Эхо прошлого

Он долго молчал. Потом медленно, очень медленно протянул руку и убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы всё ещё дрожали.

— Да, я боюсь, Мел, — тихо произнёс он. — Честно боюсь, что однажды ты проснёшься и действительно поймёшь, что выбрала не того…

Я взяла его руку и прижала к своей щеке, чувствуя, как от его ладони пахнет табаком, а затем тяжело вздохнула, чувствуя, как внутри меня борются обида и понимание, гнев и бесконечная, всепоглощающая нежность к этому человеку.

— Я выбрала того, — прошептала я. — И я никогда, слышишь, никогда об этом не пожалею. Но ты должен перестать видеть в каждом моём шаге подвох. Потому что иначе мы разрушим всё, что строили. Не Брендон. А мы сами. Своими собственными руками.

В его янтарных глазах, всё ещё тёмных от пережитого гнева, я увидела нечто такое, отчего у меня перехватило дыхание. Он боялся. Он боялся, что мир, который мы с ним построили на руинах его прошлого — на крови его брата, на моих слезах и боли, на его потерянной военной карьере, — этот хрупкий, выстраданный мир снова рухнет. И на этот раз уже окончательно, бесповоротно, без права на восстановление.

Он закрыл глаза и так отчаянно прижался лбом к моему лбу.

— Поэтому я прошу тебя, Мел, — закончил он уже мягче, почти умоляюще. — Не давай ему повода. Ограничь его в общении, для твоего же блага.

Дин медленно отстранился от меня и снова закурил, продолжая путь.

— Ты говоришь о нем так, словно Вуд не адвокат, а Дон Корлеоне с дипломом Гарварда, который решает все проблемы одним звонком, а потом выставляет счёт в виде ужина при свечах.

— Я все сказал. Ты не его, Мел. Ты моя. И я не собираюсь делить тебя ни с кем, даже если этот кто-то человек, который когда-то спас мою свободу. Поняла?

— Поняла.

Свое слово я произнесла почти шёпотом, и оно повисло в прокуренном воздухе салона, как последняя надежда на то, что эта рана затянется, что эта трещина не пойдёт дальше, что мы снова сможем дышать, не чувствуя между собой эхо другого человека. Дин тяжело выдохнул, и его пальцы, всё ещё дрожащие после пережитого гнева, накрыли мою ладонь. Хватка была тёплой, крепкой, волнующей.

Я замолчала, переводя дыхание, и, глядя на блики в мокром асфальте, продолжила уже тише, почти жалобно:

— Дин, я не хочу больше ссориться. Я люблю тебя. Только тебя. И мне никто, слышишь, никто больше не нужен. И плевать я хотела, как Брендон на меня смотрит. Главное, что я на него никак не смотрю, и ничего к нему не чувствую.

Он сделал последнюю, самую глубокую затяжку, швырнул окурок в открытое окно и, притормозив на светофоре, наконец повернулся ко мне всем телом. Его взгляд всё ещё был тяжёлым, но из него уже ушла ледяная злость. Осталась только горечь и странная, невысказанная боль.

— Я тоже очень люблю тебя, детка, и знаю, что ты ни в чем не виновата, что всегда хочешь сделать как лучше, для себя, для нас, — произнёс он, тяжело дыша. — Знаю. Но внутри… — он ткнул пальцем себе в грудь, туда, где бешено колотилось сердце, — вот здесь… здесь у меня всё горит. И я ничего не могу с этим поделать. С того самого дня, как он вытащил меня из тюрьмы, уверен, он тебя не отпустил.

— Никто меня у тебя никогда не отнимет. Я здесь, — прошептала я, прижимая его ладонь к своей мокрой от слёз щеке. — Я с тобой. И останусь с тобой. Ты — моя жизнь. Не он. Не его чувства. Мои уже давно принадлежат тебе. И никакие взгляды, тем более то, что он чувствует, не изменят этого. Никогда. Ты веришь мне?.. После всего, через что мы прошли… неужели ты думаешь, что я могу променять тебя?

Я говорила и чувствовала, как каменеют его мышцы под моей ладонью. Он долго молчал, глядя прямо перед собой, а потом его плечи едва заметно опустились.

— Ладно, — выдохнул он, и это короткое слово прозвучало как прощение. — Всё, Мел. Забыли. Но, если честно, я хочу, чтобы ты поняла очень важную вещь. Вуд — это якорь, который тянет тебя назад. Я прошу тебя, держись от него подальше. Не давай ему повода подходить к тебе ближе, чем нужно.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и сжала его руку в ответ. И в этот момент, в салоне «Доджа» мы наконец помирились. Не потому что забыли, а потому что выбрали друг друга. Снова.

Когда мы подъехали к 34-авеню, к нашему дому, Дин заглушил двигатель. Он вышел первым, обошёл Додж и открыл мне дверь, как всегда галантно. Мы поднялись на наш этаж, и стоило двери квартиры открыться, как на нас обрушился звук маленьких быстрых шагов.

— Мама! — звонкий, радостный голосок, такой родной, такой чистый, что у меня защипало глаза.

Бетани выскочила из комнаты, в своих розовых носочках и домашнем костюмчике, с растрёпанными кудрями, с мягкой игрушкой в руках, и бросилась ко мне так стремительно, что я едва успела присесть, чтобы поймать её. Она обвила меня ручками за шею, уткнулась носом в мою щёку, и я почувствовала, как внутри тает весь страх, весь стыд, вся тяжесть дня.

— Мамочка, ты где была? Ты, что плакала? Ты заболела? — она тараторила, не давая мне вставить ни слова.

Я улыбнулась ей слабой, уставшей улыбкой, но настоящей.

— Со мной всё хорошо, солнышко. Я уже дома. Я с тобой.

Няня появилась в дверях гостиной с теплой улыбкой на лице.

— Мистер Армстронг, миссис Армстронг… Я так рада, что вы вернулись. Мы с Бетани отлично провели время, впрочем, как всегда.

Дин кивнул ей коротко, но вежливо. Бетани всё ещё висела у меня на шее, и я гладила её по спине, чувствуя, как её маленькое сердечко бьётся быстро быстро. И в этот момент я поняла: всё сумасшествие этого дня отступило на второй план, когда я держала в руках нашу маленькую дочь Бетани.

— Малышка уже поужинала, — отчиталась няня.

Миссис Джонсон, была из тех женщин, чей возраст терялся где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью, а спокойная, немного строгая манера одеваться — неизменная белая блуза, тёмная юбка до колена, аккуратно заколотые волосы, отливающие потускневшим серебром, выдавала в ней ту породу людей, что привыкли к порядку и не терпят суеты. Бетани очень ее любила, она называла ее второй бабушкой. Миссис Джонсон стояла в прихожей, прямая как струна, и пальцы её, унизанные парой простых серебряных колец, сжимали ремешок потёртой кожаной сумки. С ней она приходила к нам уже не первый год, неизменно пунктуальная и неизменно спокойная, напоминая скорее заботливую сказочную тётушку Мэри Поппинс, чем наёмную работницу.

— Благодарю вас. Вы, можете идти. И простите, что так пришлось вам задержаться, — ответила я няне, отсчитывая наличные за сегодняшнюю работу.

— О, миссис Армстронг, вы дали мне гораздо больше, чем положено за день, я не могу столько взять…

— Возьмите, прошу.

— Благодарю вас. Завтра как обычно в семь утра?

— Нет, завтра вы можете прийти к десяти.

— Договорились, миссис Армстронг. Хорошего вечера, — добавила няня напоследок.

— До свидания, миссис Джонсон, до завтра! — озорным тоном выкрикнула Бет, махая своей маленькой ручкой.

— Пока, Бетани.

Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, и в квартире сразу стало как то особенно тихо и уютно. Возможно, потому что теперь мы остались втроем без посторонних лиц. Бетани всё ещё висела у меня на шее, тёплая, родная, пахнущая детским шампунем и ванильным печеньем.

Я осторожно опустила Бетани на пол, и она тут же схватила меня за руку, будто боялась, что я снова уйду.

— Мамочка, я вижу, что ты плакала. Вы что, поссорились с папой? — её вопросы сыпались один за другим, как маленькие камушки, катящиеся по склону.

Я присела, чтобы быть с ней на одном уровне, и погладила её по щеке.

— Всё хорошо, моя девочка. Мы не ссорились с папой. Я просто устала. И сейчас мы с папой уложим тебя спать, потому что детское время уже вышло, милая.

Дин наклонился, подхватил Бетани на руки, и она тут же, не раздумывая, обвила его шею маленькими ручками, прижавшись к нему всем телом и спрятав лицо у него на груди. Её носик коснулся чёрной футболки, и Дин замер на мгновение, млея от своей отцовской любви.

И тогда он впервые за весь вечер улыбнулся. Едва заметно, но искренне.

— Пойдём, принцесса. Пора спать.

— Пап, раз мама устала, может, ты мне почитаешь сказку на ночь?

— Конечно, дорогая. Что мама тебе сейчас читает?

— Золушку, — пролепетала Бет.

— Зо-олушку? — протянул Дин, и в его голосе прозвучало что то такое тёплое, что я не слышала весь день. — Может, тебе почитать балладу о Робин Гуде, о благородном разбойнике, как он грабил жадных богачей, чтобы отдавать деньги и справедливость бедным и угнетенным, а принцесса?

Я негодующе приподняла бровь, на что он улыбнулся еще больше.

И эта его едва заметная ухмылка, от которой у меня всегда подкашивались ноги, даже если я делала вид, что нет. Та, которая сводила меня с ума ещё тогда, когда мы только начинали встречаться. Та, которая сейчас, после всего, что произошло в доме Брендона, казалась почти невозможной, но всё же была.

— Нет, сначала дочитаем эту сказку, папа.

Бетани радостно улыбнулась, прижимаясь к нему сильнее, будто он был её самым надёжным якорем в мире. И, наверное, так и было. Мы втроём направились в детскую — Дин с дочерью на руках, я рядом, чуть позади, наблюдая за ними и чувствуя, как внутри меня поднимается тёплое, но одновременно болезненное чувство. Семья. Моя семья. То, что я могла потерять сегодня, если бы всё пошло хоть немного иначе.

Детская встретила нас мягким светом ночника, разбросанными игрушками и запахом детского крема. Дин аккуратно опустил Бетани на кровать, поправил ей подушку, накрыл одеялом — так нежно, так уверенно, будто делал это всю жизнь. И я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Не успела я сосчитать до трех, как соседский пушистый кот прыгнул на наш подоконник и, мурча, медленно отправился к Бетани.

— Ой, привет, котик! — радостно затрепетала Бет детским голоском. — Иди ко мне «Барни», папа сейчас будет читать нам сказку, — малышка притянула к себе кота, и он свернулся калачиком на ее животе.

Как же она обожала этого соседского котика и ждала его каждый день, да так, будто это был уже не соседский кот, а ее личный. Мы не прогоняли его. Домашний зверь был чистым и ухоженным. И только Дин чихал иногда от его шерсти, но не прогонял пушистика.

За все это время, за все эти семь лет Дин практически не изменился, ни внешне ни характером. Он оставался всё тем же человеком, которого я встретила когда-то, и если время и оставило на нём какие-то следы, то они были не на коже, а где-то глубже, там, куда я научилась заглядывать за годы нашего брака.

Его характер, это не характер, а стальной стержень, обмотанный колючей проволокой. Упрямый. Он вспыхивал мгновенно, и так же мгновенно остывал, если понимал, что перегнул. Но пока он горел, находиться рядом с ним было всё равно что стоять у огня. Его ревность она никогда не была мелочной, а той самой, что идёт не от неуверенности в себе, а от абсолютной убеждённости, что всё, что принадлежит ему, должно оставаться его навсегда. И вместе с тем преданность.

Все тоже спортивное тело, все тот же взгляд – опасный и притягательный. И эта причёска. Та самая, чёрт бы её побрал, причёска с удлинённой чёлкой, которую я видела с того самого дня, как мы встретились. Немного короткие виски открывали резкую линию скул, а верх оставался пышным, густым, тёмно-русым, и чёлка — слишком длинная, чтобы считаться аккуратной, что всё время норовила упасть ему на лоб, закрывая глаза. И мне всегда так нравился его жест рукой, когда он убирал эти удлиненные пряди назад.

Дин взял книгу со столика, с потрёпанным корешком, которую я читала Бет последние недели, даже когда была без сил после работы, а Дин работал в ночные смены. Открыл на нужной странице, и сел рядом на край кровати.

— Ну что, принцесса, посмотрим, как там дела у Золушки? — спросил он, и Бетани счастливо заулыбалась, обнимая кота.

— Я помню, что она потеряла туфельку! — завопила Бет и устало потерла глазки.

Я стояла у дверей, прислонившись плечом к косяку, и наблюдала за ними. За тем, как Дин читает — низким, спокойным голосом, чуть меняя интонации для разных персонажей. За тем, как Бетани слушает широко раскрытыми глазами, с улыбкой, с полным доверием. За тем, как они выглядят вместе — так естественно и по семейному.

Я прикрыла дверь детской. И когда дверь мягко щёлкнула, отрезая меня от её спокойного дыхания и томного голоса Дина, читающего сказку, я почувствовала, как внутри меня давит напряжение за сегодняшний день, и медленно направилась в ванную, будто ноги были налиты свинцом. Каждый шаг отзывался в теле тупой болью, но только не физической, а той, которая приходит после сильного стресса, когда организм наконец понимает, что опасность миновала, и позволяет себе рухнуть.

Ванная встретила меня мягким почти ласковым светом. Да, это не моя ванная комната на элитной Парк-авеню, 432, но тем не менее, я благодарна тому, что была крыша над головой, а я моя мать не осталась инвалидом. Рано или поздно у нас будет другая квартира, нужно лишь только время. Я закрыла дверь, повернула замок, желая принадлежать только себе. Только своему дыханию. Только своей коже. Только своей усталости.

Я включила горячую воду и ждала до тех пор, пока пар не начал подниматься над ванной, заполняя комнату мягкой дымкой. Шум воды был таким ровным и успокаивающим, что я на секунду закрыла глаза и просто слушала, как вода бьёт по эмали. Как пар шуршит, поднимаясь вверх. Как моё собственное дыхание становится глубже, медленнее.

Одежда одна за другой падала на пол, словно вместе с ней я сбрасывала с себя всё, что успело случиться за этот бесконечно долгий день. Блузка, юбка, бельё — каждый тихий шорох казался ещё одним шагом прочь от тяжёлых воспоминаний. Горячая вода мягко сомкнулась вокруг тела, заставив на мгновение задержать дыхание. Тепло медленно проникало под кожу, расслабляя напряжённые мышцы, и впервые за весь день появилось ощущение, что вместе с каждым вдохом становится немного легче.

Я погрузилась глубже, позволяя воде накрыть меня до плеч. Горячие волны медленно растекались по телу, смывая липкий страх, стыд, тревогу — всё то, что я носила на себе с того момента, когда открыла глаза в чужой постели, а затем медленно провела ладонью по лицу, будто стирала с себя взгляд Брендона.

Мои пальцы немного дрожали, но напряжение уже начало отпускать. Горячая вода стекала по шее, по ключицам, по груди. Я закрыла глаза и позволила себе раствориться в тепле. И впервые за весь день позволила себе плакать. Тихо. Беззвучно. Так, что слёзы смешивались с горячей водой, и невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое.

Но плакала я уже не от того стыда.

Я плакала от усталости. От того, что держалась слишком долго. От того, что сегодня пришлось быть сильной, когда хотела быть слабой. От того, что Дин смотрел на меня так, будто я могла исчезнуть в любую секунду, больно предав. От того, что Брендон смотрел на меня так, будто я уже исчезла из его жизни, но он всё ещё держал моё имя в сердце. От того, как мне не хватало моей подруги. Переживания за то, что мы навечно останемся жить в этой квартире, что мой салон полетит к чертовой матери, и я не справлюсь с задачами, за то, что мало виделась с дочерью, а у Дина практически не было работы, — всё это психологически сбивало с ног.

Я погрузилась глубже, что горячая вода сомкнулась над ушами, и мир исчез. Звуки стали глухими, будто кто то накрыл меня плотным одеялом. Я слышала только собственное, тихо бьющееся сердце и шум крови. Закрыв глаза, я позволила воде полностью накрыть лицо, волосы, виски, и даже не заметила, как задержала дыхание чуть дольше, чем нужно. Не заметила, как мысли начали расплываться, становиться мягкими, тягучими, будто растворялись в горячей воде. Не заметила, как мир за пределами ванной начал исчезать.

Глава 6

МЕЛИССА АРМСТРОНГ

Секунда, две, три… Двадцать пять… Тридцать…

Тяжёлый удар сотряс дверь ванной, а следом послышалась короткая, сорвавшаяся на хрип ругань. Не успела я ничего понять, как сильные руки рывком подняли меня из воды. Воздух с болью ворвался в лёгкие, заставив судорожно закашляться, а над самым ухом раздалось прерывистое, тяжёлое дыхание Дина.

— Мелисса! — голос его был хриплым, сорванным, полным паники.

Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Капли воды стекали по лицу, по ресницам, по губам. Я задрожала оттого, что реальность вернулась слишком резко.

— Господи, Дин, что ты делаешь, ты меня напугал!

Он держал меня крепко, почти болезненно, прижимая к себе.

— Это я что делаю? Это ты меня напугала!

Его белая футболка была мокрой от моих волос, а дыхание рваным, будто он сам только что вынырнул. Его челюсть была сжата, и я увидела, как в его глазах мелькнул дикий страх. Он прижал меня к себе ещё сильнее, будто проверяя, что я живая, тёплая, здесь, а затем легкий гнев накрыл его.

— Да какого черта, Мел? Я смотрю ты за день пытаешься умереть уже во второй раз! — твердо проговорил он, но голос его все равно дрогнул. — Какого хрена ты делаешь, у нас все же хорошо! Да что с тобой такое?

Я закашлялась, захлёбываясь воздухом и водой, которая всё ещё стекала по моему лицу, по шее, впитываясь в волосы и холодными дорожками пробегая по коже. Каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие забыли, как нужно работать, а перед глазами всё расплывалось в бесформенное пятно из света и теней.

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах глухими ударами, и какое-то время я вообще не могла понять, что он говорил. До меня доносились лишь обрывки его голоса — отдельные слова, вырванные из общего шума: «Мелисса», «какого чёрта», «умереть уже второй раз».

— Дин… — прохрипела я, пытаясь поднять голову, но она была такой тяжёлой, словно налилась свинцом. — Я просто… я не…

— Ты. Не. Что?! — Он встряхнул меня за плечи, не сильно, но достаточно, чтобы я наконец сфокусировала взгляд на его лице. Его глаза — те самые, янтарные, которые я любила, — сейчас горели таким диким страхом, какого я не видела в них никогда. — Ты не думала, что я могу испугаться?! Ты не думала, что я, чёрт возьми, чуть с ума не сошёл, когда вошёл в ванную и увидел тебя под водой?! О чём ты вообще думала, Мел?!

— Я не… — слёзы душили меня, и слова выходили рваными, бессвязными. — Я не топилась, Дин. Клянусь. Я просто полностью погрузилась вот и все! Я бы никогда…

Я не договорила, потому что он вдруг резко выдохнул так, словно весь воздух разом вышел из его лёгких, и опустился на колени прямо в лужу воды на полу ванной. И в следующую секунду его руки снова сомкнулись вокруг меня, но теперь не грубо, не требовательно, а отчаянно. Он прижал меня к своей мокрой футболке так крепко, что я слышала, как бешено бьётся его сердце.

— Я подумал… Господи, Мел, я подумал…

— Прости, — прошептала я, обхватывая его руками и прижимаясь к нему так сильно, как только могла. — Прости, прости, прости. Я не хотела тебя пугать. Я просто… устала. За этот день я так устала, Дин. Похороны, потом этот обморок, потом Брендон, этот позор, потом ты… Я просто хотела смыть с себя этот день. И, видимо, переоценила свои силы.

— Мел, ты за этот день устроила мне слишком много экшена, — тихо произнёс он, тяжело опустив плечи. Он потёр ладонями лицо, словно смывая остатки ярости, и шумно выдохнул. — Мой лимит на драмы исчерпан.

— Прости, я не хотела. Я правда не хотела…

Он провёл ладонью по моему лицу, убирая мокрые пряди, и его пальцы были холодными, а затем он подал мне большое махровое полотенце.

И тут его взгляд стал жёстче. Глаза горели тёмным, собственническим, почти хищным огнём, который пробуждался в нём только тогда, когда я переходила грань своего поведения. Он смотрел на меня так, словно уже прокрутил в голове всё, что сделает со мной.

— Знаешь, Мел, — произнёс он низким, грудным голосом, от которого мурашки побежали по позвоночнику, — за сегодня ты устроила мне два сердечных приступа. И если ты думаешь, что я просто уложу тебя спать, после того, как ты знатно потрепала мне нервы, то ты глубоко ошибаешься.

Он провёл большим пальцем по моей нижней губе — едва касаясь, почти невесомо, и его взгляд на мгновение опустился ниже, на мои ключицы, на полотенце, прилипшее к груди, а затем снова вернулся к моим глазам.

— Этой ночью, — сказал он так тихо, что я едва расслышала, но каждое слово впечатывалось в меня, как клеймо, — ты не уснёшь, пока я не увижу, что вернул тебя к жизни. И пока не увижу, что ты поняла. Поняла, кто твой муж. Поняла, что я чувствую, когда ты в опасности. И запомнила это.

Он резко поднялся с колен, потянув меня за собой, и я оказалась прижатой к его груди мокрой, дрожащей. Полотенце плотно обволакивало моё тело, но именно объятия Дина сейчас давали мне тепло. Он подхватил меня на руки, и понёс в спальню, даже не потрудившись закрыть дверь в ванную. И в его взгляде, брошенном на меня сверху вниз, я прочитала то, что заставило моё сердце замереть, а потом забиться с утроенной силой. Эта ночь будет долгой. И он не остановится, пока я не запомню каждое его прикосновение. Пока не пойму. Пока не поверю, что я — его. И что он никому, никогда, ни за что меня не отдаст.

Коридор тонул в полумраке, где дрожащий свет настенных ламп заставлял тени, отбрасываемые нашими телами, медленно скользить по стенам. До меня отчётливо донёсся его тяжёлый вдох, а затем тихий, почти незаметный звук, с которым он сглотнул. Пальцы, лежавшие на моей талии, едва ощутимо сжались сильнее, словно он боялся ослабить хватку хотя бы на мгновение. Даже сквозь разделявшую нас одежду я чувствовала, как быстро и тяжело билось его сердце, совпадая в такт с моим.

В полумраке спальни он опустил меня на кровать и матрас слегка прогнулся подо мной. Полотенце, едва державшееся на груди, вовсе ослабло и сползло на несколько дюймов, открывая ключицы, плечи, влажную кожу. Я попыталась приподняться на локтях, но Дин уже навис надо мной, опираясь ладонями по обе стороны от моей головы, запирая меня в клетку из своих рук, из которой не было выхода, да я и не искала его.

— Я обещал, что разговор мы продолжим ночью в нашей с тобой постели?

— Так сделай уже так, чтобы твою жену больше не носили чужие руки до чужой постели…

Клянусь, после моих слов, я видела, как его глаза потемнели с демонической силой. Не разрывая зрительного контакта, он резко подхватил меня под ягодицы, заставляя обхватить его торс ногами.

— Провоцируешь? — ухмыльнулся он, прищуривая глаза, и я сглотнула.

Когда моя спина коснулась постели, он остановился, продолжая смотреть на меня сверху вниз. Его взгляд был настолько глубоким и откровенным, что не нуждался ни в одном слове. В нём смешались власть, обожание, жгучее желание, облегчение от того, что я наконец рядом.

— Ты хоть понимаешь, что я дважды пережил за этот день? — голос прозвучал низко, и каждая фраза буквально придавливала меня к постели. — Когда ты лежала в постели бывшего? Когда увидел тебя в ванной под водой? Ты хоть понимаешь, что я пережил за эти моменты? А, может, ты специально выводишь меня на эмоции?

— Дин… — прошептала я, но он не дал мне договорить.

— Молчи. Ты сегодня слишком много говорила. Слишком много оправдывалась. Слишком много просила прощения. А теперь я хочу, чтобы ты просто чувствовала. Чувствовала, как люблю тебя… — И я буду трахать тебя так, чтобы ты запомнила. Чтобы завтра чувствовала меня каждым движением. Завтра, послезавтра, всегда…

Его рука легла на край полотенца и одним резким движением сорвала его с меня, а я замерла под тяжестью мужского взгляда, потому что в этот момент Дин смотрел на меня не просто с желанием, а с той глубиной чувства, которую он всегда прятал за холодностью и молчанием. Его глаза медленно скользнули по мне и вернулись к моим. И в этой янтарной глубине снова вспыхнул огонь власти, который я увидела в нашу первую ночь, только теперь он был сильнее, потому что в нём смешались страсть, боль, любовь и страх потерять меня.

Дин стянул с себя влажную футболку через голову одним резким движением, будто не хотел больше оставлять между нами ни одной преграды, и я увидела его рельефное спортивное тело. Тело, которое знала наизусть, каждую мышцу, каждую линию, каждый выдох.