Катарсис

Это было мокро, порочно, грязно и, чёрт возьми, прекрасно.

Внезапно мир перевернулся — это Дарелл перевернул нас одним резким движением. Я оказалась на спине, в грязи и лужах, а он, мокрый и разгорячённый, нависал надо мной с глазами, в которых горел голод.

Я притянула его ближе, обхватывая ногами, чувствуя, как губы Дарелла спускаются вниз по шее, к ключице, к груди...

И в этот момент в заднем кармане джинсов зазвонил мой телефон.

Я проигнорировала.

Снова звонок. Раздражающий. Отвлекающий.

— Не обращай внимания, — прорычал Дарелл мне в губы, покусывая нижнюю губу.

Я застонала, вцепилась в его волосы, притягивая ближе.

Телефон зазвонил в третий раз. И четвёртый. И ещё раз. Без остановки.

— Проклятье.

— Не отвечай, — между поцелуями и покусываниями шипел Дарелл, и в его голосе было столько желания, что у меня закружилась голова.

Но телефон не умолкал. Он звонил и звонил, врезаясь в мой затылок неотступным требованием.

— Нет, это невозможно! — я упёрлась ладонями в его грудь. — Подожди.

Дарелл замер. Медленно, нехотя отлепился от меня, тяжело вздохнул и сел на пятки. Его грудь тяжело вздымалась, губы припухли от поцелуев, глаза потемнели так, что в них нельзя было смотреть без дрожи.

Я залезла в карман джинсов, вытащила телефон. Экран горел белым светом.

Неизвестный номер.

Я не успела ответить — звонок оборвался. Но тут же на экране высветилось сообщение. От хозяйки таунхауса.

«Не могу до вас дозвониться.

В дом пытались проникнуть воры.

Сработала сигнализация.

Полиция на месте, ждёт вас, мисс».

Я смотрела на экран, чувствуя, как жар страсти сменяется ледяным холодом.

Воры. В моём доме.

— Что случилось? — голос Дарелла был всё ещё хриплым, но в нём уже появились стальные нотки.

— Мне нужно ехать, — сказала я, вставая и натягивая мокрую майку. — В мой дом вломились.

Он не спросил, кто. Не стал уговаривать остаться. Просто кивнул и откинул волосы с лица резким жестом.

— Значит, вечеринка отменяется? — крикнул он мне вслед, когда я уже заводила мотоцикл. Он всё ещё сидел на земле, раскинув ноги, мокрый, грязный, но чертовски красивый.

— Вечеринка только начинается, Грейвс, — ответила я, натягивая шлем. — Просто я хочу устроить её на своих условиях.

Сейчас.

Катскиллы. Таунхаус.

Полицейские машины с мигалками стояли у моего дома, окрашивая мокрые деревья в красный и синий. Соседка с другого конца улицы вышла на крыльцо, кутаясь в халат, и с любопытством наблюдала за происходящим.

Я припарковалась, вышла из машины, стараясь выглядеть испуганным арендатором, а не женщиной, которая полчаса назад валялась в грязи под ливнем с мужчиной, с которым была готова пойти на любой грех.

— Мисс? — ко мне подошёл офицер с блокнотом. — Вы живёте в этом доме?

— Да, — я поёжилась, глядя на входную дверь.

— Как я могу к вам обращаться?

Чёрт. Ну, полиции лучше не знать.

— Смит. Кая Смит. — Он записал в блокнот. — Что случилось?

— Около часа назад сработала сигнализация, мисс Смит. Кто-то пытался вскрыть замок, но не смог. Внутрь никто не проник. — Полицейский полистал страницы блокнота. — Соседи ничего подозрительного не заметили. Мы осмотрели периметр — всё чисто. Думаю, это были обычные грабители, случайно забрели в тихий район.

— Обычные грабители? — переспросила я, изображая облегчение.

— Скорее всего. Такое здесь часто бывает. Я бы посоветовал поставить камеры. Или сигнализацию посовременнее.

— Обязательно, — кивнула я. — Спасибо, офицер.

Они уехали через десять минут. Я постояла на крыльце, дождалась, пока их фары исчезнут за поворотом, и только тогда вошла в дом.

Внутри всё было на своих местах. Ничего не пропало. Ничего не тронуто.

Я выпила стакан воды. Прошла в спальню и, не включая свет, направилась в ванную. Горячая пенная ванна — то, что мне сейчас необходимо после долгого дня, насыщенного информацией, впечатлениями и после особых грязевых процедур.

Я включила воду и вылила треть тюбика пены. Запах орхидей заполонил ванную комнату. Сбросив с себя грязную одежду на пол, отправилась через спальню в гардеробную за чистым бельём.

На обратном пути натренированный глаз боковым зрением углядел в темноте комнаты белый прямоугольник на моей кровати. Остановившись на пороге ванной, я щёлкнула светом.

На подушке лежал свёрток. Бумага, перевязанная бечёвкой.

Я медленно подошла к кровати, взяла предмет в руки и развернула.

Тёмно-зелёная кожаная обложка и выцветшие страницы, исписанные знакомым почерком.

Это был дневник.

Мой дневник. Тот, который я вела с детства. Цитаты великих людей, пословицы, строчки из песен и знаменитые изречения, которые показались мне важными. Мудрыми, правильными и поучающими. Слова, которые помогали мне не развалиться на части, когда мой внутренний мир рушился. Рушился, пока я пыталась балансировать между: притворяться той, кем я не являюсь, и скрывать то, что во мне спрятано. Когда моя семья разрывала меня между тем, какой я должна стать по мнению деда и дяди, и какой мне следовало бы быть по мнению мамы.

Но никому из них не было дела до того, кто я есть на самом деле.

Я бросила дневник на кровать. Он раскрылся на последней странице, открывая фразу, выведенную старательным каллиграфическим почерком, чтобы скопировать мой:

Пока ты занят подробной критикой собственного ада,

твой ад любит тебя каждой своей порочной привычкой.

— Герман Гессе

Пиликнул телефон, оповещая о новом сообщении.

«Тебе понравился мой подарок,

Марипоса?»

Я сжала челюсти так, что зубы должны были раскрошиться.

Звери внутри взвыли и беспокойно заметались.

Он был здесь, пока меня не было. Он вошёл в мой дом, прошёл по моей комнате, положил свой подарок туда, где я сплю.

И ушёл. Потому что ему не нужно было оставаться. Ему нужно было, чтобы я знала: он может прийти в любой момент.

Моё убежище перестало быть убежищем.

Пора отсюда сваливать.

Я схватила чемодан, сгребла в него кучей все свои вещи, дневник закинула в сумку. Выходя, бросила последний взгляд на дом. Окинула взглядом лес. Ночь не хотела уступать место рассвету.

Я села в машину и набрала адрес, который прислал Винтер.

Старый фермерский дом в северной части штата. Дорога через лес, никаких соседей, никаких глаз.

Завела мотор и выехала в ночь.

В зеркале заднего вида таунхаус становился всё меньше, пока не превратился в точку. В том же зеркале мелькнула чёрная тень.

Я знала, что мне это не показалось.

Феликс нашёл меня.

А из ванной в брошенном доме продолжал распространяться запах орхидей.

Глава 25

Исцеление начинается там,

где заканчивается привязанность к прошлому.

— Майкл Джеймс Вонг

Тогда.

Колумбия — Венесуэла — Мексика — США.

Мы пересекали границу на рассвете.

Мама сказала, что это самый безопасный час: пограничники меняются, устают после ночной смены, и их глаза скользят по документам, не вникая в детали. Она держала меня за руку, пока я сидела на пассажирском сиденье старого седана, и её пальцы были ледяными. Мы вели машину по очереди, чтобы не останавливаться в дороге и быстрее покинуть страну.

Сначала граница с Венесуэлой — там нас пропустили почти без вопросов, только глянули на документы и махнули рукой. Мама выдохнула, когда мы въехали на венесуэльскую территорию, но расслабляться не стала. Дальше был долгий путь через всю страну.

Из Венесуэлы мы вылетели самолётом в Мексику. Мама решила, что так безопаснее, чем тащиться через всю Центральную Америку на машине. В аэропорту Канкуна мы пересели в арендованную машину и двинулись к американской границе. Последний переход был самым страшным. Но документы, которые мама достала для нас, были идеальными. Фотографии, печати, голограммы. На нас смотрели чужие лица с чужими именами, и в зеркалах я видела двух женщин, которых не узнавала.

И вот мы в Техасе, а за нами — полконтинента и три страны, которые мы оставили позади.

— Не забывай, ты теперь София Мартинес, — прошептала мама, когда мы подъезжали к очередному КПП. — Ты едешь к тёте в Майами. Мы едем на машине просто потому, что ты боишься летать.

— А ты? — спросила я, разглядывая её в мутном свете приборной панели. Она выглядела чужой, за дни пути я так и не привыкла к её каштановым волосам вместо светлых, к очкам, которых она никогда не носила, и к какой-то старомодной кофте, которая делала её старше.

— Я твоя мама. И мы просто едем на семейный уикенд.

Я кивнула, чувствуя, как слова застревают в горле. Мои собственные волосы, ещё недавно длинные и светлые, были коротко острижены и выкрашены в тёмно-русый. Три тюбика автозагара, карие линзы и бесформенная толстовка — и когда я смотрела на своё отражение в боковом зеркале, то сама себя не узнавала.

Пограничник взял паспорта, просмотрел их, заглянул в салон.

— Цель поездки?

— К родственникам, — мамин голос звучал ровно, без единой дрожи. — В Майами.

Он кивнул, вернул документы, махнул рукой.

— Хорошего дня.

Мама тронулась с места, и только когда корпуса КПП исчезли за поворотом, я услышала, как она выдохнула. Выдохнула так, будто не дышала всё это время.

Мы были в пути ещё три дня. Останавливались в дешёвых мотелях, где пахло сыростью и чужими страхами. Спали в одежде, чтобы быть готовыми сорваться в любую секунду. Ели придорожный фастфуд и смотрели на бесконечные шоссе, которые вели нас всё дальше от асьенды, от дедушки, от Феликса, от всего, что мы оставили позади.

На второй ночёвке я проснулась от того, что мама сидела на краю кровати и смотрела в окно. Луна подсвечивала её профиль, и она казалась мне статуей — застывшей, каменной, вечной.

— Мам? — позвала я тихо.

— Спи, mi vida, — ответила она, не оборачиваясь. — Мы почти доехали.

Я не знала, куда мы едем. Просто доверилась ей. После всего, что случилось, она была единственной, кому я могла верить.

Потому что точно знала, что мама меня любит.

И пока она рядом, ничего плохого не случится.

Лейк-Джордж на севере штата Нью-Йорк встретил нас холодом. Это небольшой туристический городок примерно в четырёх часах езды от Нью-Йорка, с местным населением в 900 человек. Но во время сезона благодаря туристам население вырастает до трёх с половиной тысяч.

Мы приехали в ноябре, когда туристический сезон давно закончился, а первый снег уже припорошил берега озера. Городок спал: главная улица опустела, отели и рестораны закрылись до весны, и только редкие местные жители спешили по своим делам, кутаясь в тёплые куртки.

Мама выбрала это место не случайно. Летом здесь кипит жизнь: яхты, туристы, дорогие рестораны и отели. Но зимой Лейк-Джордж превращается в город-призрак. Пустые дома, заколоченные окна, гостиницы, которые не откроются до мая. Идеальное место, чтобы исчезнуть.

На первое время у нас было отложено немного денег — достаточно, чтобы пережить зиму. За смехотворную сумму мы сняли маленький домик на окраине, в конце улицы, которая упиралась в замёрзшее озеро. Две спальни, печка, старая мебель и вид на бесконечную ледяную гладь. Хозяин, пожилой мужчина с лицом, изрезанным морщинами, сдал его без лишних вопросов.

— Здесь нас никто не найдёт, — сказала мама, когда мы вносили в дом свои сумки. — Пока что.

Я кивнула, не спрашивая, что будем делать дальше. Вопросов было слишком много, но я знала: у неё ответов нет.

Пока нет.

Зима выдалась суровой. Снег валил почти каждый день, заметая дороги, заставляя сидеть дома неделями. Я смотрела на озеро через мутное окно и считала дни. Или часы. Или минуты. Они сливались в бесконечную белую пелену.

Мы с мамой много читали. Оказывается, добрая четверть её багажа была занята книгами. Потрёпанные томики, которые мы перечитывали по кругу, спорили о мотивах героев, об их выборах и о том, что же до нас хотел донести автор. Мы смеялись, плакали и дурачились, проводя так много времени вместе, как никогда прежде.

Это было самое счастливое время.

Но иногда я слышала, как мама плачет по ночам. А утром она выходила из комнаты с сухими глазами, варила кофе и спрашивала, что я хочу на завтрак.

— Всё будет хорошо, mi vida, — говорила она. — Всё уже хорошо. А будет ещё лучше.

Я смотрела, как тает снег, и верила ей всем своим ещё не разбитым сердцем.

Весна пришла так же внезапно, как и закончилась наша наличка. В один день зазвенела капель, зажурчали ручьи, и озеро начало освобождаться ото льда. Городок оживал: приезжали рабочие, отмывали окна, чинили вывески.

Моники и Каталеи Динарди больше не существовало. Исчезли дорогие украшения и платья, исчезла утончённость, с которой мама носила себя по асьенде. И даже мои звери исчезли. Почти.

Крайне редко я чувствовала внутри тянущую боль, когда в руках оказывался столовый нож, пока я чистила картошку. Но я не давала им воли. Я давила в себе все признаки безумия, все следы крови Динарди. Ведь я дала маме обещание, которое твердо намерена сдержать.

Теперь здесь были только София и Ника Беннет. У мамы намеренно были подготовлены две пары документов, чтобы с одними пересечь границы, и с другими — обосноваться в чужой стране. Так было безопаснее и затрудняло наши поиски. В критических ситуациях мама проявляла феноменальную сообразительность.

Ника Беннет нашла работу в кафе на главной улице, а меня определили в единственную школу в городе, где я быстро заработала репутацию зануды-отличницы. Я держалась подальше от всевозможных конфликтов, чтобы не привлекать внимание и не будить зверей во мне, которых удалось подавить не без труда. Теперь мама была просто женщиной, которая подаёт кофе и улыбается туристам. Теперь я была просто девочкой-старшеклассницей, которой только что исполнилось семнадцать.

Работа в кафе оказалась тяжелее, чем я могла представить. Мама уходила в семь утра и возвращалась за полночь. Её руки, которые когда-то держали только книги и мои локоны, теперь были вечно мокрыми от воды, красными от моющего средства и покрытыми мелкими ожогами от горячих чашек.

— Мам, — сказала я однажды, когда она пришла домой и рухнула на диван, даже не разувшись. — Может, я тоже найду работу? Помогу тебе.

— Нет, — отрезала она. — Ты должна учиться. Должна закончить школу. Ты должна — она замолчала, подбирая слова. — Ты должна иметь возможность уехать отсюда, когда придёт время.

— Куда?

— Туда, где тебя никто не найдёт. Где будешь свободна. Где ты сможешь стать счастливой.

Я не спорила.

— Но тебе ведь вовсе не обязательно работать на этой работе. Наш счёт Динарди

— Ни в коем случае! — Моника (то есть теперь Ника) резко села и пригвоздила меня взглядом. — Стоит тебе снять хотя бы цент с этого счёта, и Алехандро в ту же секунду узнает о твоём местонахождении!

И в очередной раз мама оказалась права. Скорее всего, дедушка именно этого и ждал: он знал, как я привыкла к роскоши и капризам, знал, что выдержать простую человеческую жизнь мне будет не по силам. Раньше так и было. Но теперь я приняла решение не подкармливать своих внутренних демонов, не идти у них на поводу, как учила мама. Я постараюсь стать другим человеком, скрыть свою тьму, которая привлекает таких мужчин, как Феликс.

Потому что подобное всегда притягивает подобное.

Я смотрела на мамины синяки под глазами, на её осунувшееся лицо, на руки, которые она прятала под стол, чтобы я не видела, как они дрожат.

И ненавидела себя за то, что не могу помочь.

Однажды вечером мама вернулась домой другой. Возбуждённой, напряжённой, с горящими глазами, которых я не видела с тех пор, как мы покинули Колумбию.

— Я случайно подслушала разговор, — сказала она, даже не переодевшись. — В кафе сегодня обедали какие-то важные люди из Нью-Йорка. Говорили о... об одном человеке. Очень богатом человеке.

Я насторожилась.

— И?

— Его зовут Джон Вандербильт. — Она произнесла это имя так, будто оно было ключом к чему-то огромному. — Он промышленный магнат. Нефть, сталь, железные дороги. Тебе о чём-нибудь говорит это имя?

Я напрягла все свои извилины, но никакого дельного ответа не придумала.

— Смутно? — Как-будто я где-то слышала это имя, но от меня ускользало откуда.

Мама, хлопая в ладоши, подбежала ко мне и устроилась рядом на диване.

Хлопая в ладоши!

— Мам, ты не заболела? Ведешь себя странно и

— Имя Джона достаточно часто фигурировало в делах Синдиката, — перебила меня она заговорщицким тоном. — Алехандро всегда считал меня недостаточно смышлёной и не пренебрегал важными разговорами со своими плебеями в моём присутствии. Боже! — И да, она треснула себя ладонью по лбу. — Как же я сама до этого сразу не додумалась?

— Да в чём дело, мам, говори уже!

Она села прямо, сделала пару вдохов и взяла меня за руки.

— Джон Вандербильт ненавидит Колумбийский Синдикат.

Я подобралась, но пока не понимала, куда она клонит.

— Что значит «ненавидит»?

— Он один из тех, кто не даёт им полностью захватить власть в Штатах. Джон финансирует кампании против их влияния, перекупает их людей, блокирует сделки, разворачивает товар на границах. — Мама говорила быстро, слова вылетали из неё, будто она боялась, что я не дам ей договорить. — Он ищет себе жену. Молодую. Красивую. Из хорошей семьи.

У меня внутри всё оборвалось.

— Мам, нет.

— Каталея, выслушай меня.

— Нет! — Я вскочила. — Я не хочу замуж! Не хочу быть трофеем для какого-то

— А быть игрушкой Феликса хочешь? — Она тоже встала.

Мне ничего не оставалось, как заткнуться.

Мама достала из своей холщовой сумки газету и протянула мне.

— Почитай, что про него пишут. Джон — приятный мужчина и хороший человек. У него есть все ресурсы, чтобы защитить тебя. Алехандро не сможет до нас добраться, а Феликс не сможет на тебе жениться, если ты станешь женой Джона Вандербильта. У него есть деньги, власть и влияние. Он один из немногих, кто сможет держать Синдикат на расстоянии.

К сожалению, это всё звучало очень разумно. И крайне выгодно для меня.

— И с чего ты взяла, что он выберет именно меня? Уверена, вся Америка приедет к нему на смотрины.

Хитрая, расчётливая усмешка изогнула губы Ники-Моники, и в это мгновение она, как никто другой, была похожа на породу Динарди.

— Потому что ты — самое красивое создание в этой части света? Потому что юна и невинна? А ещё, быть может, потому что ты — внучка его заклятого врага? Разве есть способ лучше сделать больно, чем забрать себе то, что Алехадндро дороже всего на этом свете?

Она подошла ко мне, взяла мои руки в свои.

— Это единственный способ, mi vida. Единственный шанс. Я не смогу защитить тебя. А они рано или поздно найдут нас. Джон Вандербильт — это стена. Стена, за которой ты будешь в безопасности.

Я смотрела на наши сцепленные руки и думала, что в рациональной части своего плана мама права. Но что насчёт морали?

— А как же любовь?

Мама подхватила мой подбородок пальцами, заставляя встретиться с ней глазами, и погладила по щеке.

— Я уже всё продумала, mi vida, — с любовью в голосе произнесла она. — У нас будет год до твоего совершеннолетия, чтобы к нему присмотреться. Год, чтобы договориться. И у вас будет год, чтобы вы полюбили друг друга.

Я смотрела в её серо-зелёные глаза и молчала. В голове крутились обрывки мыслей, собираясь в картины моего возможного будущего.

Я думала о Феликсе, о его губах, о том, как он сказал: «Ты моя». Я думала о дедушке, который будет в ярости и, возможно, запустит в меня ножом. Я думала о маме, которая спала по ночам на кухне, потому что после смены ей не хватало сил доползти до спальни.

А потом я представила жизнь, в которой меня никто не ищет. В которой я выхожу на улицу и не оглядываюсь. В которой моя мама спит спокойно, потому что знает — её дочь за каменной стеной. Я представила себя не беглой наследницей криминальной империи, а любимой женой. В будущем и любящей матерью. Я представила, что стану частью большой и счастливой семьи. Настоящей семьи.

— Хорошо, — сказала я. — Я сделаю это.

Мама обняла меня так крепко, что я почувствовала, как дрожит её сердце.

— Я найду способ заработать нам на приличные платья, — она говорила быстро, будто боялась, что я передумаю. — И мы отправимся к Джону. Всё будет хорошо, Каталея. Всё будет хорошо.

Я кивнула. Потом посмотрела на озеро, которое искрилось под июньским солнцем.

Всё будет хорошо. Должно быть хорошо.

Потому что иначе... иначе зачем это всё?

Глава 26

Искусство нам дано,

чтобы не умереть от истины.

— Фридрих Ницше

Сейчас.

Шоссе на севере штата Нью-Йорк.

Свет фар скользил по лужам, заставляя их вспыхивать серебром и вырывая из темноты лишь кусок мокрого асфальта. За окном мелькали силуэты сосен, деревья застыли по обе стороны трассы, как часовые. Где-то в глубине леса ухала сова, и этот звук казался единственным, кроме шума мотора, что нарушал тишину.

И только когда за очередным поворотом трасса пошла вниз, на горизонте начала разгораться первая робкая полоса просыпающегося солнца.

Я сбросила скорость и чуть приоткрыла окно. Холодный, прозрачный воздух резанул по щекам, запахло хвоей и влажной листвой. Слева дорогу обрывал пологий склон, за которым открывался вид на бескрайнее море леса, расцвеченное первыми лучами. Солнце ещё не показалось из-за гребня, но я уже чувствовала его дыхание: розоватые сполохи скользили по капоту, заглядывали в салон, играли на приборной панели. Когда я выехала на шоссе, оно было пустым, как выдох.

А мне было слишком не по себе. Всё труднее становилось выносить бремя моих тайн и проблем. Всё сложнее становилось оставаться одной наедине со своими демонами прошлого и настоящего. Мысли и варианты больно сталкивались в голове, грозя взорваться в любую секунду.

Я съехала с шоссе и остановилась на обочине, включая аварийку.

Несмотря на то, что я давно считала себя напрочь отбитым интровертом — сегодня, сейчас я нуждалась в обществе. В обществе кого-то, кто смог бы остановить поток разрушающих мыслей, кто помог бы разрубить узлы тайн, кто помог бы мне заземлиться. Мне нужен был кто-то простой и понятный, кто не играл бы со мной ни в какие игры, кто не запятнал себя в моих глазах. Кому можно было бы открыться без страха получить удар в самый уязвимый момент. Кто-то, кто помог бы мне справиться со всем тем дерьмом, в которое превратилась моя жизнь.

Хотя кого я пытаюсь обмануть?

Моя жизнь всегда была сокрушительным падением в бездну. Жаль, что после того, что случилось, я больше не могу обратиться к маме.

И тут меня пронзила мысль.

Сильван мог бы стать таким человеком. В нём было столько же тепла и света, сколько я всегда ощущала от мамы. Но проблема в том, что я всё ещё не знаю, где он, хоть и уверена, что его забрал Феликс. Процентов на девяносто девять. И это слишком дохрена, даже для моей паранойи.

Я застонала и врезалась лбом в руль. Машина издала громкий и протяжный бииииииип.

Как вдруг в сознание всплыло имя.

Аларик.

Я резко оторвала голову от руля, и машина затихла.

Аларик Хэнси.

Близкий друг Сильвана, с котором мы отлично ладили. Потрясающий, солнечный, добродушный парень. Как же я могла про него забыть?

Вот в чьей компании мне бы хотелось оказаться сейчас. И вот с кем я ещё могу поговорить насчёт братьев Ричардсон. Нет, я должна с ним поговорить.

Заселиться в новый дом я всегда успею, а с Алариком мне следовало встретиться уже давно.

Я отключила аварийку и вырулила на шоссе. Развернула машину на 180 градусов и взяла курс на Нью-Йорк, в один из самых богемных кварталов Бруклина.

Солнце поднималось над горизонтом, заливая дорогу золотом. Впервые за долгое время я знала, куда еду — не удирая от кого-то, а к кому-то. И это знание грело сильнее, чем лучи света за окном.