним позже Чубайс и Гайдар делали почти то же: собирались, изучали чужой опыт, готовились к часу Ч195. Но, похоже, чегото недоучили…

Вскоре после папиной смерти Леонид прочел его книгу. То есть книги никакой не было: черновики. Если вдуматься, папа предлагал не так уж много, паллиатив: альтернативные выборы в партии и в Советы — при однопартийной системе, усиление роли профсоюзов и трудовых коллективов, развитие самоуправления, кооперацию в сельском хозяйстве, расширение гласности, ограничение цензуры и очень робко — мелкую собственность. Слишком мало, чтобы спасти страну, но им и этот набор показался настоящей революцией, вернее, контрреволюцией, угрозой социализму. Их социализму.

Система к тому времени работала с перебоями, мучительно. И в системе были самые разные люди. В шестьдесят седьмом, вскоре после Шестидневной войны, ктото папу одобрил. Потом молчание длилось целый год. Если бы фамилия папы была не Клейнман, книга могла проскочить, папа ведь все очень тщательно упаковал в обертки марксизмаленинизма, замаскировал цитатами, да может это и был марксизм, но т а м насторожились. Папе донесли, что ктото сказал, какойто Бородулин: «Что им все неймется? То Либерман перебаламутил все, то теперь Клейнман. Кроме н и х, нет марксистов?» Рукопись пошла еще дальше в ЦК, в идеологический отдел — этот Бородулин знал кому положить, — а там как раз после Праги, после августа196 были настроены решительно против. Флюгер указывал на «холодно». Да и, — рассказывал папа, — относительно либермановскокосыгинской реформы в верхах тоже шла ожесточенная борьба: в правительстве и в Госплане вроде были за, но в ЦК — против. И, как почти всегда, догматики взяли верх.

Словом, папа попал под раздачу. Книгу печатать запретили. И, поскольку книга была уже набрана в краевой типографии с благословения местных, ее немедленно рассыпали. Лишь два экземпляра осталось у папы, пробных, но после папиной смерти Леонид их не нашел. Папа, видно, на всякий случай эти экземпляры спрятал.

Система была уже не сталинская, но муторная попрежнему, лицемерная и тупая — на бюро крайкома папе вынесли строгий выговор со странной формулировкой: «за нарушение партийной этики». В чем нарушение, никто не объяснил, взяли первое, что пришло в голову. Не самая плохая формулировка, относительно мягкая, выполняли указание сверху.

Папу больше всего возмущало, что на бюро выступали все хорошо знакомые люди, иных из них он знакомил с основными положениями книги и они все вроде одобряли, поддакивали, говорили «давно пора», особенно второй, молодой, решительный с виду — на него в партии возлагали особые надежды, этот был совсем не сталинец, краснобай краевого масштаба, рубахапарень, выходец из народа, бывший комбайнер, кавалер ордена Трудового Красного Знамени, выпускник МГУ — теперь же все осуждали, и главный среди них, этот второй, потел, краснел, отирал пот с лысины, и родимое пятно на нем багровело. Вот онто и придумал формулировку, а главный довод: «несвоевременно». Нельзя такое после Праги. Все видят, к чему это ведет. Как только начинаются разговоры о демократии, о Сталине, тут же жди идеологической диверсии.

Выходило, что отец — идеологический диверсант. А сам не так давно встречался с Млынаржем197 и говорил папе: «Очень дельный, очень толковый человек. Они сейчас, пожалуй, идут впереди нас». Подразумевалось, что он за обновление социализма, за еврокоммунизм — нормальный мужик, не догматик, а вот на бюро, под приглядом сверху…

Двурушничество папе паяли. Старое, полузабытое к тому времени слово. Папа, конечно, хитрил. Писал одно, а в уме держал другое. О большем думал. Мечтал… Но онто только думал. А они — вот где настоящие двурушники. Первый — тот только и мечтал, как бы вернуться в Москву. Погорел на том, что колебался слишком долго и не накинулся вовремя на Хрущева. А тут папа… Не злой человек, ему было все равно… Его не социализм интересовал. Москва. Старая площадь. Типичный партийный флюгер…