Катарсис

Анит Кейр

Катарсис

Предисловие

Посвящается тем, кого разбили, но не уничтожили.

Кому хватило смелости уйти — пусть покалеченными,

но не сломленными.

Тем, кто собрал себя обратно и научился жить с этим узором.

Вы прекрасны.

Но, моя дорогая,

Ты с дьяволом самим на «ты».

Тебе ли пламени бояться?

— Иоганн Вольфганг Гёте

«Фауст»

Пролог

Колумбия.

15 лет назад.

Горячий ветер гнал раскаленные песчинки по огороженной высоким забором частной земле, приятно обжигал кожу до выступающего пота и развевал длинные волнистые волосы цвета молодой пшеницы.

Девочка сидела на раскалённой плитке патио, очищая апельсин. Нож был слишком большим для её маленьких рук, но она уже умела с ним обращаться. Кожура спадала длинной, непрерывной лентой, а глаза цвета мха завороженно ловили отблески лезвия. В воздухе пахло горечью и солнцем.

— Mariposa, — раздался голос за спиной.

Каталея обернулась. Дедушка стоял на пороге, и даже здесь, в домашней рубашке, с чашкой кофе в руке, он казался скалой, о которую разбиваются волны.

Алехандро Динарди.

Он был высоким и стройным, не как его мускулистые охранники. Но когда он входил в комнату, замолкали даже цикады. У него был тихий голос и глаза человека, который видел, как горит земля. Сегодня в них полыхал какой-то странный огонь.

— Иди сюда, — позвал он.

Она подошла, держа в руках очищенный апельсин. Дедушка присел перед ней на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. В доме было тихо. Слишком тихо для субботнего утра.

— Что случилось, дедушка? — спросила Каталея, чувствуя напряжение кожей.

— Сегодня я покажу тебе, почему люди, которые нас не знают, боятся произносить нашу фамилию, — тихо сказал он. — Пойдём. У нас гости.

Дедушка взял её за руку и повёл в большой зал. Она почувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжали её ладошку. В этом жесте было предвкушение и нетерпение безумца.

На полу, выложенном дорогой мозаикой, в круглом зале стояли на коленях трое мужчин. Руки связаны за спиной, одежда испачкана, рты заткнуты кляпами. Вдоль стен застыли люди дедушки — лос омбрес де сомбра, люди тени. Они не смотрели на пленников, они смотрели на Алехандро. Ждали.

Каталее стало страшно. Ей было всего восемь, но она знала, что это такое. Однако дедушка учил её никогда не показывать страх. Никогда.

— Эти люди, — Алехандро указал на трясущегося мужчину слева, — работали на нас десять лет. В прошлом месяце в Медельине пропал груз. Наши люди погибли. Этот, — он ткнул носком ботинка в первого, от чего мужчина забился в истерике, — продал информацию лос хентес. Людям из северного картеля.

Дедушка плюнул на пол и перевёл взгляд на двух других.

— А эти... эти знали. Знали и молчали. Смотрели, как наши люди умирают, и думали, что если спрячут голову в песок, то их не тронут.

Он подошёл к первому. Тот что-то мычал под кляпом, слёзы текли по его лицу, смешиваясь с потом и грязью.

— Все думают, что мы — просто бандиты, — продолжил дедушка, не повышая голоса. — Думают, что мы убиваем из жадности. — Он усмехнулся, и в этой усмешке Каталея впервые увидела что-то пугающее. Не решимость, а безумие. Тихое, ласковое безумие человека, который слишком долго играл в бога.

Алехандро снял с пояса небольшой нож, которым Каталея видела, как он режет мясо к обеду. Провёл пальцем по лезвию, любуясь отблеском света.

— Мы не начинаем войны, мы их заканчиваем. — Он взглянул на внучку. Его глаза оставались тёплыми, но в глубине плескалось что-то тёмное, голодное. — И наши люди знают: предать нас — значит не просто умереть. Мы уничтожим всё, что им дорого.

Он сделал шаг к первому пленнику.

— Дедушка, — пискнула Каталея.

Он остановился. Обернулся. Медленно, как змея, почуявшая добычу.

— Ты хочешь, чтобы я остановился, Mariposa?

Она посмотрела на трясущегося мужчину. Такого жалкого, такого раздавленного. Потом перевела взгляд на второго. Тот смотрел в пол, прерывисто дыша, губы шевелились в беззвучной молитве. Третий же... Третий смотрел на Алехандро с ненавистью. В его глазах было обещание: если он выживет, он будет мстить. Будет резать их ночью, жечь их дома, убивать их детей.

И Каталея вдруг поняла: иногда настоящий страх рождает не тот, кто кричит, а тот, кто молчит и ждёт своего часа.

Затылок и шея покрылись мурашками. Странное чувство пробралось в грудь, будто кто-то вцепился когтями в грудную клетку изнутри. Это был не страх. Это было... желание.

Она хотела увидеть, как погаснет ненависть в глазах третьего.

— Нет, — твёрдо сказала девочка, и её голос прозвучал в тишине зала как удар хлыста. — Ты прав. Они должны заплатить.

Алехандро улыбнулся той редкой, настоящей улыбкой, которую видели только свои. Но сейчас в этой улыбке было что-то хищное и гордое.

— Запомни этот день, Каталея. Нас боятся потому, что мы не прощаем. Потому что мы жестоки в своей мести. Потому что Динарди — это суд, бог и дьявол в одном лице.

Алехандро подошёл к первому пленнику. Тот попытался встать с колен и побежать, но один из людей дедушки молниеносно схватил его и пригвоздил к месту железной хваткой. Предатель забился так, что, казалось, кости хрустнут.

— Ты продал нас за деньги, — ласково сказал Алехандро. — За тридцать сребреников, да? — Он рассмеялся, и смех эхом разнёсся по залу. — Я не Иуда, hijo de puta. Я хуже.

Алехандро выдернул кляп изо рта мужчины, и тот закричал. Закричал так, что у Каталеи заложило уши, но она не отвела взгляда.

— Пожалуйста, пожалуйста, шеф, у меня семья, дети, жена...

— Знаю, — кивнул дедушка. — Красивая жена. Я видел её на прошлой неделе на рынке. Она покупала фрукты. Дочка твоя, маленькая Паула, просила сладости.

Мужчина замер. В его глазах появилось такое, что Каталея потом видела только у приговорённых к смерти — абсолютный, всепоглощающий ужас.

— Не трогай их, прошу шеф, не трогай...

— А я и не трону, — Алехандро наклонил голову, и в этом движении было столько фальшивого недоумения, что даже его люди переглянулись. — Зачем мне их трогать? Пусть живут. Пусть каждый день просыпаются и вспоминают, какой кусок дерьма был их муж и отец. Пусть соседи показывают на них пальцами. Пусть живут с позором до конца своих дней. Это страшнее смерти, mi amigo. Смерть — это милосердие.

Он провёл ножом по щеке мужчины, не разрезая, просто дразня.

— А тебе я подарю милосердие. Смотри.

То, что произошло дальше, Каталея запомнила на всю жизнь. Дедушка работал медленно. Очень медленно. Он словно наслаждался каждым мгновением, каждым звуком.

Первый крик был громким. Второй — тише. Спустя десять минут мужчина уже не кричал, а хрипел, булькал, захлёбывался собственной кровью. Алехандро не спешил. Он резал, отсекал, кромсал с выражением глубочайшей сосредоточенности на лице, как скульптор, работающий над шедевром.

— Смотри, Mariposa, — позвал он, не оборачиваясь. — Смотри, как уходит жизнь. Сначала страх, потом ненависть и боль, потом пустота. Видишь?

Каталея смотрела. Внутри неё что-то мурлыкало, потягивалось, просыпалось. То непонятное нечтос когтями, что вцепилось в грудь, теперь довольно урчало, наблюдая за кормёжкой.

Когда с первым было покончено, Алехандро выпрямился. Весь в крови, с безумным блеском в глазах, он повернулся ко второму пленнику, что дрожал от увиденного ужаса.

— Ты знал и молчал. — Он вытер лоб тыльной стороной ладони, размазывая кровь по лицу. — Ты не предавал, но ты позволил предательству случиться. Что мне делать с тобой?

Второй мужчина мычал в кляп, трясясь так, что, казалось, его вывернет наизнанку.

Алехандро выдернул кляп.

— Говори.

— Я... я боялся, шеф... у меня мать, она старая, она живёт в Медельине, они сказали, что убьют её, если я скажу...

— А-а-а, — протянул дедушка. — За мать боялся. Похвально.

Он задумался, постукивая ножом по бедру. Кровь с лезвия брызгала на светлые брюки, оставляя тёмные пятна.

— Значит, так. Ты пойдёшь к лос хентес. Прямо сейчас. Ты скажешь им, что Алехандро Динарди передаёт привет. И что скоро он придёт лично.

Мужчина смотрел на него, не веря своему счастью.

— Ты отпускаешь меня?

— Отпускаю. Но запомни, cabrón: если ты не пойдёшь, если сбежишь, если спрячешься — я найду твою мать. И привезу её сюда. Мы все посмотрим, как она будет умирать. Договорились?

Мужчина закивал, размазывая слёзы.

— Пошёл вон.

Лос омбрес разрезали веревки, связывающие мужчину, открыли дверь, и второй пленник вылетел пулей.

Алехандро повернулся к третьему. Тот смотрел на него спокойно. Даже когда дед приблизился, даже когда нож упёрся ему в горло, он не дрогнул и не отвел взгляд.

— А ты, — тихо сказал Алехандро. — Ты не боишься.

— Боюсь, — ответил третий, когда кляп вынули. Голос был ровным. — Но страх не заставит меня ползать на коленях перед безумцем.

Дедушка замер. А потом расхохотался. Искренне, весело, как над хорошей шуткой.

— Безумец! Ты слышала, mariposa? Он назвал меня безумцем!

Каталея смотрела на третьего и чувствовала странное уважение. Этот не просил пощады. Этот принимал смерть достойно.

— За это, — сказал Алехандро, вытирая слёзы смеха, — я подарю тебе быструю смерть. Рассмешил старика.

Алехандро полоснул ножом по горлу так быстро, что Каталея даже не успела моргнуть. Кровь хлынула фонтаном, заливая мозаику, обувь деда, подол её собственного платья.

Третий упал лицом вниз и затих.

Дедушка стоял над ним, тяжело дыша. Глаза его горели безумным огнём, руки дрожали от выброса адреналина. Он выглядел... счастливым.

Через минуту он моргнул, и безумие ушло. Осталась только усталость и та тёплая доброта, которую Каталея знала с младенчества.

Он аккуратно вытер руки белоснежным платком, потом убрал в карман.

— Унесите, — бросил он подчиненным.

Когда всё закончилось и тела унесли, Алехандро подошёл к Каталее, присел перед ней на корточки. От него пахло железом и потом.

— Ты знаешь, почему ты носишь мою фамилию, а не фамилию своего отца?

Она кивнула.

Каталея не помнила своего папу. Когда её мама после очередного бунта против отца-Алехандро вернулась домой с младенцем в руках, она не назвала отца ребёнка. Это было и неважно. Все дети с кровью Динарди обязаны носить эту фамилию, потому что «нет крови сильнее на свете». Её мама была не согласна с дедом. И не только в этом.

— Твоя мать думает, что я — чудовище, — сказал Алехандро, будто читая её мысли. — Может, она и права. Но чудовища нужны, Каталея. Кто-то должен держать ствол, чтобы другие могли спать спокойно. Оба континента боятся нас, потому что мы — единственные, кто не подчиняется их правилам. Мы — государство внутри государства. Мы — закон там, где их закон бессилен.

Он взял её лицо в свои ладони. Руки у него были тёплыми и липкими от чужой крови.

— Когда-нибудь ты займёшь моё место, Mariposa. Ты будешь сильной, как я, и установишь свои правила, которым все будут подчиняться. А Феликс... — он запнулся, и в глазах мелькнуло что-то тёмное, — Феликс поможет тебе. Но запомни. Никогда не убивай со страхом. Только с огнем внутри, который не греет, а выжигает. Иначе ты не заслуживаешь быть Динарди.

Дедушка поцеловал её в лоб и ушёл, оставив после себя запах смерти и крепкого кофе.

Каталея осталась стоять посреди зала, который уже начали мыть, но запах металла всё ещё витал в воздухе и въедался в волосы, в одежду, в кожу, в память.

Она посмотрела на апельсин в своей руке. Весь этот час, пока длилась казнь, она сжимала его, даже не замечая. Фрукт покраснел от крови, брызнувшей с тел предателей.

Девочка медленно, кусочек за кусочком, съела апельсин. Сладкий сок смешивался с горьким привкусом железа на губах. Она жевала и чувствовала, как нечтовнутри довольно облизывается.

С того дня она больше никогда не ела апельсины.

Но вкус крови запомнила навсегда.

Глава 1

Если нас уколоть – разве у нас не идет кровь?

Если нас пощекотать – разве мы не смеемся?

Если нас отравить – разве мы не умираем?

А если нас обидят – разве мы не должны мстить?

— Уильям Шекспир

Сейчас.

Где-то в безопасном доме.

Беспощадное июльское солнце выжигает асфальт на Манхэттене и прогоняет разумных жителей подальше от города. Куда-нибудь к океану — в Хэмптонс, на Файр-Айленд. Или вовсе на лазурные берега в Европу, на Карибы, куда угодно, лишь бы подальше от этой раскалённой печи.

В Нью-Йорке слишком жарко. Слишком пыльно. Слишком душно.

И просто слишком.

Слишком много всего навалилось. Друзья предали. Бывший босс подставил. Единственный человек, которому мне казалось, я могу доверять, — Сильван — пропал. Растворился. Оставил после себя только лужи крови на полу и вопросы без ответов. Дарелл... Дарелл вообще отдельная история. Телохранитель, который казался чем-то большим, но так и не стал моим.

Я закрываю глаза и тру виски кончиками пальцев. Мысли путаются, натыкаются друг на друга, как пьяные в ночном метро.

Таунхаус, который я сняла, прячется в тени старых дубов и клёнов. Район Катскильских гор — идеальное место, чтобы залечь на дно. Два часа на машине от города, ни одного любопытного соседа поблизости, только пара таких же летних домов в отдалении, и те пустуют в будние дни. Городские приезжают только на выходные, чтобы поплавать в озере, подышать воздухом и почувствовать себя живыми.

Я приехала сюда не чувствовать себя живой. Я приехала выжить.

На деньги, которые удалось получить в банке со счёта Динарди, я сняла этот дом наличными на три месяца вперёд. Без документов, через подставное лицо. Хозяйка — пожилая итальянка, которая живёт в соседнем посёлке круглый год — только пожала плечами, когда я попросила не задавать вопросов и сунула лишние пять тысяч баксов. Ей нужны деньги, мне нужна тишина. Честный обмен.

Меньше соседей — меньше любопытных глаз. Меньше любопытных глаз — меньше проблем.

А проблем в скором времени предвидится до хрена.

Я сижу на холодном полу в гостиной, прижимая колени к груди. Спина упирается в стену, единственная опора в этом мире, где всё рухнуло. Плотно задернутые шторы не позволяют безжалостному солнцу проникать в моё убежище. Здесь царит полумрак, прохлада и тишина. Только где-то далеко стрекочут цикады, да ветер шелестит листвой.

Когда я назвала своё настоящее имя в том банковском хранилище, я знала, что запускаю механизм, который нельзя остановить. Словно нажала красную кнопку, которая запустила обратный отсчёт.

Семь лет я пряталась. Чужие имена и чужие жизни, которые я носила как маски. Кая Смит была самой удачной — обычная девушка с обычной работой и необычным хобби.

Но маски падают. Всегда.

Запрокидываю голову, снова закрываю глаза, и впервые за много лет чувствую не пустоту, а животный страх. Тот самый страх, который внушает другим фамилия Динарди.

Иронично, правда?

Те, кого боятся оба американских континента, теперь сами боятся. Боятся, что их найдут. Боятся, что их вернут. Боятся, что придётся смотреть в глаза человеку, которого надеялись больше никогда не встретить.

От мысли о нёмвнутри всё переворачивается. Чувствую, как желчь подступает к горлу. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет, возвращает в реальность.

Никогда не убивай со страхом. Только с огнем внутри.

Голос дедушки звучит в голове так отчётливо, будто он стоит за спиной. Странно, но именно сейчас, когда я сижу на полу в чужом доме, прячась от всего мира, я чувствую его присутствие сильнее, чем когда-либо.

Прошла уже неделя с моего визита в банк. Неделя с момента, как я раскрыла свою личность. Семь дней я ждала удара, вслушивалась в каждый шорох, вздрагивала от каждого звонка.

Но никто не пришёл.

Никто не выбил дверь посреди ночи. Никто не похитил меня по дороге в магазин. Никто даже не позвонил.

Может, я зря волновалась? Может, я ему больше не нужна? Возможно, он нашёл себе другую игрушку?

Или мне просто повезло?

Усмехаюсь собственному наивному вопросу. Динарди не верят в везение. Динарди верят в расчёт, в терпение и в то, что жертва всегда приходит сама, если достаточно долго ждать.

Но всё же... неделя тишины.

Осторожно, стараясь не шуметь, я поднимаюсь с пола. Босые ноги ступают по прохладному дереву. Медленно, очень медленно, подхожу к зашторенному окну.

Вдох.

Выдох.

Аккуратно подцепляю пальцами край тёмной бархатной шторы. Ткань тяжёлая и плотная; хозяйка явно не экономила на защите от солнца.

Медленно отодвигаю её в сторону.

Свирепый свет врывается в комнату, прочерчивает золотисто-жёлтую полосу по деревянному полу и задевает лучом моё оголённое бедро. Из-за контраста между прохладой комнаты и жаром солнца на коже сразу проступают мурашки.

Я смотрю на свои ноги и на секунду замираю. Шрамы. Множество мелких шрамов, которыми покрыто моё тело. Карта боли, которую Джон рисовал на мне годами. Некоторые почти незаметны, другие тонкие белые линии, пересекающие кожу как напоминание. Напоминание о том, что я выжила. Что я сильнее. Что меня не сломать.

Поднимаю глаза и выглядываю в щель между шторой и стеной.

За окном — никого.

Только лес. Старые дубы, клёны, где-то вдалеке тёмная стена сосен. Воздух дрожит от жары, и лес кажется немного размытым, как на старых фотографиях. Пустая грунтовая дорога петляет между деревьями и исчезает за поворотом. Вдалеке, метрах в трёхстах, виднеется соседний таунхаус. Ставни закрыты, машины нет, никаких признаков жизни.

Перевожу взгляд на небо. Ярко-голубое, без единого облачка. Такое беззаботное, такое равнодушное к тому, что творится внизу.

Ни вертолётов. Ни дронов. Ничего.

Просто обычный летний день в Катскиллах.

Я отпускаю штору, и комната снова погружается в полумрак. Прислоняюсь лбом к прохладной стене и позволяю себе выдохнуть.

Может, я действительно в безопасности.

Но мои тёмные звери, которые не раз спасали мне жизнь, точат когти где-то под ложечкой. Они шепчут мне, что тишина бывает разной. Бывает тишина мира, а бывает тишина засады.

Я отхожу от окна и сажусь на видавший виды диван. Обхватываю себя руками и смотрю в одну точку.

Прошло семь лет с тех пор, как я сбежала. Пять лет, как похоронила Каталею Динарди под обломками брака с Джоном. Чужие имена, чужие жизни, которые я примеряла на себя, как платья в магазине. Ничто из этого не уберегло меня от судьбы, от которой мама пыталась меня спасти. И ничего из этого не смогло уберечь меня от меня самой.

Потому что внутри я всегда знала.

Знала, что однажды придётся вернуться. Знала, что кровь Динарди не смыть никакими новыми именами. Знала, что дедушкины уроки не просто слова, а генетический код, вшитый в каждую клетку моего тела.

Я смотрю на свои руки. Руки, которые чистили апельсин в тот день. Руки, которые держали нож несколько лет спустя. Руки, которые убивали.

Пора перестать прятаться.

Мысль приходит внезапно, но когда появляется, я понимаю, что она зрела давно. Все эти годы, пока я обманывала, воровала, мстила, выживала, я всего лишь оттягивала неизбежное.

Пора перестать жить чужими страхами и эмоциями.

Маминой ненавистью, что заставляла её презирать деда и дядю Феликса. Страхом Джона, который боялся, что я уйду, и потому бил сильнее. Манипуляциями Джексона, который хотел меня контролировать и потому врал об истинных целях — своих и Организации. Марком и Кларой, что обманывали меня столько раз, что и не счесть, потому что... да хрен знает почему.

Пора перестать жить по плану, который кто-то для меня написал.

Я притворялась и жила чужими эмоциями. Годами наблюдала за миром через стекло: видела всё, но ничего не чувствовала. Люди смеялись: я знала, что это смех, но не понимала, почему он вызывает у них такие лица. Люди плакали: я знала, что это горе, но не могла вспомнить, каково это — чувствовать боль внутри, а не просто наблюдать её со стороны.

Внутри была пустота. Холодная, звенящая, бесконечная пустота, которую я пыталась заполнить всем подряд: адреналином, опасностью, чужими деньгами, чужими мужчинами, чужими жизнями. Я крала не деньги — я крала ощущения. Но это работало лишь на время. А потом пустота только росла, пожирая меня изнутри.

Потому что моя истинная личность, моя истинная природа были спрятаны глубоко внутри, под слоями чужих ожиданий и собственных страхов. Я похоронила себя заживо, когда сбежала. И все эти годы жила как призрак. Присутствовала, но не существовала.

Теперь, когда я явила своё имя на свет, я будто призналась самой себе кем я являюсь на самом деле. Я вспомнила.

И сейчас я ощущаю всё.

Солнце, что печёт кожу — оно жжётся, и это чертовски приятно. Ветер из приоткрытого окна, что колышет волосы — щекотно, как в детстве. Холод под ступнями — деревянный пол отдаёт прохладой в пятки, и я чувствую каждую доску. Колотящееся сердце в груди — оно бьётся так сильно, что, кажется, рёбра вибрируют.

Я ощущаю горячий и обжигающий гнев, он поднимается из живота и требует выхода. Я ощущаю злость, она точит зубы и скалится на тех, кто посмел играть мной. И я ощущаю... радость.

Настоящую, дикую, первобытную радость от того, что я жива. Что пустота отступила. Что внутри больше не звенящая бездна, а целый зверинец.

Мои родные, любимые звери, которые уже проголодались. Они трутся о рёбра изнутри, щекочут позвоночник, царапают горло. Я слышу их рычание, и оно звучит как самая прекрасная музыка.

Я не нашла в себе сил расправиться со своими демонами. Я и не хотела. Они — это я, а я — это они. Мы заключили выгодное перемирие. Я больше не сражаюсь с ними— я сражаюсь вместе с ними. И впервые за много лет чувствую себя собой.

Сильной.

Могущественной.

Живой.

Цельной.

Поднимаю голову и смотрю в темноту комнаты. Где-то там, в этой темноте, прячется та восьмилетняя девочка, которая смотрела на казнь и чувствовала не ужас, а восторг. Которая ела апельсин, пропитанный кровью, и не могла остановиться.

Она никуда не делась. Она ждала.

Всё это время ждала, когда я перестану прятаться. Когда я перестану притворяться кем-то другим. Когда я наконец признаю: та девочка, что пила кровь с апельсиновым соком — это и есть настоящая я. Не жертва. Не беглянка. Не Кая Вандербильт, что боится собственного мужа. Не Кая Смит, притворяющаяся нормальной.

А Каталея Динарди.

Назвав своё имя в банке, я открыла портал в ад. Думала, что ад придёт за мной. Думала, что Динарди явятся с армией лос омбрес и утащат меня обратно в клетку.

Но ад молчит.

Я встаю с дивана. Подхожу к окну. На этот раз отдёргиваю штору решительно, без страха. Солнце заливает комнату, и я жмурюсь, но не отворачиваюсь.

Я больше не кукла в чужих руках.

Я, блять, владелица кукольного театра.

Мне нужно вернуться, чтобы найти ответы. Необходимо найти Сильвана, живого или мёртвого, но я должна знать правду. Выяснить, как к этому причастен Дарелл. И понять, кто из моих друзей на самом деле друг, а кто лишь играл эту роль, пока я слепо доверяла.

И главное — мне необходимо понять зачем.

Зачем Марк на самом деле оставил улики в деле Лоуэна? Зачем Джекс скрывал, что Марк — его сын? Зачем Сильван впустил меня в свою жизнь? Зачем Дарелл смотрел на меня так, будто я единственное, что имеет значение?

Ответы где-то там. В городе, который я ненавижу и люблю. В мире, который построили Динарди и который теперь ждёт свою наследницу.

Пришла пора выйти из тени на свет с гордо поднятой головой и занять чёртов трон.

Который по праву мой.

Глава 2

Мы идём, не ища друг друга,

но зная, что идём навстречу.

— Хулио Кортасар

Неделю спустя.

Манхэттен, отель «Пьера».

Платье сидело идеально.

Длинное серебряное, дерзкое и бесстыдное, с разрезом до бедра и глубоким декольте, не скрывавшее ни единого шрама. Зачем прятать то, что сделало меня сильнее? Пусть смотрят. Пусть гадают, откуда эти тонкие белые линии на коже. Пусть боятся.