Чёрная любовь

Я распахнул перед ней дверь и оставил на её усмотрение — войти в неё или нет. Почему? Этот вопрос жег меня изнутри, доводя до грани безумия. Возможно, Витязь Добрыня был прав. Возможно, я подсознательно решил закончить свое правление от рук этой девушки, чья сила — лишь искра, едва разгорающаяся в потемках.

Но о, боги древности… Вспоминая, как она отпрянула от меня в страхе, как блестели её глаза, похожие на два раскаленных угля… Чувство её тела, прижатого к моему, жар, исходящий от её кожи — вкус её пламени, который я ощутил, когда коснулся её губ… Когда она на мгновение покорилась, забыв о своей гордости…

Я был беспомощен. Совершенно, абсолютно беспомощен. Она может считать себя моей пленницей, но разве она понимает, кто на самом деле на поводке? То, что начиналось как попытка приструнить дерзкую девчонку, превратилось в пытку. Я был готов забыть обо всем, лишь бы остановить этот бег по лезвию ножа.

Готов ли я поставить на кон всё, ради чего жил веками, лишь ради призрачного шанса однажды увидеть её в своих покоях по доброй воле?

Да. Похоже, именно так.

Я задавался вопросом, не выжгла ли она своим пламенем мой рассудок во время нашей стычки. Почему я не могу поступить так, как требует долг? Почему не могу просто заставить её подчиниться — ведь её реакция, эта странная смесь робости и желания, была красноречивее любых слов? Или почему просто не заточить её в Сердце Мироздания к остальным, чтобы навсегда прекратить эту агонию?

Почему? Почему я веду себя как последний глупец?

Ответ был лишь один. Единственный.

Я вскочил, издав яростный рык, и опрокинул тяжелый стальной стол. Тот с грохотом врезался в стену, оставив вмятины на камне. Ответ был невыносим, он сулил мне погибель. Он грозил крахом всему Черноморью. Это не имело смысла, это было против законов природы, против самой моей сущности. Но это было правдой, смотревшей мне прямо в лицо.

Именно из-за этого ответа я совершал одну ошибку за другой. И именно из-за него теперь мне придется прибегнуть к крайним мерам, чтобы спасти то, что я созидал вечность. Путь был лишь один. И от этой мысли мне хотелось разрывать на части всё, что попадалось на глаза.

Я должен вынудить её предать меня. Должен, чтобы потом запереть в Сердце Мироздания и наконец закончить эту игру.

Добрыня был прав. И нет ничего мучительнее для Владыки, чем признать правоту того, кого презираешь.

Я обязан это сделать. Потому что я… люблю её.

***

Анна

— Какого лешего этот кусок камня и спеси с тобой сотворил? Ох, милая, садись, ну же, присядь!

Я слабо улыбнулась Елене, которая, охая, суетилась вокруг, усаживая меня на табурет. Кухарка уже нашла какой-то чистый лоскут — кажется, прежде в него заворачивали сыр — и теперь окунала его в котелок с кипятком, стоявший на печи.

— Спасибо, Елена. Я в порядке. Мы… мы просто тренировались, и всё вышло из-под контроля.

— Из-под контроля? Опять? Тьфу! Владыка совсем разучился беречь того, кто слабее, — проворчала она. Я с любопытством пригляделась к кухарке. В этом мире всё было странным: её наряд казался сотканным из самой нестабильной стихии, что окружала нас. Платье Елены состояло из причудливо застывших пластин живого пламени, которые переливались, словно чешуя диковинной рыбы, только вместо блеска чешуи по подолу бежали искры, а края ткани подрагивали, как марево над раскаленным асфальтом в летний полдень.

В детстве, помню, я оставила на солнце пакет с жевательными мармеладками, и они превратились в единый, тягучий, разноцветный комок. Елена напоминала мне тот самый мармелад, только выплавленный из чистого солнечного света, закаленного в горниле, и остывших звездных углей. Её «ткань» постоянно текла и перестраивалась, словно она была не существом из плоти, а ожившим отблеском пожара, который когда-то давно, в момент сотворения мира, забыли потушить. Она была соткана из жара, который не обжигал, а лишь мягко согревал, принося покой в этот холодный замок.

Она что-то напевала себе под нос, выжимая тряпицу прямо над раковиной — её пальцы совсем не боялись жара. Я моргнула, глядя, как пар окутывает мои руки. «Неужели я больше не могу обжечься? Даже кипятком?» Эту тайну мне еще предстояло раскрыть.

— Я не одобряю, что он так с тобой… — покачала головой Елена. — Мне кажется, он просто искал предлог, чтобы выплеснуть гнев, милочка.

— Предлог для чего? — я горько усмехнулась. — Чтобы превратить меня в отбивную?

— Это такой способ у некоторых мужчин выразить привязанность. Кому-то не хватает ума перерасти подобную дикость, — она аккуратно промокнула порез на моем плече. — Владыка так и не повзрослел в своих методах.

— Я знала одного парня в школе, — прошептала я, наблюдая, как на ране появляется свежая повязка. — Он так сильно дёргал меня за косы, что я была уверена — он меня ненавидит. А через пару лет мы начали встречаться.

— Вот видишь. Мужчины, — Елена по-доброму ткнула меня пальцем в нос. — Ты приглядывай за ними обоими, Аня. У них у всех свои скрытые мотивы. Помню, был тут один торговец …

Я перестала слушать, погрузившись в собственные мысли. Витязь Добрыня был добр и искренен, он верил, что спасает этот мир. Черномор был жесток и смертельно опасен, но он тоже стремился его сберечь. Но в этом ледяном Владыке было нечто, от чего моё сердце пропускало удар. Та самая тьма, что таилась в его глубине, шептала мое имя, манила, как запретная музыка. Я знала — это путь к гибели, но удержаться не могла.

— Вот и всё, к утру как на собаке заживёт, — Елена похлопала по узлу повязки. — Вы, создания с магией, лечитесь очень быстро.

— Хороший бонус, — я встала, чувствуя, как ноги едва держат. — Пойду прилягу, в голове полный хаос. Спасибо тебе, Елена. Ты мне как подруга.

Я брела по замку около часа, пока не начала прихрамывать — бедро ныло от недавних «тренировок». И вдруг в одном из дальних двориков я замерла. Ратмир стоял спиной ко мне, глядя на фонтан в форме львиной головы. Но не это заставило меня притаиться за колонной.

Над водой, в лучах факелов, мерцала женщина, сотканная из золотых искр. Ратмир протягивал к ней руку, и его лицо было таким полным боли, что я невольно задержала дыхание. Она была прекрасна, как утренний туман, с волосами, струящимися, словно вода, и полупрозрачными крыльями, напоминавшими крылья бабочки. Но стоило Ратмиру крепче сжать пальцы — и видение растаяло, осыпавшись в бассейн золотой пылью.

— Добрый вечер, Аня, — голос Ратмира был глухим, полным застарелой печали.

— Простите… я не хотела вторгаться.

— Пустое, — он вздохнул, и в этом звуке чувствовалась тяжесть веков.

Я подошла и нерешительно обняла его. Ратмир не отстранился — наоборот, его рука легла на мою спину. Я не знала, кто была эта женщина, но понимала: не у каждой сказки бывает счастливый финал.

— Мне так жаль, — прошептала я, чувствуя себя такой маленькой рядом с этим великаном.

— Это не ваша вина, — он коснулся моих волос. — У вас своих забот хватает. Почему вы хромаете?

— Владыка, — коротко ответила я. Ратмир понимающе кивнул и сел на край фонтана.

— Оберега больше нет, — я сжала край своей кольчужной юбки.

— Он хочет доказать вам свою правоту, — заметил Ратмир.

— Он считает, что оберег был для моего удобства, а не для его защиты! Что я — лишь досадная помеха, которую он терпит.

— А вы хотите быть для него угрозой?

— Не знаю. Всё здесь кажется неправильным. Но если я уничтожу Сердце Мироздания, он просто начнёт всё сначала.

Ратмир помолчал, глядя на воду.

— Он не наслаждается этим «застоем», Аня. Просто не видит иного пути. Тот, кто всю жизнь провёл на войне, разучился верить в мир.

— Он одинок, Ратмир. Он не доверяет даже собственной тени. И мне… мне его жаль.

— И это всё? — мягко спросил рыцарь.

— Нет. Я думаю… я нравлюсь ему. И я… — я запнулась. — Я нравлюсь ему, хотя он ведёт себя как законченный негодяй. И мне нравится быть рядом с ним.

— А как же Добрыня? Он смотрит на вас как на солнце.

— Добрыня — хороший. Добрый, весёлый. Всё то, чем не является Черномор. Но с ним… у меня не дрожит сердце.

Ратмир тихо рассмеялся, когда я призналась, что не могу противостоять тьме Владыки. А потом он заговорил о ней — о Зое, духе воздуха, заточённой в Сердце Мироздания.

— Но даже зная это… даже с моей болью… я бы не стал рушить Сердце ради её свободы. Вы не видели разрушенных городов, Аня. Вы не видели слёз матерей, обнимающих мертвых детей. Черномор спас тех, кто не мог спасти себя сам.

Я плакала, слушая его, и в этот момент всё встало на свои места. Черномор был прав. Добрыня заблуждался. Сердце Мироздания должно было остаться целым.

***

Ближе к полуночи я нашла Черномора в библиотеке. Он изучал карты, склонившись над старинным столом. Впервые за долгое время на нём не было доспехов, только простая, тёмная одежда.

— Не спится? — я подошла осторожно.

— Мне это неведомо, — он провёл рукой по лицу, устало глядя на меня.

— А ты?

— Тоже. Могу я присесть?

Он кивнул на стул. Я рассказала ему всё. Про Кот Баюна, про портал, про то, как этот старый демон обманом заставил меня поверить, будто уничтожение Сердца Мироздания вернёт меня домой. Я честно призналась, что больше не хочу идти против него.

Когда я закончила, повисла тишина. Он медленно поднялся, подошёл ко мне и вложил мои пальцы в свою руку. Его глаза — бездонные, холодные, как звёздная бездна над вечными льдами — вспыхнули ярким синим пламенем, от которого у меня перехватило дыхание. В них не было привычного мрака; напротив, этот пронзительный, почти ослепляющий сапфировый свет, казалось, видел меня насквозь, выжигая из сердца всё лишнее, заставляя забыть, как дышать, и оставить в мыслях лишь его одного. Он наклонился, прижавшись лбом к моему, и тихо выдохнул: — Спасибо за правду, Аня. Это самый драгоценный дар, который я когда-либо получал.

Он отстранился, и на его теле начали проступать доспехи. Его вид стал пугающе величественным.

— Куда ты? — испуганно спросила я, чувствуя недобрый холод. Он оглянулся, и на его губах заиграла опасная, леденящая кровь улыбка. — Иду покончить с Добрыней, разумеется.

— Что? — я буквально сорвалась с места, едва не вспыхнув от нахлынувшего жара. Сердце колотилось где-то в горле, когда я бросилась в коридор, преграждая путь Владыке. — Ты не можешь!

Черномор резко остановился. Он посмотрел на меня с той ледяной отстраненностью, которая всегда заставляла мою душу сжиматься. — Я — Владыка Черноморья, — холодно обронил он, едва приподняв бровь. — Поверь, Аня, я могу всё.

— Но ты не должен! — мой голос дрожал. Дыхание сбивалось, а стены коридора, казалось, начали сужаться, угрожая поглотить меня очередной волной паники. Я прижала ладони к лицу, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. — Ты не можешь убить его! Это нечестно, понимаешь? Это… это всё моя вина!

Он даже не замедлил шаг, просто прошел мимо, словно я была лишь легким дуновением ветра, не стоящим его внимания. — В этом мире нет справедливости, Аня. Есть только моя воля.

— Нет! — я снова бросилась за ним, и на этот раз не сдержалась: мои ладони вспыхнули ярким, обжигающим пламенем. — Стой! Прошу тебя, оставь Добрыню в покое!

Черномор остановился, и в его синих, как бездонная ледяная бездна, глазах на мгновение промелькнула тень насмешки.

— Он плел заговоры против меня. Ты предлагаешь мне оставить это без наказания?

— Это… это были лишь слова! Просто разговоры!

— Именно так и рождаются заговоры, — его губы тронула кривая, почти болезненная усмешка.

Я в отчаянии толкнула его в грудь, но он даже не шелохнулся — казалось, я пыталась сдвинуть с места саму скалу. Когда я замахнулась снова, его закованные в сталь пальцы перехватили мои запястья, притягивая к себе. Его близость обожгла сильнее любого огня, который я излучала.

— Я слишком долго терпел ненависть Добрыни, — прошептал он, и его голос, низкий и вибрирующий, отозвался в каждой клеточке моего тела. — Для него моё существование — само по себе пытка. Тысячи лет он был беззубым псом, неспособным укусить. Но теперь… с твоим появлением всё изменилось.

— Но я же сказала тебе правду! — воскликнула я, пытаясь вырваться.

— Да. И я верю, что ты рассказала всё, что знала. Но что будет завтра? Когда он снова начнёт нашептывать тебе свои печальные сказки о «старом мире», и ты решишься уничтожить Сердце Мироздания, даже зная, что это обречено на провал? — он отпустил меня, и я невольно отступила назад, потирая запястья. — Я пытаюсь уберечь тебя от заточения в Сердце. Я защищаю тебя, глупая ты смертная.

Логика Владыки была беспощадной, выверенной, как ход небесных светил. И всё же… она была чудовищной.

Я отступила на шаг и приняла потирать запястья. Его слова — жестокие, холодные, но безупречно логичные — пронзали меня своей пугающей правотой. Но вопреки разуму, сердце кричало, что он ошибается.

— Неужели ты не понимаешь, почему я молю тебя пощадить его? — прошептала я.

— Понимаю, — он усмехнулся той самой улыбкой, от которой по спине бежали мурашки. — Потому что у тебя чересчур мягкое сердце. Ты ведь не провела тысячу лет, вслушиваясь в его бесконечное нытьё. Если бы ты знала, каково это, то поняла бы: его уничтожение — это милость. И для него, и для меня.

Я покачала головой, не в силах с этим смириться. В груди всё кипело от бессилия.

— Что я могу предложить взамен? О какой сделке мы можем договориться? Пожалуйста, Черномор... я просто не вынесу мысли о том, что его смерть станет моей виной.

Он положил ледяную ладонь мне на плечо. От этого прикосновения пламя, плясавшее на моих пальцах, само собой угасло. — Твоя вина? Нет. Его гибель — лишь следствие обстоятельств. А твоё появление здесь — прихоть того самого Баюна, а не твоя ошибка.

Я совсем забыла, что до сих пор объята пламенем. Пол под моими ногами начал плавиться, распространяя едкий запах гари. Собрав всю волю, я глубоко вдохнула и усилием мысли погасила огненную ауру, в которую невольно обратилась.

— Прошу тебя... — только и смогла прошептать я.

— И чего ты хочешь вместо этого? Изгнать его с Черноморья? Он зачахнет и погибнет, как и все обитатели Черноморья, стоит им покинуть пределы наших земель на слишком долгий срок. — Черномор сделал шаг ко мне, сокращая расстояние, и его вторая рука с острыми, как лезвие, когтями медленно скользнула по моим волосам, едва ощутимо касаясь кожи головы. По спине пробежала дрожь. — Ты хочешь, чтобы я подверг его пыткам? Сломал его разум? Вряд ли. Быстрая смерть для него — куда более достойный и почетный финал.

Я шмыгнула носом, чувствуя, как жгучие слёзы подступают к глазам. Господи, как же я ненавидела плакать.

— Что ж, будь, по-твоему. — Он оставил меня, развернувшись и зашагал прочь по коридору — в ту самую сторону, куда направлялся до того, как я дважды прервала его путь. — Если ты не желаешь видеть его мёртвым, возможно, существует иной выход.

Что он имел в виду?

Черномор остановился в тридцати шагах и обернулся, пронзая меня тяжёлым взглядом. — Ну? Ты идёшь?

«Чёрт, чёрт, чёрт», — пронеслось у меня в голове.

С тяжким вздохом, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия, я поплелась за ним. Другого выхода просто не было.

***

Владыка Черноморья, Черномор

Ратмир прав. Я больше не походил на себя. Я вел себя как последний глупец, и причины тому были иными, нежели те, в которых меня упрекал Бронзовый рыцарь, обвиняя в слабости и пресыщенности властью.

Дело было в ней.

Я чувствовал, как внутри меня что-то надламывается, подобно льду на весенней реке под ударом палицы. Это было сродни надвигающемуся цунами — неостановимому, сокрушающему всё на своем пути. Я был захвачен этим потоком и точно знал, что утону. Я никогда прежде не ведал любви, и не мог сказать, что это чувство мне хоть сколько-нибудь по нраву. Но когда эти огненные, мерцающие глаза смотрели на меня с мольбой, умоляя о милосердии… что мне оставалось, кроме как исполнить её желание?

Добрыня выживет — в некотором смысле. Но когда я закончу с его наказанием, Анна может горько пожалеть о том, что решила противиться мне в этом вопросе. Быть может, это даже сыграет мне на руку. Моя «искорка» проявила невероятную уязвимость, открыв мне все свои тайны. Но останется ли она верна? Это был идеальный способ проверить, стоит ли ей доверять.

Она стала моей новой слабостью, но цепь, связывающая нас, всё еще оставалась достаточно хрупкой. Если я натяну её чуть сильнее — она непременно лопнет. Что ж, именно это я и собирался проверить. Я не знал, хочу ли я, чтобы эта связь разорвалась или укрепилась. Не знал, желаю ли я любить её или жажду покончить с этим чувством навсегда. Но я был уверен: ответы придут очень скоро.

Одним ударом ноги я распахнул дверь в покои Добрыни и ворвался внутрь. Витязь вскочил с кровати, запутался в собственных простынях и рухнул на пол. Не беда. Я помог ему встать, ухватив за волосы, и выволок прочь из комнаты.

Анна прижалась к стене, закрыв рот ладонями. Её прекрасные глаза расширились от ужаса и неподдельного страха. Вероятно, эта юная дева никогда не видела подобной жестокости в моём присутствии. Жаль, что впереди её ждёт куда больше испытаний. Где-то в глубине души шевельнулось досадное сожаление: я стал для неё тем, кто сорвал завесу и явил истинное лицо Черноморья.

Добрыня кричал, упираясь пятками в пол, пытаясь сопротивляться. Бесполезно. Сжав кулак, я нанёс короткий, тяжёлый удар ему в висок, погружая рыцаря в беспамятство. Так будет быстрее. Мне не терпелось покончить с этим. Обычно я получил бы истинное удовольствие, терзая его насмешками, но не сейчас, когда за нами наблюдала Анна.

Закинув Серебряного рыцаря на плечо, я понес его вниз, в бездну, скрытую под фундаментом замка.

— Куда мы идём? — Анна почти бежала следом, стараясь поспеть за моими широкими шагами.

— Ты просила меня даровать ему жизнь.

— Я… я просила. Но это не ответ! — она перешла на бег, пытаясь не отставать.

— Добрыня будет жить. Но, боюсь, он не скажет тебе «спасибо» за это. — Я смотрел прямо перед собой. Не хотел видеть боль, отразившуюся на её лице.

— Ты всё равно не говоришь, куда мы идём и что задумал!

Я промолчал. Мы спускались всё ниже по витым коридорам, пока не оказались перед двумя массивными железными дверями, что были мне слишком хорошо знакомы. Из-под них просачивалось опалесцирующее сияние, озаряя трещины в каменном полу тысячами призрачных красок, подобно чешуе неведомой морской твари.

— Черномор? — её голос стал тише, тоньше, в нём дрожал испуг. Она начала догадываться. — Что за этими дверями?

Я едва заметно повел рукой, и тяжелые створки беззвучно отворились, являя миру ужасающее величие моего главного творения.

— Сердце Мироздания, — произнес я, глядя, как свет артефакта окрашивает моё лицо в холодные, потусторонние тона.

***

Анна

Я никогда не чувствовала себя такой крошечной, как в тот миг, когда перед нами бесшумно, точно призраки из ночных кошмаров, распахнулись огромные железные створки. Они должны были скрипеть, жалобно стонать, но нет — они открылись в гробовой тишине, обнажая то, что скрывалось за ними. Я никогда не видела древних храмов, о которых читала в книгах, но мне казалось, что именно так ощущается соприкосновение с чем-то настолько колоссальным и великим, что моё собственное существование превращалось в пыль.

Но увиденное за дверями лишь усилило этот трепет, переходящий в ужас.

Зал был круглым, необъятным, и в самом его центре, словно в забытом склепе, возвышалось то, от чего моё сердце пропустило удар.

В центре бассейна, наполненного жемчужным, опалесцирующим сиянием, возвышался дуб. Это было величественное древо, чья крона терялась где-то в немыслимой вышине, теряясь в мерцающей дымке. Он был прекрасен, но это была красота застывшего, безмолвного божества. Его ствол — белесый, словно выточенный из лунного камня, — уходил в гущу светящейся жидкости, а ветви, изящные и тонкие, напоминали застывшие в танце руки. На них не было листьев, лишь полупрозрачные, светящиеся цветы, лепестки которых слабо пульсировали, словно бьющееся сердце.

Но семь каменных столбов, окружавших древо, превращали эту идиллию в мучительное видение. На вершинах столбов застыли лики чудовищ, чьи глаза, казалось, следили за каждым моим движением. Из их каменных пастей тянулись тонкие, серебристые нити, подобные лунным лучам, которые впивались в нежную кору древа, стягивая его ветви в жесткий корсет.

Сердце Мироздания.

Оно пульсировало в самом центре ствола — сгусток чистого света, защищенный переплетением эфирных ветвей. По его граням медленно, словно утренняя роса, конденсировалась густая, сияющая жидкость. Она стекала по светлым ветвям и с тихим, хрустальным звоном падала в бассейн: динь-динь.

Лишь приглядевшись, я поняла, почему бассейн светился так странно. Он был наполнен не водой, а миллиардами крошечных, мерцающих осколков — застывших слез времени, исторгнутых древом под гнётом этих призрачных цепей.

Сердце Мироздания.

Этот дуб был не просто артефактом — он был великой клеткой. Он пил память, пил жизнь, пил само время, перерабатывая их в эти холодные, мерцающие капли, которые падали в чашу, питая вечную стагнацию Черноморья. Стоило мне вглядеться в сплетение цепей, как я услышала их.

«Так холодно… выпусти нас… мы помним солнце… мы помним тепло…»

— Взгляни на мой шедевр, — голос Черномора звучал устало, лишенный всякой гордости. Он небрежно, без тени жалости, сбросил Добрыню на край бассейна. — Разве он не прекрасен?

Это было ужасающе. Но хуже красоты был шепот.

«Спаси нас... молю... сжалься, Владыка... освободи... так холодно...»

Тысячи голосов сливались в единый стон, полный невыносимой тоски. Мой желудок скрутило от осознания: те, кто заточен внутри, всё чувствуют. Они знают, что с ними происходит. Они страдают. Я прижала ладони к губам, чтобы не закричать. В тот миг любая надежда на то, что я смогу просто жить дальше, видя это, испарилась. Сердце Мироздания должно быть разрушено. Я не знала как, но знала точно: иного пути нет.

Черномор небрежно поддел Добрыню носком сапога.

— Встань на колени, предатель.

Витязь в серебряных доспехах простонал, пытаясь перевернуться. Я забыла, зачем мы здесь, забыла о своем страхе перед Владыкой. Я бросилась к нему, хватая за рукав.

— Пожалуйста! О, Боже, нет!

Черномор лишь тихо, устало рассмеялся: — Либо это, либо могила. Что выберешь, моя Искорка?

Я плакала, не скрывая слёз. Я пыталась оттолкнуть его, но он был неподвижен, словно скала, высеченная из вечной мерзлоты.

— Почему ты должен быть таким?!

Его улыбка на мгновение окрасилась печалью: — Я такой, какой есть, и был таким всегда. Если бы ты знала, какую жестокость совершили те, кто заточён внутри, ты бы не презирала меня так сильно. Но ты не поймёшь. Ты ещё слишком юна.

Добрыня, приходя в себя, в ужасе уставился на Сердце Мироздания. Его когда-то загорелое лицо стало белее снега в тундре.

— Владыка, прошу... не надо.

— Решай, Анна, — холодно бросил Черномор. — Он здесь из-за тебя. Решай сама: могила или Сердце Мироздания?

Я опустилась на колени рядом с Добрыней и обняла его.

— Простите меня, Добрыня... я не знала, что так выйдет.

Он обнял меня в ответ, его движения были слабыми.

— Делайте что хотите, Владыка, но молю вас, пощадите её, если в той ледяной пустоте, что заменяет вам сердце, осталась хоть искра милосердия!

— Я не собираюсь отправлять её к тебе, если только она не пойдет по твоему пути предательства, — Черномор наблюдал за нами с бесстрастием статуи.

— Простите меня, — шептала я, прижимаясь к Добрыне.

— Это не ваша вина, — прошептал он мне на ухо. — У меня есть вера, что вы найдете способ освободить нас всех. Идите, Аня. Вы здесь бессильны.