Идентичность

По Кратову долго потом ходили самые разные слухи. Мало кто мог предположить, что Чернобыльского и еще двух мужчин могли арестовать за то, что они преподавали иврит, рассказывали об истории и традициях и хотели уехать в Израиль, — лишь многочисленные в Кратове евреи шепотом возмущались, — большинство же решило, что дело связано со шпионажем, благо в километре от Кратово находился Жуковский282. Впрочем, бытовала и другая версия, вероятно, более близкая к реальности — Чернобыльскому мстили за то, что он встречался с иностранными корреспондентами и записал интервью для радио «Свобода».

Суд состоялся осенью. В зал заседаний пыталась проникнуть добрая Софья Исааковна, но ее не пустили. В зале разместились исключительно специальные люди, которых привезли для того, чтобы они от лица всех советских людей выражали горячую поддержку обвинению. Но все же Софья Исааковна узнала от родителей Натана, приехавших на суд с Украины, что Чернобыльский все взял на себя, его судили за клевету, распространение заведомо ложных сведений о Советском Союзе, да еще и за тунеядство, так что приговор: шесть лет, казался по советским меркам не слишком суровым и даже гуманным, а двум его подельникам дали и вовсе небольшие сроки.

Так вышло, что и этот срок — шесть лет — Чернобыльский просидел едва ли на две трети: время стремительно менялось, Союз на всех парах устремился к концу, к распаду, узилища вскоре открылись — в декабре тысяча девятьсот восемьдесят шестого года Горбачев разрешил вернуться в Москву из горьковской ссылки академику Сахарову; Натана же выпустили из лагеря в конце восемьдесят седьмого, а в восемьдесят восьмом он вместе с семьей уехал в Израиль. Он оказался одним из немногих отказников и диссидентов, кто удостоился чести вскоре после выезда из СССР быть принятым Джорджем Бушемстаршим, но, странно, Леонид Вишневецкий узнал об этом только больше четверти века спустя, встретив случайно на улице БенЕгуда в Иерусалиме.

Натан предложил зайти в кафе и, пока пили кофе с пирожными, говорил, почти не останавливаясь. Рассказывал, что по долгу службы он много раз ездил в Россию, сознался, что любит ее и не держит зла, даже Чистопольскую тюрьму он вспоминает со смешанным чувством: с одной стороны, там было много тупых садистов в погонах, но, с другой, немало и замечательных людей. «Потому что страдание многих делает лучше, чище, человечней, казалось бы, вопреки всякой логике», — утверждал Чернобыльский. «Да, он больше всего Россию жалеет, — продолжал Чернобыльский, — потому что в России все повторяется заново. Большинство людей обо всем забыли, там снова добрыми словами вспоминают Брежнева, Андропова и особенно Сталина, мечты и вера в величие страны в России странным делом перемешались с комплексами безнадежности и отчаяния. Россия, — говорил Чернобыльский, — несчастная страна, разворованная, у которой собственная элита хочет украсть будущее. Россия — очень расколотая страна, веками. Российские либералы ориентированы исключительно на Запад, примеряют то американский смокинг, то немецкий кафтан, но при этом страдают патологической дальнозоркостью. И даже русские националисты — я имею в виду не уличных хулиганов и патологических ксенофобов, а вроде бы просвещенных людей — они тоже озабочены не прагматической защитой собственных этнических интересов, но чемто внеположенным, мессианским… Некоей мессианской империей… Несбыточной… Вроде Китежграда… Третьего Рима… Река истории течет вперед, а они гребут исключительно назад… Отсюда, кстати, их нелюбовь к евреям… Евреям чужды их мессианские, химерические мечты… Хотя у евреев тоже присутствует мессианство, но — другое…

…Мессианство русских «патриотов» странным образом переплетается с верой в русскую особость, с почвенничеством… Наш космополитизм глубоко чужд их почвенничеству… Мы для них чужие. Древний разлом от споров фарисеев и первохристиан все еще существует. Он, вероятно, глубже, чем от раскола церкви — я имею в виду христианство, — на западное и восточное…

Дух антисемитизма вылетел в России из высоких кабинетов… Надолго ли?.. Но он не исчез… Он бродит по пьяным и грязным улицам… Тем более, — продолжал Чернобыльский, — что еврейские олигархи раздражают еще больше, чем русские. Один Березовский стоил тысяч глумливых антисемитов… Ведь мы — чужие. Мы — умные, но мы — чужие… Особая общность.

Он агитирует и убеждает еврейскую молодежь ехать в Израиль, — продолжал Натан. — Вернуться к корням. Израиль — маленькая страна, островок среди враждебного арабского мира, хотя у нас общие предки, мы — крепость Запада, который так долго отвергал и преследовал еврейский народ, держал в гетто, распространял наветы… Крепость посреди бушующего зеленого моря ислама. Израиль — маленькая страна, сохранившая и возрождающая свою культуру, свои традиции, свою историю, своего Бга…

Вот почему я ношу эту кипу, — с неподдельным восторгом продолжал Чернобыльский. — Я заключил свой личный завет с Бгом… Мне не важно, есть Он, или Его не. Он должен быть…

Две тысячи лет мы блуждали по миру, как по Синайской пустыне. За это время земля, что дарована нам Бгом, земля, где реки текли молоком и медом, превратилась в пустыню. Но вот мы вернулись — и она снова заблагоухала и заплодоносила. У маленького Израиля есть будущее. Через пятьдесят лет молодых израильтян будет больше, чем молодых немцев. Вот наш ответ Гитлеру. Наш ответ на Холокост. Мы не исчезнем… Мы возродили свой язык, свои традиции, даже русские евреи стали ходить в синагоги… Вот наш ответ Сталину.

Мы сумели соединить социализм древних пророков с либерализмом великих греков.

Мы и сегодня могли бы быть великой державой, многочисленным народом… Не ближневосточной сверхдержавой, а мировой. И занимать все земли, что даны нам Бгом. И никто бы не оспаривал… Возможно, история пошла бы иным путем, если бы мы изза собственных распрей и амбиций не потеряли одиннадцать колен… Мы — народ мечты, народ будущего», — заключил Чернобыльский.

«Мы уже не только евреи, — хотел возразить Леонид Вишневецкий. — Мы — наполовину русские. Мои дети — по крови, а я — так… И Валечка — русская… Хотя отчасти почти еврейка. И, честно сказать, русские интеллигенты пока мне ближе, чем марокканские евреи… Тысячи русских, десятки тысяч — такие же космополиты, как мы. Глобализация — это и есть космополитизм. Мы просто всегда чутьчуть опережаем время.

И ведь вы, Натан, уже не космополит, а почвенник…», — но спорить с Натаном не хотелось. Всякий народ состоит из своих либералов, социалистов, националистов, патриотов. И даже, как ктото сказал, «каждый народ имеет право на своих негодяев». Сионист, мечтатель и философ Чернобыльский, хоть и националист, никому не сделал зла. Он герой и альтруист. Такие, как он, образуют стержень нации, ее силу. В чемто он, может, и неправ, но в то же время прав. И если Натан, как говорит, собирается идти на выборы, Леонид обязательно проголосует за него. За «Наш дом»… На Натана можно положиться. Он из тех людей, которые не предают. Которые стоят до конца…

55

К середине жизни Леонид обнаружил интересную закономерность: субъективно время воспринимается нелинейно, будто постепенно ускоряется из года в год. В детстве оно тянулось медленно, неторопливо, словно ему некуда было спешить, чуть ли не каждый день полон был значительных событий, ярких впечатлений, открытий — оттого раннее детство и школьные годы казались бесконечно долгими, но чем дальше, тем дни мелькают стремительней, как будто слипаются между собой, склеиваются в недели, те — в месяцы, а месяцы скручиваются в годы… Течет, все быстрее мелькает жизнь… Он ощутил это после тридцати пяти, когда снова корпел над докторской…

Анализы, больные, исследования. Изучение генетических факторов, психоэмоциональных. Рутина изо дня в день, все почти одно и то же — это называлось набором статистики… Ощутил впервые, что время скукоживается, слипается, тает, будто шагреневая кожа. И тотчас забыл. Нет, не совсем, помнил. Старался почаще ходить в кино и театры с Валечкой. Летом ездил в отпуск с детьми. И все же… Это ощущение возвращалось все чаще… Чтото происходило… Он не мог бы определить, что, где — с ним, в нем, или во внешней среде, но время определенно ускорялось… Ему казалось, что внуки взрослеют намного быстрее, чем когдато он сам, что детство у них более короткое. Вот они только были грудными младенцами, и уже бегают, разговаривают, мыслят, пошли в школу…

В том, что Леонид так ощущал, заключался некий физиологический механизм: укорочение или изменение с возрастом третичной структуры ДНК. Когдато Леонид подробно об этом читал, но тогда это показалось неактуально, а со временем детали забыл. Вроде бы тот же механизм, что ведет по мере возрастных изменений к ухудшению памяти. Сейчас он вспомнил об этом изза Черненко.

Изза Черненко… В одно мгновение промелькнуло пустое царствование, а скорее междуцарствование предпоследнего генсека. Словно пошлый анекдот… Только одно отпечаталось: полуживого, задыхающегося, эмфизематозного старика, поддерживая под руки, втаскивают помощники на трибуну. Старец не мог идти сам, ноги не слушались его, злые языки потом утверждали, будто и ноги переставляли все те же помощники.

Наконец, живой труп — о, сколько символического заключалось в умирающем, жалком старце! — с трудом взобрался на трибуну, напялил очки, слегка ожил и, задыхаясь, кашляя, путаясь в предложениях, принялся медленно и невнятно читать подложенный ему банальноортодоксальный текст. Ни одной свежей мысли. Временами казалось, что он вообще не понимает, что читает…

…С этого момента страна, почти не скрываясь, начала готовиться к новым похоронам…

«Кто сказал, что свято место пусто не бывает? — размышлял Леонид Вишневецкий. — Тряпочная кукла под образȧми членов Политбюро. Вот и все, к чему пришли».

Волчок истории обернулся за год — дублем фарса. Снова гроб — один в один. Снова лицемерные толпы. И за гробом — те же. Прежние каракулевые воротники, шапкихаты из позавчерашнего дня, и сами… позавчерашние… словно червивые грибы…

…Привычные, поднаторевшие офицеры почетного караула печатают шаг…

…Сон… Спит Советский Союз в летаргическом послесталинском сне… Только изредка прежние кошмары снятся… Спит, ощетинившись ракетами… вздыхает тяжко… пробудиться не может…

Все мертво… Испита прежняя чаша до конца… Только на сей раз слабо теплится надежда. Среди черносерой толчеи главных ленинцев — новый вождь, молодой, пятидесятитрехлетний, энергичный, с отметиной на лысой голове. Тот самый второй секретарь, что читал когдато папину книгу.

Об отметине на голове генсека и говорил народ все первые годы, будто Бог смилостивился и послал чудо, решил спасти Русь. Меченому поверили сразу, едва он произнес «перестройка». Простой народ, провинция — бог весть, Леонид не знал, что думают люди на Сахалине и Камчатке, выстаивая в длиннющих очередях, но московская интеллигенция влюбилась в Горбачева сразу. Э т о т хоть умел говорить, хотя путал иногда ударения. Но ударения, мягкое «г» и «Азебайжан» прощали ему. А во что еще, кому еще было верить?

56

Когда Леонид учился в Ставрополе, кафедрой судебной медицины там заведовал известный на весь Союз профессор Литвак, у которого была любимая присказка: «В Ставрополе — умничка, в Москве — дурочка». Вот изза этой присказки Леонид Вишневецкий и вспоминал теперь Литвака.

Чем больше Леонид анализировал политику Горбачева, да и его самого, тем больше приходил к выводу, что — «дурочка». Начать хоть с команды. Запрячь в один воз Лигачева и Яковлева, людей взглядов диаметрально противоположных. А вицепрезидент Янаев, жалкий человек с трясущимися руками283? А ретроград Лукьянов284? А «плачущий большевик»285 и сменивший его выпивоха Павлов286, наглый, лживый, которого все ненавидели, автор конфискационной реформы? Они все показали себя — во время ГКЧП287.

И сам Горбачев. Стратег — никудышний. Верхогляд, который не умел предвидеть и хронически отставал от событий. Вечно суетился и вечно опаздывал. Принялся за перестройку без детального плана. И притом в экономике — нуль. Ставропольский сельхозинститут не помог288. Горбачев — это именно тот случай, когда благими намерениями мостят дорогу в ад. Госприемка, закон «о госпредприятии» — мимо цели, волюнтаризм, но типично для Горбачева: прыгать над пропастью мелкими шажками. А антиалкогольная кампания? Пить намного меньше не стали, но страну озлобил и экономику добил. И зачем было браться за машиностроение, когда во всем мире начинали с легкой промышленности? Когда и до того был перекос.

Чего Горбачев стоит, можно было понять намного раньше, когда его бросили на место Кулакова289: затеял создание гигантского суперведомства по производству продовольствия вместо того, чтобы просто дать людям немного свободы. Посталински мыслил, побольшевистски, масштабно, в духе замятинской антиутопии290, но, конечно, все осталось на бумаге. Горбачевский «агропогром»291 закончился пшиком, как и другие его реформы.

Но чем дальше в лес, тем больше дров: кооперативы, центры НТТМ292, биржи — пустые деньги хлынули в не обеспеченную товарами страну. Вот тебе и пресловутый навес293, и окончательно опустевшие полки магазинов.

Однако вот парадокс: добив экономику и так и не поняв ничего, Горбачев принялся за политические реформы. И там все то же: кардинальных реформ боялся, как черт ладана, все шаг вперед и два назад. Сам начал и сам испугался. Вместо свободы — гласность, вместо демократии — демократизация. Как острили шутники: «Какая разница между демократией и демократизацией? Как между водопроводом и канализацией».

Горбачев, видно, самонадеянно полагал, что сам будет определять границы дозволенного, но — куда там: не нужно было, Миша, играться со спичками. Потерял авторитет и трусил: ни силу не решался применить, ни вперед идти, ни назад. И властолюбца Ельцина раскусил слишком поздно. А в результате остался один.

С самого начала шансов у Горбачева почти не было. Империя, похоже, была обречена. Система умирала. И все же… Горбачев обязан был знать то, чего не знали другие. Каждый день к нему на стол ложились аналитические записки и сводки, все специалисты, какие имелись в стране, были у него под рукой. Но он был слеп. На что он рассчитывал? Заговорить страну? Самонадеянный нарцисс…

Но парадокс заключался в том, что самонадеянный, бесталанный Горбачев — лучший. Первый человек на троне, кто не был зомбирован до конца. Первый, кто освободился от сталинского гипноза. Его «новое мышление», хоть и не новое вовсе — тысячи интеллигентов на кухнях, в лабораториях, в институтах на много лет опередили его — и все же оно коечто значило, это «новое мышление». Мир становился иным, железный занавес рушился.

Ломка Горбачева происходила на глазах у всей страны. Трудно, медленно, с отступлениями, постепенно он превращался из коммуниста в социалдемократа. Первый за долгие годы явил миру человеческое лицо. И — оказался неожиданно слабым, нерешительным, не тем железным безликим генсеком, к которым привыкли. Но, может, это и спасло мир, сохранило тысячи жизней, избавило страну от Гражданской войны? Другие далеко не дотягивали до него…

Кто там были другие? Кондовый коммунист с татуировкой на руке, недоучка Иван Полозков294? Антисемит, любитель поговорить про мировую закулису батька Кондрат295? Гонитель ленинградской интеллигенции Романов296, прославившийся битьем царских сервизов? Беспринципный властолюбец и популист Ельцин, возглавивший революцию и успешно мимикрировавший под демократа, но, в конце концов, саморазоблачившийся? Поклонник Нины Андреевой, ельцинский преемник в Свердловске и первый глава его администрации Юрий Петров297? Амбициозный генерал Руцкой298? Скоков299? Система вырождалась с головы. Вот когда аукнулись «философские пароходы». Сталинская селекция кадров закончилась катастрофой…

…Советский Союз был обречен… Горбачев и Ельцин, два антипода, два сапогапарочка, внук и сын репрессированных — лучшие? Других — не было. Каждый из них занял именно то место, которого заслуживал. На безрыбье…

57

В декабре тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, после Женевы и Рейкьявика300, состоялся первый визит Горбачева в США. Подписан был договор о ликвидации ракет среднего и меньшего радиуса действия — огромный прорыв в области разоружения. Об этом и сообщали все мировые СМИ. Но только много лет спустя, в Израиле уже, Леонид случайно узнал, что в те же дни в Вашингтоне произошло и еще одно очень важное событие: состоялся грандиозный четвертьмиллионный митинг в защиту права на эмиграцию советских евреев, против принудительной ассимиляции. Десятки тысяч людей на собственных автомобилях, в автобусах, на поездах ехали в те дни в американскую столицу, чтобы потребовать от Горбачева: «Отпусти народ мой». Не только американцы, но и граждане Латинской Америки и Европы, из Израиля, не только евреи. Среди выступающих были вицепрезидент США Джордж Бушстарший, сенаторы и конгрессмены, губернаторы, мэры городов, католические и протестантские священники, лауреаты Нобелевской премии, лидеры еврейских общин.

Дрогнул ли перед столь мощной демонстрацией единства и солидарности — это был самый большой еврейский митинг в американской истории — советский генсек, нет ли, трудно сказать, потому что легкие послабления начались раньше, но постепенно запертые наглухо ворота открылись, приподнялся железный занавес, и с тысяча девятьсот восемьдесят девятого года начался массовый выезд советских евреев. В первый год большой алии301, в восемьдесят девятом, эмигрировало более семидесяти тысяч, за три года — почти полмиллиона…

…Свобода обрушилась на них слишком внезапно. Власть больше не удерживала и не мешала, да и — с каждым днем все меньше становилось власти, вместо нее постепенно нарастал хаос… Некоторое время все продолжало идти по инерции… Действовали старые инструкции, и по этим инструкциям Валечка попрежнему считалась невыездной…

Из этого времени запомнились толпы на Арбате… Свобода или ее предвкушение… Поэты читали стихи, как когдато в Политехническом. Стихи были смелые, против власти… Леонид запомнил: молодой поэт, скуластый, громкоголосый, отдаленно похожий на Евтушенко, потрясая кулаками, посылал проклятия Кремлю… Чтото про лагеря, про замученных, про Соловецкий камень, которого еще не было302. Люди аплодировали. Немолодая женщина плакала… И — гремели гитары на Арбате… В том месте, где сейчас стена Цоя; он еще был жив. Тут же, собравшись большими группами, спорили, начнется ли Гражданская война. Тогда же появились на Арбате художники. Сидя на низеньких стульчиках, они писали картины, рисовали карандашами портреты… Картины и портреты жадно покупали иностранцы. И еще продавали матрешек — с лицами Ленина, Сталина, Брежнева, Горбачева и Ельцина. Перед выборами на съезд Народных депутатов СССР303 матрешки, похожие на опального Ельцина, стали особенно популярны.

Однако какая свобода в России без ушата грязи? «Память»… В октябре восемьдесят пятого разнеслось про скандальный вечер во Дворце культуры имени Горбунова «Москва… Как много в этом звуке», организованный реставраторами и скульпторами, когда впервые на всю Москву — да может и на весь Союз — прогремел антисемитфотограф Васильев, обвинивший в разрушении исторической Москвы «сионистов». В тот вечер сподвижники Васильева несогласных выводили из зала. Говорили, что за Васильевым — спецслужбы, что он будто бы убил свою жену304, много лет подвизался вокруг Глазунова, даже помогал ему якобы готовить декорации для Камерного еврейского музыкального театра305, но, в конце концов, их отношения закончились громким скандалом306.

Антисемитизма не стало больше, но он стал крикливее, громче. В мае восемьдесят седьмого о н и пришли на Манежную и это была грозная сила — черная, махровая — с ними полтора часа разговаривал Ельцин307… Позже они разместились в Донском монастыре308, потом в МарфоМариинской обители309. И еще — в девяностом

о н и устроили погром в Центральном доме литераторов — напали на писателей из «Апреля»310, избили писателядемократа Курчаткина. Погромщиков возглавлял широко прославившийся к тому времени ярый антисемит СмирновОсташвили, якобы любитель литературы, основатель и вождь клуба друзей «Нашего современника», даже член редколлегии. Он же, СмирновОсташвили, видный член патриотического объединения «Отечество» во главе с известным историкомантинорманистом, завзятым «борцом с сионизмом» и русским националистом Аполлоном Кузьминым311, которого хорошо знал Василий Лисицын. «Кузьмин неглупый мужик, но с пунктиком, — смеялся Василий. — Он антинорманист не потому, что таковы факты, а потому, что это ближе к его патриотическим убеждениям. Одержимый человек. Заставлял своих студентов разносить листовки».

Русский нацизм, — а это был именно нацизм — обнаруживал явную претензию на определенную интеллектуальность. У него были свои газеты, журналы, адепты с научными степенями, вхожие в приличное общество политики, связи в спецслужбах, мифы, деньги. А рядовые бойцы разбрасывали и расклеивали листовки в Малаховке и в Кратово, где Леонид с Валечкой недавно еще снимали для детей дачу, угрожали еврейским погромом.