Чёрная любовь

— Нет, — отрезал он. — В дисциплине — наша сила.

Я сделала глубокий вдох, стараясь успокоить бешено колотившееся сердце. Зачем я пытаюсь заигрывать с тем, кто держит меня в плену? Это безумие. Я ведь должна думать, как отсюда сбежать, а не ловить каждое его слово.

Я нервно усмехнулась.

— Что тебя рассмешило? — он прищурился.

— Ничего. Просто… мысли вслух, — пробормотала я, стараясь скрыть улыбку.

Глупая. Я ведь знала, что всё закончится синяками, но всё равно… почему-то мне не хотелось, чтобы этот день заканчивался именно так.

***

— Выбирай клинок, начнем, — произнес он. Его доспехи, словно ожившее темное пламя, обволокли фигуру, принимая форму, столь же пугающую, сколь и совершенную. Рядом из пустоты соткался меч, чье лезвие переливалось холодным лунным светом.

— А как же ожерелье? — спросила я, с опаской глядя на оружие.

— Сегодня — только упражнения. Пока ты не обуздаешь свою суть, сила твоя подобна неуправляемой стихии.

Предчувствие было паршивым. Это обещало быть не столько тренировкой, сколько изощренной пыткой. Я перехватила тренировочный меч, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Начали, — коротко бросил Владыка.

Ожидания оправдались с лихвой. Это было больно, грубо и совершенно безнадежно. Владыка Черномор не делал мне скидок. Каждый удар его клинка отдавался в моих руках такой вибрацией, будто я пыталась остановить саму судьбу.

— Ой! — я отступила, потирая онемевшее запястье. — Нельзя же так, я ведь только учусь!

— В бою враг не станет ждать, пока ты оправишься, — он снова атаковал. Я едва успела нырнуть под его выпад, чувствуя, как шелестит воздух над моей головой.

— Или это подготовка к тому моменту, когда ты решишь вонзить мне нож в спину?

Вот оно что. Так вот почему он сегодня такой… невыносимый.

— Черномор, стой! — я увернулась от очередного замаха, едва не потеряв равновесие. — Давай поговорим?

— На поле боя болтовня ведет лишь к одному — к смерти, — его голос был холоден, как лед Байкала. Он сделал резкий шаг вперед, подставив плечо, и сбил меня с ног. Я рухнула на утрамбованную землю, а секунду спустя острие его меча замерло в пяти сантиметрах от моего горла.

— Ты скакала с Добрыней, не так ли? — он чуть склонил голову, его глаза цвета синего моря пылали гневом. — Он наверняка успел изложить свою версию «предательства» и того, почему он теперь — мой верный пес на поводке.

— Он лишь рассказал свою правду! — я с трудом поднялась на ноги, отряхивая юбку.

— У правды нет версий. Витязи предали меня, желая заполучить корону, которую Дивье Царство даровало мне. Я покарал их. Я счел их братьями, а они ответили черной неблагодарностью. Разве Добрыня не поведал тебе об этом?

— Поведал, — я снова уклонилась, но он ловко подтолкнул меня, заставляя споткнуться. — Я думала, у тебя есть иное объяснение… более милосердное.

— Милосердие — это роскошь для тех, кто не держит на плечах небо, — он нанес ещё один удар, мощный и быстрый. — Как скоро ты сама вонзишь мне нож в спину, девочка? Ты сговорилась с теми, кто тебя призвал, теперь — с моим заклятым врагом.

— Я ни с кем не сговаривалась! — я уже едва дышала, мечась по двору, как пойманная птица. Он был огромен, яростен и неумолим. — Хватит! Я не твоя кукла для битья!

Он не слушал. Его атаки стали только тяжелее. Я видела, как сверкнул в воздухе меч, готовый опустить на меня всю мощь своей силы. Это было чересчур.

— Довольно! — я отшвырнула тренировочный меч. Тот с лязгом ударился о стену.

Я подошла к нему вплотную. Он был без шлема, и я видела каждую черточку его лица — лица существа, которое забыло, что значит быть живым. Не раздумывая, я занесла руку и влепила ему звонкую пощечину.

Звук удара, казалось, застыл в морозном воздухе Черноморья. Его голова дернулась, но он не шелохнулся. Я затаила дыхание, ожидая, что сейчас он испепелит меня одним взглядом, но он лишь медленно повернул голову обратно. В его синих глазах не было ярости — только пустота, в которой вдруг, на миг, промелькнуло изумление.

— Две вещи, — сказала я, чувствуя, как дрожат пальцы. — Первое: не вымещай на мне свои обиды на других. И второе — никогда, слышишь, никогда не называй меня «девочкой».

Я развернулась и зашагала прочь, чувствуя на спине его тяжелый, немигающий взгляд.

— Вихрь, пошли, — бросила я псу, который приподнял голову от земли. — Пора перекусить.

Мне отчаянно требовалось что-то крепче простого чая и, хотя бы капля тишины, чтобы переварить всё, что я только что натворила.

***

Владыка Черноморья, Черномор

Я стоял посреди тренировочного двора, окруженный безмолвием каменных стен, и… впервые за долгие века не знал, что делать. Мои руки, привыкшие сокрушать крепости и повелевать самой сутью Скверны, застыли в нерешительности.

Она ударила меня. Оскорбила, отчитала, как нашкодившего отрока, посмела поднять руку на Владыку Черноморья. По всем законам моего естества, я должен был вспыхнуть праведным гневом. Я должен был превратить её в горстку праха или, по меньшей мере, заставить склониться в мольбе о прощении, как поступал с любым другим, кто осмеливался перечить моей воле. Если бы это была любая другая душа, я бы не моргнул и глазом, лишая её дыхания.

Но яд ярости, который должен был отравить мою кровь, так и не подействовал.

Вместо него по моим венам разливалось нечто иное — странное, почти пугающее тепло, от которого внутри всё переворачивалось. Я сжимал и разжимал кулаки, пытаясь осознать, что за безумие овладело моим сознанием.

Это было желание. Ошеломляющее, неистовое желание, какого я не ведал за все свои долгие годы бессмертия. Она была такой хрупкой, такой далекой от мира, где холодное небо касается моря на Крайнем Пределе, и всё же в ней было столько огня, что даже моё застывшее сердце, скованное Сердцем Мироздания, дрогнуло, словно лёд под первыми лучами вешнего солнца.

Я был суров, я был непоколебим, но… она была права. Каждое её слово — справедливое, острое, как игла — пронзило мою защиту. Я вёл себя недостойно, перенося свою горечь на ту, кто меньше всего заслуживала моих оков.

Я знал, что должен сделать. И от этой мысли меня бросило в дрожь, ведь для меня признание своей неправоты было сродни падению с небес. Но я должен был принести извинения.

Это было унизительно. Это было немыслимо. И это было именно то, чего я жаждал больше всего на свете.

***

Анна

— Бедная девочка! Присаживайся, скорее, ну что же этот грубиян с тобой сделал? — Елена, чьи руки были такими же прочными и холодными, как и её броня, тут же засуетилась вокруг меня.

Я, прихрамывая, вошла на кухню. Падение на утрамбованную землю в пылу тренировки отозвалось острой болью в бедре, а общая усталость давила на плечи, словно тяжелая шуба.

— Просто тренировка, Елена. Всё хорошо.

Она не слушала, уже доставая припасы. Я не любила, когда вокруг меня бегают, но знала: забота для Елены — единственный способ почувствовать себя живой в этом застывшем мире. Вихрь, почуяв еду, тут же занял наблюдательный пост у её ног, восторженно стуча хвостом.

— Баловень ты эдакий, — Елена потрепала пса за ухом и протянула ему кусочек сыра. — Ну, Аня, садись. Сейчас я тебя накормлю, а заодно поднесу рюмочку настойки, чтобы хвори ушли в небытие.

Я с благодарным стоном опустилась на табурет.

— Да уж, тренировка вышла… суровой.

— Видно, он сражается с тобой так же, как и с другими витязями, — Елена нахмурилась, разливая янтарную жидкость в старинный бокал. — И невдомёк ему, что ты в четыре раза меньше его и в десять — хрупче.

— У меня на родине клинки в руки вообще не берут, — усмехнулась я, принимая бокал. Напиток согрел горло, разливаясь приятным теплом. — Но он прав: если уж я здесь, то должна уметь защищаться. Просто… это больно.

— Он всё так же не спит по ночам? — вдруг спросила Елена, помешивая варево в котле.

— Кажется, упоминал об этом.

— А как же. Совесть у него потяжелее железных доспехов, только он никогда в этом не признается, — она вздохнула. — Вечный пленник своего же выбора.

Я смотрела в тарелку, чувствуя, как внутри растет странная тоска. Елена была права: никто здесь не был полностью прав или виноват. Это всегда было переплетение света и тени, как узоры на старинных стенах Черноморья.

Внезапно дверь скрипнула, и в кухню вошел стражник в тяжелой кирасе.

— Барышня Аня? Владыка требует вашего присутствия.

Сердце пропустило удар. Я ведь только что ударила его… Неужели это расплата?

— Елена, пригляди за Вихрем, хорошо? — попросила я, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Ступай, дитя. Береги себя.

Я шла за стражником, чувствуя, как в груди разрастается тревога. Мы спускались всё ниже, пока воздух не стал влажным и горячим. В конце коридора страж открыл передо мной тяжелую металлическую дверь, и я замерла на пороге.

Это было не подземелье и не пыточная. Передо мной раскинулся настоящий термальный бассейн. Пар, поднимающийся над зеркальной гладью бирюзовой воды, создавал причудливые узоры, а по краям высились причудливые колонны, увитые барельефами: драконы, львы и диковинные звери охотились друг за другом в бесконечном круге. Стены украшали полустертые фрески с легендами Черноморья, а чаши, в которых горел живой огонь, наполняли помещение мягким, чарующим светом.

— Это… для меня? — прошептала я.

— Да, барышня. Я буду снаружи, если понадоблюсь.

Стражник ушел, оставив меня в тишине. Гнев на Владыку всё ещё тлел во мне, но стоило мне снять платье и опустить ноги в обжигающе горячую воду, как всё напряжение дня начало таять. Я погрузилась в воду по плечи, наслаждаясь тишиной.

Я мыла голову, когда дверь тихо открылась. Я вздрогнула, поспешно скрываясь под густым паром. На пороге стоял Черномор. Его взгляд был нечитаемым.

— Не возражаешь, если я присоединюсь? — спросил он, и прежде, чем я успела произнести хоть слово, он скинул свою верхнюю одежду.

Я застыла, не в силах оторвать взгляд. В этот миг в голове не осталось ни страха, ни гнева, ни мыслей о предательстве. Только одно осознание, от которого перехватило дыхание:

«О, Аня, кажется, ты влипла в историю, из которой не будет возврата».

Глава 7

Владыка Черноморья, Черномор

Я вошел в купальню, ожидая увидеть Аню, забившейся в самый дальний угол, охваченную смятением и страхом. Но она была здесь — в горячих источниках, скрытая облаками пара лишь до подбородка. Её беззащитность, смешанная с тем вызовом, что она бросила мне на тренировочном дворе, заставляла моё сердце — холодный, застывший механизм — биться в ином ритме.

Я не знал, как она воспримет моё присутствие. Но я знал одно: она была моей тайной, моим личным лучиком света в этом бесконечном ледяном забвении.

— Почему ты здесь? — её голос, тихий и дрожащий, разрезал влажный воздух.

— По той же причине, что и ты, — я позволил себе легкую усмешку. — И напомню: я уже видел тебя, когда ты ступила на мою землю. Не стоит притворяться, будто между нами есть тайны.

Она сникла, опустив голову. В этот момент я понял: пора отбросить маски. Я прикрыл глаза, глубоко вздохнул, собирая воедино то, что осталось от моего достоинства.

— Прости меня за моё поведение, — произнес я, глядя прямо на неё. — Я столетиями не знал, что значит общаться с кем-то, кто не подчиняется моим законам. Моя ярость… она не должна была коснуться тебя.

Аня долго молчала, а затем едва заметно кивнула.

— Просто… постарайся больше так не делать. Это нечестно по отношению ко мне.

— Если ты хочешь равенства, ты его получишь, — я медленно обходил бассейн. Наблюдая, как расширяются её глаза, я чувствовал странное удовлетворение.

Я вошел в воду, сохраняя дистанцию. Здесь, в термальных водах, окутанных магией наших предков, я наконец почувствовал, как расслабляются мышцы, скованные веками напряжения.

— Ты не сердишься за тот удар? — спросила она, когда я устроился на каменном выступе.

— Гнев — удел слабых, Аня. Я же искал в тебе лишь способ сбросить бремя собственных ошибок. Витязи, стража, вечные заговоры… я выместил на тебе то, что не мог высказать другим.

Она осторожно взглянула на меня, и в её взгляде читалось детское любопытство, смешанное с острой болью этого мира.

— Почему ты просто не отпустишь их? Тех, кто предал тебя?

— И остаться в абсолютном одиночестве? — я горько усмехнулся. — Предатели — это единственные, кто напоминает мне, что я ещё жив. К тому же, в искусстве боя им нет равных.

— Но жить в постоянном страхе, что тебе вонзят нож в спину… разве это жизнь? — она окунулась в воду, откидывая мокрые волосы. Это зрелище, столь естественное и чистое, было для меня опаснее любого меча.

— Это судьба, — отрезал я. — Но, быть может, не единственная.

Мы говорили долго — о её жизни в мире, где люди строят стальные крылья, и о моих скульптурах, в которые я вдыхал жизнь, пытаясь заполнить пустоту Черноморья. Она была удивительна. В её словах не было лести — только честная, почти болезненная искренность, которая обезоруживала меня сильнее, чем вся магия Черноморья.

Когда я приблизился к ней, чтобы не кричать через всю купальню, она не отпрянула. Я замер, глядя на неё, словно на редкий цветок, распустившийся посреди вечной зимы.

— Ты думаешь, я чудовище? — спросил я, осторожно коснувшись пальцем её щеки.

— Я думаю, ты глубоко несчастен, — ответила она, и эта правда, такая простая и беспощадная, ударила меня сильнее, чем любая сталь.

Я не стал целовать её. Я не хотел пугать ту, что начинала верить в меня. Я лишь коснулся губами её щеки, ощущая жар, исходящий от её кожи. Это был не порыв страсти, а обещание — беречь её, даже если весь мир Черноморья восстанет против этого.

— Отдыхай, Аня, — тихо сказал я, поднимаясь из воды. — Завтра мы начнем с чистого листа.

Я ушел, чувствуя на спине её долгий, задумчивый взгляд. Я обещал ей свободу, если она присягнет мне на верность. Но в глубине души я понимал: я не хочу её рабства. Я хочу, чтобы она сама выбрала остаться.

История всегда повторяется — так твердили века. Я был готов бросить вызов самой судьбе. И если для этого нужно было стать для неё чем-то большим, чем просто Владыкой — я был к этому готов.

***

Анна

Я вошла в парадный зал, чувствуя себя странно: на мне было платье глубокого, почти винного оттенка — как лепестки мака, что расцветают лишь перед закатом. Мои пепельные волосы, заплетенные в сложную косу, казались почти серебряными в неверном свете факелов. Внутри меня бушевал ураган: страх перед будущим, тоска по дому, где навсегда осталась моя дача под Хабаровском, и это невыносимое, пугающее притяжение к человеку, чьи руки были созданы для разрушения, а не для ласки.

— А вот и наша лесная охотница, — раздался голос Добрыни. Он сиял, как всегда, излучая ту самую «рыцарскую» правильность, которая в моем мире казалась такой надежной, а здесь — пугающе чужой.

Я села за стол, чувствуя на себе взгляд Владыки Черномора. Он сидел во главе стола, подперев виском закованную в металл ладонь, и его лазурные глаза буравили меня насквозь.

— Охотница? — я едва заметно усмехнулась. — Скорее, просто спугнула косолапого. Медведь был мал, глуп и, честно говоря, больше боялся меня, чем я его.

— Ты дрожала при встрече со мной, смертная, но не дрогнула перед зверем? — голос Черномора прозвучал тихо, но в нем слышался рокот надвигающейся бури.

— Драконы-змеи, на которых вы летаете, куда страшнее любого зверя, Владыка, — ответила я, глядя прямо в его бездонные, холодные глаза.

Мы пили медовуху. Она согревала, но не унимала дрожь. Вечер тянулся бесконечно. Добрыня и Черномор то и дело обменивались колкостями, и в какой-то момент мне показалось, что я — лишь разменная монета в их великой игре, которую никто из них не хочет проигрывать.

— Ты сегодня прекрасна, Аня, — тихо сказал Черномор, когда пир начал стихать. — Это платье… оно идет тебе.

— Спасибо, — я отвела взгляд, чувствуя, как краснеют щеки. — Хотя я и не понимаю, зачем Владыке Черноморья выбирать наряды для своей пленницы.

— Чтобы ты не забывала, чьим светом ты озаряешь эти залы, — ответил он с той самой пугающей прямотой, от которой сердце пускалось вскачь.

Когда я встала, чтобы уйти, мир слегка качнулся — хмель взял своё. Черномор тут же оказался рядом. Его рука, закованная в холодную сталь, легла на мой локоть.

— Позволь, я провожу тебя. В Черноморье стены имеют привычку меняться местами, особенно для тех, чья голова полна вин и сомнений.

Я не стала спорить. Мы шли по бесконечным коридорам, и я сбивчиво, сама, не зная зачем, рассказывала ему о мире, где люди летают к Луне и строят замки из стекла и стали. Он слушал, не перебивая, лишь изредка его пальцы сжимали мою руку чуть крепче, чем требовалось.

— Ты называешь меня «горячим», — произнес он, остановившись перед дверью моих покоев. — В твоих устах это звучит как оскорбление?

Я рассмеялась — искренне, с горчинкой, чувствуя, как алкоголь развязывает язык.

— Нет, Владыка. Это — моё восхищение. Ты — как гроза, запертая в доспех. Разрушительная, пугающая, но… невыносимо прекрасная.

Его лицо на мгновение дрогнуло, словно на ледяной глади озера пролегла трещина. Он вдруг подхватил меня, закинув на плечо, и я вскрикнула, ударив кулаками по его нагруднику, который казался твёрже самой вечности.

— Пусти! Ты ведешь себя как разбойник!

— Я и есть «плохой герой» этой сказки, Аня, — отозвался он, внося меня в комнату.

Он опустил меня на постель, и на секунду я оказалась в ловушке его тени. Кончик его острого, холодного когтя коснулся моего носа, заставляя замереть. В этом жесте было столько властности и… невыразимого, почти болезненного обожания, что мне не хватило дыхания.

— Ты должна спать, — сказал он, и голос его стал мягче, словно шелест осенней листвы. — И не смей думать о побеге. Мои стены — твоя защита, даже если ты сама этого не признаешь.

— А если я скажу, что не хочу, чтобы ты уходил? — прошептала я, сама, испугавшись своих слов.

Он замер. Его губы, холодные, как зимний рассвет, коснулись моей щеки, а затем — на краткий, мучительный миг — моих губ. Это был поцелуй, который не обещал спасения, но дарил надежду на то, что даже у такого, как он, внутри может биться сердце.

— Спи, Аня, — прошептал он, отстраняясь. — Эта ночь принадлежит тебе. А завтра… завтра судьба снова поставит нас по разные стороны черты.

Он ушел, и за дверью щелкнул замок. Я лежала в темноте, слушая, как гулко отдаются его шаги в пустых коридорах цитадели. Я знала, что должна была разрушить Сердце Мироздания, что должна была предать его, чтобы вернуться в свой мир. Но, глядя на пустую дверь, я понимала: моё сердце уже давно не со мной. Оно осталось здесь, в оковах того, кто считал себя лишённым чувств, но умел целовать так, будто это было единственным смыслом его вечной жизни.

***

Меня разбудил укус — резкий, требовательный, прямо в нос. Я вскрикнула, отдергивая руку, и увидела Баюна. Кот сидел на подушке, сверкая глазами, и его вид выражал такое вселенское недовольство, что я невольно съежилась.

— Ты совсем страх потерял? — прошептала я, потирая нос. К счастью, следов не осталось. — Чего тебе нужно среди ночи?

— Напомнить, зачем ты здесь, — прошипел он, дергая хвостом. — Ты не на курорте, девица. Ты призвана разрушить то, что держит этот мир в тисках, а не напиваться с врагами и заигрывать с демонами.

— Я держала ситуацию под контролем! — огрызнулась я. — И вообще, ты сам просил меня войти к нему в доверие. Я лишь выполняю твой наказ.

Баюн издал звук, похожий на ворчание старого колодца.

— Смешно и жалко на тебя смотреть, Аня. Ты путаешь игру с реальностью.

Я отвернулась, закутавшись в одеяло. Мне было холодно, несмотря на теплую постель, и на душе скребли кошки — в прямом и переносном смысле.

— Он поцеловал меня, Баюн. Разве это не признак того, что мой план работает?

— Это признак его отчаяния, а не твоей силы, — отрезал кот. Он подошел ближе, вонзив когти в одеяло. — Слушай правду, если хочешь знать. Владыка Черномор не просто «хранит порядок». Он питается самой сутью душ, заточенных в Сердце Мироздания. Каждый его «доспех», каждый верный слуга — это частица живого существа, превращенная в металл, чтобы служить его извращенным амбициям. Он разрушает этот мир, фрагмент за фрагментом, ради своего величия!

Я села в кровати, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Он… он ворует души?

— Он крадет саму жизнь, — Баюн был холоден и беспощаден. — А я — лишь тень того, кем был когда-то. Если ты не уничтожишь Сердце, рано или поздно Черноморье поглотит всё. И ты станешь лишь очередной статуей в его коллекции.

Он исчез, растворившись в клубах черного дыма, оставив меня в пустой комнате с леденящей душу тишиной. Я не могла оставаться в четырех стенах. Одевшись, я вышла в коридор — стражники-доспехи молча пропустили меня. Я шла босиком по холодному камню, и этот холод, странным образом, возвращал мне ясность мыслей.

Я вышла на балкон, где небо касалось моря. Там уже кто-то был. Добрыня стоял у перил, глядя на темные воды Пограничных земель.

— Не спится? — тихо спросил он, обернувшись.

— Тяжелые мысли, — ответила я, подходя ближе.

— Я понимаю, — он улыбнулся, и эта улыбка была такой человечной, такой… знакомой. — Я знаю, что ты должна чувствовать. Ты — единственная надежда этого мира, Аня. Но помни: даже самый красивый цветок может скрывать в себе яд.

— Он не такой, как ты говоришь, — выпалила я, хотя сама не была уверена в своих словах. — Он… он одинок.

Добрыня вздохнул, и я увидела на его лице тень глубокой печали.

— Тираны всегда одиноки, Аня. Это их цена за право властвовать. Я дам тебе совет: если ты найдешь способ уничтожить Сердце Мироздания, я лично обеспечу тебе коридор к свободе. Но ты должна быть готова к тому, что Черномор не отпустит тебя просто так.

— Я попробую, — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Но я не хочу, чтобы кто-то ещё страдал.

— В этой игре жертвы неизбежны, — Добрыня тепло сжал мою ладонь. — Ты — искра, Аня. Искре нужно лишь дождаться момента, чтобы стать пламенем, способным сжечь железные оковы Черномора.

Я вернулась в свои покои, когда небо начало светлеть. В моей голове был план, но сердце… сердце кричало об обратном. Я была пешкой, зажатой между двумя титанами, и каждый мой шаг приближал меня либо к дому, либо к вечному забвению в холодном металле Черноморья.

«Разрушить Сердце Мироздания? Предать его?»

Смотря на рассвет, я впервые поняла: сказка закончится не так, как пишут в книгах. И мне предстояло выбрать, чью сторону принять, прежде чем судьба сделает этот выбор за меня.

***

— Мы полетим на этом? — я задрала голову, глядя на исполинского змея, примостившегося у ворот замка.

Дракон-змей, похожий на оживший кошмар, лениво моргнул белесыми глазами и издал утробный, скрежещущий звук. Словно перемалывали камни в жерновах.

— Это... я ценю величие, честное слово, — я нервно усмехнулась, отступая на шаг. — Но, может, лошади? У нас на даче под Хабаровском соседский конь был, спокойный такой...

— До города скакать полдня, и столько же обратно, — Владыка Черномор насмешливо прищурился. — А на нём — меньше часа. Неужто ты так боишься, Аня?

— Я боюсь высоты, Владыка! И того, что этот… «монстр» решит закусить мной на лету!

Он лишь усмехнулся — той самой полуулыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Его рука в перчатке с острыми, как кинжалы, когтями легла мне на плечо.

— Иди, Искорка. Я не дам тебе упасть.

— А имя у него есть? — я не спускала глаз с чудовища.

— Нет.

— Это просто преступление! — я сложила руки на груди. — Ему нужно имя.