Катарсис

а чувства ничего не могут мыслить.

Только из соединения их может возникнуть знание.

— Иммануил Кант

Тогда.

Колумбия, Асьенда «Соледад».

Каталее пятнадцать.

Асьенда обволакивала меня тишиной. Не той живой, наполненной стрекотом цикад и шёпотом слуг, которую я помнила из детства. Другой, выжидающей, словно сам дом затаил дыхание, наблюдая за мной.

Дедушка Алехандро решил, что с момента моего возвращения моим воспитанием будет заниматься он лично.

Мама приезжала раз в неделю. Когда я сбежала от нее на вечеринку, она отчаялась искать меня и ей ничего не оставалось, как обратиться к дедушке. Но он поставил условие: если Моника примет помощь, то Алехандро забирает меня к себе. Навсегда. Ей разрешали навещать меня по воскресеньям, но даже эти часы были урезаны — дедушка всегда находил повод сократить встречу. Я смотрела, как она уходит, пряча лицо от ветра, и в груди разрывалось что-то острое и виноватое.

Зачем я с ней так ссорилась? Зачем скандалила и убегала? Мама такого не заслужила.

Но голос деда заглушал всё.

— Ты — Динарди, mariposa. Твоё место здесь, среди сильных. Твоя мать... — он качал головой, и в его глазах мелькало что-то, от чего у меня холодело внутри, — твоя мать слишком мягка для нашего мира. Она не сможет тебя защитить. Не сможет научить тому, что тебе понадобится.

Я не спрашивала, чему именно. Потому что уже начинала догадываться.

Мои уроки начинались на рассвете.

— Кинжал не терпит слабости, — говорил дедушка, стоя напротив меня в пустом внутреннем дворике. Его сухие и жилистые руки сжимали рукоять так, будто это было продолжением его тела. — Он чувствует страх. Ты боишься порезаться, значит обязательно порежешься. Но если ты уверена, то лезвие подчинится.

Я смотрела на своё отражение в полированной стали. Та же девочка, что когда-то впервые взяла в руки кинжал. Только теперь она не улыбалась, заворожённо глядя на цветные зайчики от камней. Теперь она училась убивать.

— Удар снизу, под рёбра, — дедушка водил моей рукой, направляя движение. — Здесь нет защиты мышцами. Один точный удар — и противник уже не противник.

Я кивала, запоминая.

А потом, когда он уходил по делам, я оставалась во дворике одна и повторяла движения снова и снова. Пока мышцы не начинали гореть. Пока в груди не просыпалось что-то тёмное и жадное, что требовало продолжения.

Я не знала, как это назвать. Просто чувствовала, что внутри меня живёт нечто. Оно урчало, когда я отрабатывала удары. Оно скалилось, когда лезвие рассекало воздух. Оно требовало крови.

Я назвала это позже. Когда поняла, что оно не одно.

— Теперь стрельба, — объявил дедушка через месяц.

Мы спустились в подвал, где была оборудована небольшая, но дорогая стрелковая галерея. Стены обшиты деревом, мишени расположены на разном расстоянии, стойка с десятком пистолетов.

— Начнём с малого, — дедушка взял с полки изящный пистолет с перламутровой рукояткой. Тот самый. Подарок Феликса. Я не знала, как он тут оказался. Наверно, мама передала с остальными моими вещами. — Ты знаешь, что это?

Я кивнула.

— Знаю.

— Хорошо. — Он протянул мне оружие. — Тогда покажи.

Я взяла пистолет. Взвесила в руке. Тяжёлый. Приятный.

— Стойка шире, — скомандовал дедушка, обходя меня вокруг. — Ноги на ширине плеч. Центр тяжести ниже. Ты не дерево, mariposa, ты — хищник перед прыжком.

Я поправила стойку.

— Целься не в мишень. Целься в то, что за мишенью. В то, что хочешь уничтожить.

Я выстрелила.

Пуля прошла мимо, срикошетив от стены и вздыбив деревянную щепку. Дедушка покачал головой.

— Ещё.

Я стреляла снова и снова. Пули ложились всё ближе к центру. А в груди просыпалось то самое нечто — только теперь их было двое. Один урчал от удовольствия, второй... второй скалился, предвкушая настоящую добычу.

— Ты быстро учишься, — сказал дедушка, и в его голосе послышалась гордость. — В тебе действительно больше от Динарди, чем во всех остальных.

Я не спросила, кого он имел в виду. Я уже знала.

Шли месяцы. Уроки становились сложнее.

Дедушка учил меня читать людей по глазам, по движению рук, по тому, как они дышат. Учил, где держать кинжал, чтобы никто не заметил. Учил, как говорить одно, думая о другом, и как слушать тишину между словами.

— Люди всегда выдают себя, — говорил он, расхаживая по кабинету. — Смотри на них не как на равных. Смотри как на жертв. Как на добычу.

Я слушала и запоминала.

А внутри просыпались новые. Нечторазмножалось, заполняло грудную клетку, требовало выхода. Иногда по ночам я не могла уснуть — они метались, царапали рёбра изнутри, шептали: ударь, убей, возьми своё.

Я боялась их. Но никому не говорила.

Со временем я стала замечать, как дедушка изменился. Он всегда источал некую долю безумства, но теперь это походило на настоящее сумасшествие.

Алехандро мог громко и надрывно смеяться без причины, а через минуту застыть с каменным лицом, глядя куда-то сквозь меня. Мог говорить часами о величии Динарди, о том, как он построил империю на крови и страхе, а потом — уйти в себя, не реагируя на вопросы. Я видела, как он гонялся за каким-то слугой по коридорам, весело гогоча, с мачете в руке, а через час уже сидел за столом, будто ничего не случилось. Он мог неожиданно и часто невпопад начать сыпать грязными ругательствами:

Puta.

Hija de puta.

Zorra.

Его взгляды застывали на одной точке слишком долго. Пару раз я ловила его за разговорами с самим собой.

Потом — больше.

Однажды я проснулась от крика, разорвавшего тишину асьенды. Я выбежала в коридор и замерла.

Дедушка стоял посреди внутреннего дворика, размахивая кинжалом. Перед ним на коленях трясся один из слуг. Старик орал, надрывая глотку, и в этом оре было что-то звериное, первобытное.

— Ты! Hija de puta! — заорал он, наступая на несчастного. — Думал, я не узнаю? Думал, сможешь обмануть меня?

— Патрон, я не понимаю... — лепетал слуга.

— Не понимаешь? — Дедушка усмехнулся, и в этой усмешке было столько безумия, что у меня кровь застыла в жилах. — Я научу тебя понимать.

Он замахнулся. Я зажмурилась.

Раздался удар и звук бьющегося стекла. Когда я открыла глаза, кинжал торчал из стены в нескольких сантиметрах от головы слуги. Дедушка смотрел на него, тяжело дыша, а потом вдруг рассмеялся — громко, надрывно, будто только что рассказал лучшую шутку в своей жизни.

— Убирайся, — бросил он слуге. — Пока я не передумал.

Слуга исчез быстрее тени.

Дедушка повернулся ко мне. В его глазах всё ещё плескалось безумие и какое-то странное, пугающее веселье.

— Не бойся, mariposa, — сказал он, вытирая пот со лба. — Просто убираю мусор.

Я смотрела на кинжал, торчащий из стены, и ничего не понимала.

— Всё, что я делаю, я делаю для тебя, mariposa, — говорил он, гладя меня по голове холодными пальцами. — Для тебя и твоего будущего. Ты станешь великой. Сильнее меня. Сильнее всех.

Я кивала, чувствуя, как его пальцы задерживаются на моих волосах.

— Я люблю тебя, — шептал он, и в его глазах вспыхивал безумный блеск. — Ты — моя наследница. Моя кровь. Моя надежда.

Мне было страшно. Не только потому, что он мог сделать мне больно. А потому, что я видела: человек, который когда-то казался мне незыблемой и вечной скалой, медленно и неотвратимо рушился на моих глазах.

И я не понимала причины.

Не знала, что с этим делать. Не знала, кому сказать.

Маму я видела всё реже.

В последний раз, когда мы виделись, она обняла меня так крепко, что я почувствовала, как дрожат её руки.

— Помни, чему я тебя учила, mi vida, — прошептала она. — Борись с ними. И будь осторожна.

Я хотела спросить, что она имеет в виду. Но нас уже развели.

Однажды вечером, после особенно изнурительной тренировки, дедушка позвал меня в свои покои.

— У меня для тебя сюрприз, mariposa, — сказал он, и в его глазах загорелся безумный огонь, который я уже научилась распознавать. — Закрой глаза.

Я послушалась.

Он взял меня за руку — его ладонь была сухой и горячей — и повёл. Я считала шаги. Из кабинета, по коридору, на террасу. Свежий вечерний воздух ударил в лицо, пахнущий землёй и чем-то сладким. Знакомым.

— Открывай.

Я открыла глаза.

Передо мной простиралось огромное поле, уходящее к горизонту, туда, где холмы встречались с вечерним небом. И всё это поле было засажено деревьями.

Тысячи деревьев. Ровными рядами, как армия перед битвой. Их кроны темнели в сумерках, а воздух был таким густым от запаха цветов, что его можно было пить, как вино.

— Это всё для тебя, mariposa, — дедушка развёл руки в стороны, и в этом жесте было что-то величественное и страшное одновременно. — Феликс трудился над моим подарком несколько недель.

Я смотрела на плоды на деревьях, и в горле встал ком.

Апельсины.

Тот самый вкус. Тот самый день, когда я съела плод, пропитанный кровью, и поклялась больше никогда к ним не прикасаться.

— Ты помнишь? — спросил дедушка, и его голос стал мягче, почти нежным. — Ты была такая маленькая. А уже понимала, что значит быть Динарди.

Я кивнула, не в силах говорить.

Дедушка положил руку мне на плечо, и я почувствовала тяжесть, которую не могла измерить весом.

— Эта роща — символ. Ты — моя наследница. Ты будешь править здесь, когда меня не станет. И ты будешь непобедимой.

Я смотрела на деревья. На тысячи деревьев, посаженных ради меня. Ради того, чтобы напомнить мне о дне, когда я впервые попробовала кровь.

— Спасибо, дедушка, — сказала я, и голос не дрогнул.

Он улыбнулся. Довольный. Счастливый.

А внутри меня заворочалось моё множественное нечто.

Я смотрела на апельсиновые деревья, вдыхала их сладкий, тяжёлый запах и чувствовала, как в груди разрастается что-то тёмное. То, что я уже начала называть своими зверями.

Они не мурлыкали. Не скалились. Они сжались в тугой комок, предчувствуя что-то, чему я ещё не могла дать имя.

Это было не восхищение. Не благодарность.

Это была тревога — холодная и липкая, как утренний туман над этой рощей.

Звери внутри уже знали.

Что-то было не так.

Глава 21

Жизнь наша многослойна,

её слои так плотно прилегают друг к другу,

что сквозь настоящее всегда просвечивает прошлое,

это прошлое не забыто и не завершено,

оно продолжает жить и оставаться злободневным.

— Бернхард Шлинк

Сейчас.

Нью-Йорк. Таунхаус в Катскиллах.

Возвращаться в Организацию совершенно не хотелось. Всё внутри сжималось при мысли о том, что придётся снова переступить порог этого здания, снова дышать его воздухом, снова смотреть в глаза людям, которые годами использовали меня.

Мне ещё предстояло изобрести искусную ложь — предлог, по которому я туда заявлюсь.

Но я не собиралась чётко следовать указаниям Дарелла и тем более Изабель. Не вернусь к деятельности «Кукол», не буду проситься обратно к Джексу, как ненужный щенок. Пока политика его Организации останется неизменной — я не вернусь. Не стану участвовать в наказании невиновных. Не стану чудовищем.

Я сделаю всё по-своему.

Пытаясь отсрочить неизбежное, я придумала себе несколько срочных и неотложных дел.

Первым делом я обратилась к Винтеру с необычной просьбой. Мне нужно было новое убежище, снятое так, чтобы Дарелл не смог меня отыскать.

«Зачем?»

Спросил он коротко, даже без приветствия.

«Личное. Справишься?»

«Всегда. 3000.»

Я перевела деньги, не торгуясь.

Ответ пришёл через час: старый фермерский дом в северной части штата, в паре часов езды от города. Заброшенная дорога, никаких соседей, только природа и тишина. Снят через три подставных лица. Превосходно.

Я записала адрес и отложила телефон. Теперь у меня был план Б. На всякий случай.

Вторым делом я сделала генеральную уборку и даже постирала все свои вещи. Все, кроме пиджака Дарелла. Он так и висел на спинке стула, источая греховный запах, от которого у меня кружилась голова. Я не трогала его. И презирала себя за это.

Пока руки занимались рутинной работой, в голове созрел план.

Я решила встретиться с Кларой.

Не потому что простила. И не потому что хотела выяснять отношения. Просто... в моём личном рейтинге предателей она стояла ниже всех, несмотря на то, что её предательство больнее жгло. А Марк и Джексон — да, они заслуживали самого худшего. Но Клара... Клара была просто такой же марионеткой, как и я. Преданная. Сломленная. Она делала то, что ей приказывали, потому что это была её единственная семья и единственный тыл.

Я знала это чувство. И, может быть, поэтому могла немного оправдать её.

А ещё — манипулировать ею. Клара, испытывая чувство вины передо мной, совершенно не будет защищаться. Опустит все защитные барьеры, и тогда я без проблем смогу использовать её.

Нет, мне не стыдно.

Она же поступила со мной точно так же, разве нет?

Это месть. Маленькая, коварная и холодная.

Я знала любимое место Клары, куда она захаживала, чтобы поднять себе настроение и найти новых «жертв» или игрушек на одну ночь. Винный бар в Нижнем Ист-Сайде, где она часто обедала. Тот самый ритуал, о котором она рассказывала мне, когда мы ещё были подругами. Когда пили вино по ночам и обсуждали парней. Когда она сидела рядом и молча держала меня за руку, пока я пыталась забыть очередной кошмар.

Я пришла туда в два часа дня, заказала какой-то зелёный салат и села так, чтобы видеть вход.

Клара появилась через десять минут. Всё та же: платиновое каре, едва угадываемые веснушки, слишком яркий и безумный маникюр, тёмные круги под глазами и дорогущая сумка Louis Vuitton через плечо. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей.

Я отвернулась, делая вид, что этот салат — самое изумительное зрелище всех времен, но краем глаза наблюдала за Кларой.

Она взяла кофе, повернулась, чтобы идти к своему обычному столику и замерла.

Её взгляд упал на меня. Сначала непонимающий, потом — узнающий. Она застыла на месте, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Или надежду.

— Кая? — голос дрогнул. — Ты... что ты здесь делаешь?

Я медленно подняла глаза, изображая лёгкое удивление.

— Обедаю. Нельзя?

Клара сглотнула. Покачала головой. Потом, будто приняв какое-то решение, подошла и села напротив. Сумку поставила на пол, рядом со стулом.

— Я... я хотела сказать тебе... — начала она, и голос её сорвался.

— Не надо, — перебила я, делая глоток воды. — Не здесь.

Она замолчала. Кивнула. Её руки дрожали, когда она взяла чашку.

— Ты злишься, — сказала она тихо, закусив губу.

— Злюсь.

— Имеешь право.

Я посмотрела на неё в упор.

— Да. Имею.

Мы сидели в тишине. Я ждала. Она смотрела в свою чашку, не решаясь поднять глаза.

— Я не хотела тебе лгать, — прошептала она наконец. — Послушай, Марк убедил меня, что тебе ничего не грозит. А Джексон сказал, что так будет лучше для тебя.

— И ты верила им?

— А ты раньше не верила? — Она подняла глаза, и в них блестели слёзы злости.

Я промолчала, глядя в её лазурные озёра.

— Мне очень жаль, правда, — она протянула свою руку через стол и медленно накрыла мою. Словно давая мне время избежать прикосновения. Я не убрала руку. — Скажи мне, что я не всё испортила. Пожалуйста.

Я смотрела на её кукольное лицо, и перед глазами проносились картинки прошлого: вот мы переодевшись двойняшками развели педофила-премьер-министра; вот пьяные несёмся ночью на роликах по набережной и орём песни Depeche Mode; а вот я, в истерике смеясь, везу её последнего бойфренда в больницу, который истерично ревёт, потому что она почти оторвала ему яйца за какой-то проступок. Я чувствовала прохладу её ладони — хотя её руки всегда были горячими, — и что-то тяжёлое треснуло в моей груди.

— Надеюсь, что нет, — ответила я ещё и потому, что Клара была мне нужна. Моя ниточка к Организации и разгадке пропажи Сильвана.

Она искренне улыбнулась, открывая крошечную щербинку между зубами. Клара подалась вперёд, залезла коленями на стул и поставила локти на стол, как озорной ребёнок. Я знаю её повадки и это означало, она собиралась выдать какую-то тайну.

Но ее прервал вдруг зазвонивший мобильный.

— Извини, — хмурясь, сказала она, взяла с пола сумку, кинула на стол и, пошарив внутри, вытащила телефон. — Мне надо...

— Да, без проблем, — я всегда понимала её с полувзгляда.

Она кивнула и отошла в сторону, принимая вызов.

Я, не теряя времени, быстро и бесшумно сделала своё дело. Протянула руку, достала из её сумки маленький брелок и сунула его в карман. Это была смешная игрушечная сова, которую она носила с собой годами. Клара была сентиментальной до глупости.

Она вернулась и, не садясь, допила кофе одним глотком, даже не заметив пропажи. Я почувствовала укол совести, но сразу же подавила его.

— Сори, я должна бежать.

— Ладно.

Клара взяла сумку, закинула на плечо и уже собиралась уходить, как вдруг резко развернулась:

— Мы сможем поговорить? Нормально? Не сейчас, но встретиться позже? Я хочу...

— Напиши мне. Может быть, встретимся в другой раз.

Она кивнула. Её глаза искрились, выдавая зародившуюся надежду.

Клара вышла из кафе, а я, криво усмехнувшись, попросила счёт.

План сработал идеально.

Телефон Клары я давно знала наизусть. Таково преимущество единственной подруги.

Спустя два часа я написала ей сообщение:

«Ты кое-что обронила в кафе».

Ответ пришёл через минуту:

«Кая?»

Я скинула фотку брелка.

«Он тебе нужен или я могу его выбросить?»

Я знала, что он ей нужен. Знала, что она точно захочет забрать его сегодня же. А ещё я знала, что Клара очень любит свою работу и почти всю себя посвящает фонду «Розовые Сердца» (ну, вернее, его подпольной деятельности), поэтому место встречи она назначит где-то в помещениях Организации. Скорее всего в приёмной офиса Джексона, где она работает его секретарём уже около восьми лет.

«НЕТ! Пожалуйста, только не выбрасывай!

Можешь занести в приёмную, плиз, в 19:00?»

Бинго!

Ну я же говорила.

«Без проблем».

«Буду должна!

Xoxo»

Я специально опоздала на двадцать минут. Чтобы показать, что мне всё равно. Чтобы она понервничала.

Когда я вошла в здание Организации, внутри всё сжалось. Запах дезинфекции, тихий гул компьютеров, чужие взгляды. Я прошла мимо кабинетов психологической помощи, мимо комнаты для детей и поднялась наверх по неприметной лестнице.

Толкнула дверь в приёмную.

И...

Пусто.

Клары не было. Только пустой стул, чашка остывшего кофе и запах её духов, который ещё не успел выветриться.

Я уже собиралась уходить, когда дверь в кабинет Джексона открылась.

Он вышел, держа телефон у уха. Увидев меня, замер на секунду, потом быстро бросил в трубку:

— Я перезвоню.

— Кая, — сказал он, и в его голосе была искусно подделанная теплота. — Какими судьбами?

— Договорилась встретиться с Кларой. — Я сделала шаг назад, увеличивая дистанцию. — Она тут?

Джексон усмехнулся.

— Клара ушла в катакомбы.

Катакомбы.

Так мы — то есть они— называли подвал под зданием. Пыточная, где «куклы» выбивали информацию из тех, кто не хотел говорить. Я была там всего раз. И пообещала себе, что больше туда ни ногой. Даже для моего извращённого разума это было перебором.

— Она сказала, что будет здесь, — я пожала плечами, делая вид, что мне всё равно. — Ладно, передашь ей тогда.

Я достала из кармана игрушечную сову и протянула Джексону. Он посмотрел на брелок, потом на меня.

— Не-не-не, — он помотал головой и засунул руки в карманы брюк. — Давай как-нибудь без меня. А то потом ещё обвините меня в воровстве ваших помад или тампонов. У меня репутация, знаешь ли.

Я фыркнула и закатила глаза, пытаясь не рассмеяться. Джексон всегда веселил меня своими искромётными комментариями. Чёртов обаятельный ублюдок.

— Спускайся вниз и передашь сама. Ребята будут рады тебя видеть.

— Уверен?

— Абсолютно.

Я смотрела на него, пытаясь понять, что за игру он ведёт. Но лицо Джексона было непроницаемым.

— Ладно, — сказала я, забирая брелок. — Спущусь.

— Я провожу, — он сделал шаг ко мне.

— Не нужно. Я помню дорогу.

Джексон остановился. Кивнул.

— Как знаешь.

Я развернулась и пошла к лестнице, ведущей вниз. С каждым шагом воздух становился тяжелее, запах дезинфекции сменялся запахом сырости и крови.

Катакомбы встретили меня полумраком и тишиной. Только где-то в глубине раздавались глухие удары и приглушённые стоны.

Я прошла по коридору, миновала несколько пустых комнат и остановилась у последней двери.

Она была приоткрыта. Я заглянула внутрь.

В углу стояли и шумно работали компьютерные системы, двое парней-технарей что-то непрерывно печатали. На трёх из четырёх мониторов шли непонятные мне цифры и символы, на последнем показывалась картинка происходящего в этой комнате.

Клара стояла в центре, вся в чужой крови. Её белые волосы прилипли к лицу, глаза горели тем безумным огнём, который я так хорошо знала. Перед ней, прикованный к стулу, трясся мужчина. Лицо его превратилось в кровавое месиво, но он всё ещё дышал. Тяжело и хрипло, но дышал.

— Я сказала, — голос Клары был низким, почти ласковым, — назови шифр. И я позволю тебе поспать.

— Не знаю, — прохрипел мужчина. — Клянусь, я не знаю...

Клара вздохнула, будто он разочаровал её. Потом замахнулась. Хрустнула кость.

Я толкнула дверь.

— Может, мне попробовать?

Клара замерла. Медленно повернулась ко мне.

В её глазах плескалось безумие, боль, радость и ещё что-то такое, от чего у меня сжалось сердце.

— Ты пришла, — выдохнула она, и в этом выдохе было всё. И удивление, и облегчение, и что-то, похожее на надежду.

— Привет, — сказала я, подходя ближе. — Кажется, это твоё.

Я протянула ей брелок. Клара посмотрела на игрушку, потом на меня. Её губы дрогнули.

— О, боже мой, ты украла мою сову? — удивлённо сыграла она, прижимая руку к сердцу.

— Подобрала, — поправила я, ухмыляясь. — Разница тонкая, но важная.

Она усмехнулась. И в этой усмешке я увидела ту самую Клару, которую когда-то полюбила. Кровожадную, слегка сумасшедшую, но живую.

— Поможешь? — спросила она, кивая на мужчину.

— А то.

Мы сработались так легко, словно не было этих недель ненависти и предательства. Словно мы всё ещё были подругами.

Я подошла к мужчине, наклонилась, заглянула ему в глаза. Он смотрел на меня с ужасом, и этот ужас был слаще мёда.

— Давай попробуем ещё раз, — сказала я мягко, почти нежно. — Ты рассказываешь, что знаешь, и мы отпускаем тебя. Честное слово.

— Я не... — начал он.

Клара занесла руку, но я остановила её жестом.

— Нет, так не пойдёт. — Я взяла со стола небольшой нож, покрутила его в пальцах. — Давай я объясню по-другому.

Я подошла сбоку, приставила лезвие к его шее, чуть надавила. Выступила капля крови. Я наклонилась и прошептала ему на ухо, словно искусная любовница:

— У меня нет на тебя времени. И нет терпения. Я убью тебя, если ты не начнёшь говорить. Но я сделаю это медленно. Очень медленно. Доходчиво объясняю?

Мужчина дрожал. Его глаза бегали, ища выход, которого не было.

— Пять секунд, — сказала я. — Пять. Четыре. Три...

— День рождения моей первой жены! — выкрикнул он. — Клянусь! Это было проще всего запомнить, я так сильно её любил! Вот и увековечил память о ней!

Я убрала нож. Посмотрела на Клару.

— О да-а. Так сильно любил, что прирезал кухонным ножом, — пропела Клара.

Она молниеносно вырвала нож из моих рук и засадила его в бедро мужику.

Тот вскрикнул и застонал.

— С-сука! — Слёзы, вопли и проклятья. — Ты же обещала меня отпустить!

Клара запрокинула голову и безумно рассмеялась.

— О-о, — она вытерла выступившие слёзы большим пальцем. Медленно вытащила нож из его ноги, прокручивая лезвие. Тот исступлённо верещал. — Но ведь это Онаобещала тебе, — указала на меня ножом, — а не Я, пончик ты мой сладенький!