Эхо прошлого

— А кто ее снял с меня? Ты?.. — Слова вырвались прежде, чем я успела их обдумать, и повисли в воздухе, как обвинение, которого я на самом деле не хотела бросать.

Он поднял на меня спокойный взгляд без малейшего намёка на то, что мой вопрос застал его врасплох. И его спокойствие ударило по мне сильнее, чем если бы он начал оправдываться.

— Нет, ошибаешься, — Он покачал головой. — Мел, не волнуйся. Когда доктор уехал, я позвал свою тётку. Она и сняла твою мокрую испачканую блузку. Меня в комнате в этот момент не было. Так что, не думай, что твой бывший подглядывал за тобой. Все нормально, Мел.

Он произнес ответ с нарочитой прохладой, так, чтобы я не искала двойных смыслов, но я всё равно искала.

— Мел, выдохни, — продолжил он, меняя тему плавной, отработанной адвокатской ловкостью. — Блузка скоро высохнет. Конечно, будь у меня горничная, это сделалось бы куда быстрее, но, увы...

— А я… — начала я и осеклась, когда он меня перебил:

— А ты в моей спальне, — закончил он за меня, и его голос стал чуть тише, чуть мягче, но в то же время увереннее. — И сюда никто не войдёт. К тому же гости уже разошлись. В доме никого нет. Только ты и я.

Я медленно потянула тонкое одеяло, пока оно не коснулось подбородка, и застыла, вцепившись в его края мёртвой хваткой. Пальцы дрожали. Щёки вспыхнули от стыда, от жара, от осознания ситуации, которое накрывало меня, как цунами, не оставляя ни глотка воздуха.

«Господи Иисусе. Только не это. Мы вдвоём, и больше в доме никого. Мне конец. Клянусь, мне конец. Как только Дин переступит порог этого дома, он не станет слушать, он просто утопит меня в том чёртовом фонтане, а потом Брендона. Опыт в убийстве у него уже имеется — как бы цинично это ни звучало. О Господи, Дин…»

Мысль о муже ударила меня, как разряд тока, внезапно, парализующе, до полной остановки сердца.

— Боже! Дин! — выкрикнула я, и голос сорвался в хрип. — Он же звонил мне, сказал, что заберет меня, он… уже едет, он… Что он скажет, когда увидит меня в таком виде… Нужно скорее ему позвонить… Где мой телефон, Брендон?

Я мгновенно подавилась собственными словами, поскольку в этот самый момент мой испуганный взгляд метнулся к большому зеркалу, висевшему на противоположной стене. В его гладком отражении, отчётливо показывавшем открытый дверной проём спальни, я вдруг увидела высокую мужскую фигуру, заставившую мою кровь буквально застыть в жилах от дикого ужаса.

Дин.

Он появился так тихо, что я не услышала ни шагов, ни дыхания, а только тишину, которая вдруг стала оглушительной. Высокий, широкоплечий, напряжённый до последнего мускула. Армстронг выглядел так, словно одним взглядом готов был испепелить этот особняк. Ни крика, ни угрозы. Один лишь только взгляд. Тяжёлый, недоумевающий, ледяной. Тот самый, которым он смотрел на меня в худшие моменты нашей жизни, и от которого мне всегда хотелось провалиться сквозь землю.

Я резко втянула воздух, и сердце ухнуло куда-то в пятки, оставив в груди только пустоту и ужас.

— Дин… — прошептала я, но это был даже не шёпот, а выдох, который умирал на губах.

Он совершенно не двигался и просто неподвижно стоял в проёме. Его тяжёлый взгляд неотрывно фиксировался на мне, на Брендоне и на нашей опасной близости. Дин внимательно изучал мои голые плечи, сиротливо выглядывавшие из-под одеяла, и он целиком впитывал всю эту двусмысленную картину, которая не нуждалась в каких-либо дополнительных объяснениях, потому что она выглядела именно так, как выглядит самое страшное предательство, даже если на самом деле его не было. Но ведь его и правда не было.

«Молю всех святых, чтобы он не подумал, будто я напилась до беспамятства, и сама разлеглась обнажённой в спальне Брендона…»

Я снова резко вдохнула. Да так резко, что пересохшее горло обожгло, а внутри не унимался ужас, какой бывает, когда понимаешь: случилось непоправимое, и ты даже не можешь открыть рот, чтобы объясниться, потому что любые слова уже бесполезны.

Брендон наконец обернулся, но так медленно, будто каждое движение давалось ему ценой невероятного усилия, будто тень в дверном проёме это всего лишь игра света или запоздалый гость, а не тот единственный человек, чьё присутствие способно превратить эту спальню в эпицентр взрыва.

«Да что, черт возьми, происходит?»

Дин так и не прошёл внутрь комнаты, не сделал ни одного шага в мою сторону и совсем не дал волю своей ярости, уже бешено дрожавшей в самой глубине его души. Он просто стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, будто пытался понять, что именно он видел: жену, едва пришедшую в себя после потери сознания, о котором он, вероятно, даже не знал. Или жену, которая лежит обнажённая под одеялом другого мужчины. Причём не просто другого. Бывшего. Бывшего жениха. Того самого, который когда-то дарил ей кольцо, делая предложение. Того самого, который, когда-то спал с ней на этой же кровати.

— Брендон, мои соболезнования. — Голос Дина прозвучал ровно, до жути ровно, но я слышала, как он дрожит. Дрожит от ярости, которую Дин сдерживал всем своим существом, каждым мускулом, каждым нервом, каждым вздохом. — Но какого чёрта моя жена… — он задумчиво прищурился, будто хотел убедиться еще раз, не показалось ли ему, — лежит голая в твоей постели?..

Последнее слово он не произнёс, а выплюнул, как выплевывают сгусток крови после удара в челюсть. И в тишине, которая последовала за этим, я услышала, как гулко бьётся моё сердце будто пытается пробить себе выход через рёбра. Я съёжилась, вцепившись в одеяло с такой силой, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони сквозь тонкую ткань. И да — я понимала его. На месте Дина я бы разозлилась точно так же. Может быть, даже сильнее.

Брендон сидел рядом со мной, и я видела, как напряжены его плечи, как опущен взгляд, как он пытается подобрать слова — идеальные, взвешенные, адвокатские, и ни одно не кажется ему правильным. Он молчал. Молчал так долго, так невыносимо, так болезненно, что каждая секунда этого молчания была как удар ножа в одно и то же место.

«Почему ты молчишь? Почему ты не объясняешь? Почему не говоришь ему, что здесь был доктор? Что была твоя тётка? Что это дурацкая, нелепая случайность, а не то, что он думает? Почему ты даёшь ему думать самое страшное, Брендон? Почему?!» — кричала я про себя, и мысли эта билась о стенки черепа, как обезумевшая бабочка.

Но Брендон молчал.

Я видела, как глаза Дина потемнели, словно перед грозой. И от того, что он не двинулся с места, не бросился на Брендона, не схватил меня за руку, а просто стоял и смотрел — на меня, на Брендона, на эту проклятую постель, на это одеяло, которое было единственным, что разделяло мою наготу и его гнев, от этого мне хотелось закричать.

Я никогда не давала поводов для ревности. И не собиралась. Я люблю Дина. Он любит меня. У нас семья, ребёнок, годы рядом и прожитые испытания.

Но я также знала: Дин — собственник. Не в токсичном смысле, а в том, что он защищает своё до последнего дыхания. И эта сущность в нём как вулкан. Даже когда он «спит», всё равно опасен. И всё началось с того момента, когда мы с Брендоном просто перестали быть врагами.

Дин провёл ладонью по лицу, будто пытаясь удержать себя от вспышки.

Он сделал шаг вперёд, и воздух в комнате стал тяжёлым. Я молилась. Я молилась так, как не молилась никогда в жизни, не Богу даже, а самому Дину, его выдержке, его любви ко мне, его способности не сорваться, не взорваться, не разнести эту спальню в щепки вместе с Брендоном, вместе со мной, вместе со всем, что мы строили последние шесть лет. я молила Бога, чтобы Дин только не взорвался.

— Я понять не могу, — начал он, и голос его, низкий, рокочущий, вибрировал от сдерживаемой ярости так, что стены, казалось, резонировали с ним в унисон. — Вы языки проглотили? Кто-нибудь, вашу мать, скажет мне уже наконец, какого черта здесь происходит?

Я видела, как на его скулах проступили желваки, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки, и я знала этот признак. Дин стоял на грани, за которой он переставал быть человеком и становился неуправляемым демоном.

— Дин, пожалуйста, — прошептала я, и голос мой надломился, как сухая ветка. — Пожалуйста, это не то, что ты думаешь. Это не то… Клянусь тебе. Клянусь Бет. Клянусь всем, что у нас есть. Пожалуйста…

Но он уже не смотрел на меня. Он смотрел на Брендона. И в его взгляде мелькнуло то, что я боялась увидеть там больше всего. Холод. Ледяной, смертоносный, непрощающий холод человека, который когда-то убил за меня и готов сделать это снова.

— Дин… я… — снова начала я, пытаясь уже хоть как-то рассказать о том, что произошло, но начать мне не дали.

Брендон наконец открыл свой рот, но так неохотно, что мне захотелось двинуть его ногой, чтобы он наконец свалил с этой кровати.

— Мелисса просто потеряла сознание, — произнёс он ровно, без попыток оправдаться, и я знала, что эта сухая, адвокатская чёткость бесила Дина. — Мой доктор осмотрел её. Причин для беспокойства никаких нет, она просто переутомилась.

— А какого черта она голая? — недоумевал Дин.

— Она пролила вино на себя, когда упала. И Мел не голая, а всего лишь без блузки.

Он сделал такую мучительную паузу, что я услышала, как тикают часы где-то в глубине дома, и в этом тиканье мне слышался отсчёт до взрыва.

— У меня все. А верить или нет – твое право, Армстронг. Я оставлю вас наедине.

Брендон поднялся так резко, будто больше не мог оставаться в этой комнате. В его движении было что-то нервное. Он направился к двери, но, проходя мимо Дина, задел его плечом.

Случайность это была или намеренный жест — я не смогла понять.

Дин не отступил. Даже не качнулся. Он остался неподвижным, с тем же холодным выражением лица, словно вокруг него мог рушиться весь мир, а он всё равно продолжал бы стоять. Только его глаза выдавали то, что он пытался скрыть. Янтарный взгляд, острый и тяжёлый, следил за каждым движением Брендона, пока тот не исчез за дверью, оставляя после себя напряжённую тишину между нами. Дин медленно перевёл взгляд на меня. Он не кричал. Он не бил кулаками в стену, как делал иногда, когда эмоции брали верх, а просто молча смотрел пристальным взглядом, отчего что у меня по позвоночнику побежали мурашки.

— Мне правда стало плохо. — Я заставила себя смотреть ему прямо в глаза, уверенно, потому что скрывать мне было нечего, и он должен заметить правду в моих глазах.

— Хорошо, Мел, ладно, ладно, я тебе верю, — ответил он, но меня понесло до конца, потому что только так до него можно было достучаться.

— Я просто потеряла сознание, потому что выпила, много, потому что не ела, потому что все переживания, которые годами копились во мне, нанесли удар по организму! И я не выбирала, где очнуться. Но я очнулась здесь. И первое, что сделала, это выдернула руку Брендона, когда пришла в себя, это все!

Кажется, последние слова были лишними, потому что взгляд его вновь резко изменился.

— Ты очнулась и выдернула руку? — повторил он, и в его голосе я услышала не только вопрос. — То есть, он сидел здесь с тобой все это время и держал за руку, пока ты спала?

Он скользнул взглядом по моим ключицам, по голым плечам, и его янтарные глаза потемнели, стали почти чёрными. Дин никогда не умел скрывать ревность. Она горела в нём, как пожар, и этот пожар сейчас выжигал всё на своём пути, включая его собственное здравомыслие.

— Я не спала, а была без сознания! — выкрикнула я, и слёзы, которые так долго сдерживала, наконец прорвались и потекли по щекам. — Я ничего не чувствовала, ничего не знала, слышала только голос Брендона, когда он поднял меня на руки у фонтана, а потом я снова провалилась в чертову темноту, и открыла глаза уже здесь! Ты думаешь, мне приятно всё это? Ты думаешь, я планировала оказаться без блузки в чужой постели? Я клянусь тебе, Дин, между мной и Брендоном ничего не было. Он вызвал врача. Он позвал тётку. И я не думаю, что Брендон какой-то конченый извращенец, чтобы подглядывать, как снимают блузку с его бывшей, тем более сегодня были похороны его матери. Он не прикасался ко мне. Никак. Нигде. Кроме руки, которую я выдернула, как только очнулась! Господи, ради всего святого, Дин, поверь мне, прошу тебя!

Я замолчала, задыхаясь от рыданий, и закрыла лицо ладонями, потому что не могла больше смотреть на него. Не могла видеть этот тяжелый взгляд, который разрывал меня на части. И тогда я услышала его медленные шаги. Дин подошёл к кровати и остановился так близко, что я чувствовала тепло его тела. А потом его ладонь легла на мое плечо. Не грубо, но требовательно.

— Я верю тебе, — сказал он, и в его голосе всё ещё звенела сталь, но уже тихая. — Верю. Но и ты пойми меня, Мел. Я вхожу в дом человека, которого ты когда-то любила, и вижу свою жену без одежды в его постели. И я должен поверить в то, что это случайность. Просто дурацкое стечение обстоятельств. И я верю. Но мне нужно время, чтобы переварить это. Время, чтобы не думать о том, как он держал тебя за руку. Время, чтобы не представлять, как он тащил тебя через весь дом, прижимая к себе, чувствуя твоё тело.

— Дин… — прошептала я, поднимая на него заплаканные глаза.

— Я не закончил. — Его ладонь всё ещё лежала на моем плече, но теперь он чуть сжал пальцы — не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала его силу. — Я не железный. Но я и не дурак. Я вижу, как он на тебя смотрит. И вижу, как ты этого не замечаешь. Это два разных факта, которые сосуществуют в моей голове одновременно, и мне нужно время, чтобы разложить их по полкам. А пока… — Он приподнял мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Я принесу твою блузку, ты сядешь в мою тачку, и мы поедем домой. Без скандала. Без истерик. Без выяснения отношений. Договорились?

— Договорились, — выдохнула я, чувствуя, как напряжение, державшее меня в тисках последние несколько минут, начинает отпускать, оставляя только дрожь и слабость.

Он убрал ладонь с моего плеча и отступил на шаг.

— Просто ваше молчание с обеих сторон вывело меня на самые худшие мысли.

— Прости, мне очень стыдно, правда. И я хочу домой. Я хочу к Бет. Я хочу в нашу с тобой в постель, обнять тебя, уткнуться носом в твою грудь и забыть уже этот день как страшный сон.

Дин взял меня за руку, но стыд в моих глазах все еще не угасал.

— Хорошо. Как ты себя чувствуешь?

— Я очень хочу уехать. Дома мне будет еще лучше, — тихо ответила я и засуетилась на шелковой постели, после чего приподнялась, прикрываясь тонким одеялом.

— Может, поедем в больницу? Потому что я его врачам не доверяю.

— Милый, перестань, у тебя уже паранойя. Просто уедем домой.

Дин поднялся с постели.

— Хорошо. Я спущусь к нему, — произнёс он ровно, но в голосе слышался холод. — И принесу твою блузку.

Когда за ним закрылась дверь, я осталась в комнате одна, если не считать тяжёлого воздуха, который мгновенно заполнил всё пространство, будто пытаясь вытеснить меня из собственного тела. Я лежала неподвижно, прижимая к себе одеяло, и чувствовала, как сердце бьётся слишком быстро, словно пытаясь пробить грудную клетку и вырваться наружу, чтобы не слышать того, что вот-вот произойдёт этажом ниже.

Я знала Дина слишком хорошо, чтобы обманывать себя надеждой на лёгкий разговор. Ведь его ревность — это не просто резкая вспышка, а медленно поднимающаяся волна, которая сначала кажется безобидной рябью, но потом накрывает с головой, лишая воздуха и способности мыслить. И сейчас эта волна уже поднялась достаточно высоко, чтобы я чувствовала её давление даже отсюда, из спальни, где всё ещё пахло парфюмом Брендона.

Я зажмурилась, пытаясь отогнать этот запах, это ощущение чужого присутствия, которое липло к коже. Господи, какой же это позор.

Прекрасно было понятно: Дин не ревновал меня к Брендону как к мужчине. Он ревновал к прошлому, к тому, что когда-то существовало между нами, то, что он не мог изменить, не мог стереть и не мог заставить исчезнуть. И каждый раз, когда это прошлое внезапно возвращалось в нашу жизнь, как сейчас, передо мной появлялся тот самый Армстронг, которого я впервые встретила несколько лет назад: мужчину, в котором всегда боролись контроль и желание защитить, разум и инстинкт, но стоило прошлому напомнить о себе — и этот баланс рушился, оставляя только его тёмный, тяжелый взгляд и ту собственническую ярость, которая была его второй сущностью.

Но сейчас я знала одно, что в такой траурный день, касательно похорон матери Брендона: Дин не завяжет с ним драку, не скажет грубость. Но он задаст ему вопросы.

За что судьба решила устроить мне такой нервный день? День, когда прошлое буквально оказалось под моей кожей: дом бывшего жениха, его спальня, его забота после несчастного падения, и — Дин, человек, ради которого я когда-то разрушила это прошлое. Мой настоящий муж стоял в дверях, молчаливый, неподвижный, сжимавший руки так, чтобы не разнести этот дом по кирпичику.

«Господи Иисусе, за что ты так со мной?»

Глава 3

ДИН АРМСТРОНГ

Когда я вышел из спальни, оставив Мел под этим нелепым, слишком ярким для траурного дня алым одеялом, внутри меня начало подниматься это дурное чувство, которое я годами учился держать под замком, но не потому, что оно делало меня слабым, а потому, что оно делало меня неуправляемым. Ревность, сплетённая с тревогой, замешанная на глухом раздражении от того, что я не оказался рядом.

Я спускался по лестнице медленно, почти выверяя каждый шаг. Но с каждой ступенью, приближавшей меня к гостиной, пальцы сжимались всё крепче, линия челюсти твердела, становясь жёсткой и острой, как лезвие, а в груди нарастало тяжёлое напряжение. Я знал, что иду не просто за её одеждой, а иду за тем, чтобы донести на том единственном языке, который Вуд точно поймёт: что я не позволю прошлому протянуть руки к Мел.

Когда я вошёл в гостиную, Брендон стоял у окна. Он не слышал моих шагов или, может быть, слышал, но не обернулся, потому что у него не было сил оторваться от того, что он видел за стеклом, хотя за ним не было ничего, кроме зеленого сада под сумеречным апрельским небом и легкого дождя, стекающего по окну.

Но он смотрел куда-то вдаль. Его губы в отражении окна были плотно сжаты, лоб прорезан глубокой морщиной, которая появляется от гнетущих мыслей. Но я не жалел его, для жалости между нами было слишком много истории. И вместе с этой скорбью я так же видел, как он хранил в себе то, что когда то его связывало с Мел.

И именно это мне не нравилось.

— Брендон, — произнёс я, изо всех сил стараясь придать собственному голосу максимально ровное звучание.

Вуд обернулся ко мне не сразу. Он сделал это очень медленно и без всякого удивления, словно уже давно почувствовал моё присутствие и лишь терпеливо ждал моего первого слова. В его спокойном взгляде совершенно не было ни настороженности, ни вызова, ни явного желания защищаться. Я заметил только въевшуюся под кожу усталость человека, несколько дней подряд жившего исключительно на автомате, уныло отвечавшего на бесконечные звонки, принимавшего соболезнования и подписывавшего бумаги. И в ту секунду я вполне бы мог ему посочувствовать, вспомнив о своей личной потере родного отца и прекрасно зная о боли, которая выжигает все внутри.

Возможно, при других обстоятельствах мы действительно могли бы просто поговорить. Я мог бы подойти к нему, сказать несколько нужных слов, выразить соболезнования, которые в тот момент были совершенно искренними, потому что, как бы ни складывались наши отношения, я знал, что такое смерть близкого человека. Но после того, что я увидел всего несколько минут назад, и как Мел сообщила мне о том, что Брендон держал ее руку, от этих мыслей не осталось ничего.

Перед глазами всё ещё стояла одна и та же картина: моя жена, полуобнажённая, в его постели, и он рядом с ней — спокойно сидящий на краю кровати с собственническим взглядом. Будто не было ни меня, ни нашей жизни, ни тех лет с Мел, которые я считал настоящими.

И в этот момент все те слова, которые я собирался сказать ему по дороге сюда, все попытки сохранить всё человеческое сочувствие, которое я ещё несколько минут назад испытывал, рассыпались внутри меня, превратившись в холодную, бесполезную пыль.

— Слушаю… — сказал он тихо, но уверенно.

Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как напряжение в груди становится почти физическим, как будто кто-то сжал сердце в кулаке и медленно сдавливал его, пока каждый удар не начал отдаваться болью в висках. Я не хотел превращать этот дом, наполненный скорбью, в арену для выяснения отношений. Я приехал сюда с намерением выразить соболезнования, пожать ему руку, забрать жену и уехать домой, к дочери, к нормальной жизни. Но я также не мог позволить, чтобы молчание или недосказанность оставили место для сомнений — ни у него, ни у неё, ни у меня самого.

— Ты был обязан мне позвонить, когда она потеряла сознание, — твердо произнёс я. — Всего лишь один звонок. Один чёртов звонок, Вуд, и я тут же приехал бы. Она моя жена. Ты понимаешь это? Или мне нужно каждый раз тыкать тебе в лицо нашим свидетельством о браке?

— Я не хотел тебя беспокоить, — начал он, и в его голосе мелькнуло что-то, что я не смог расшифровать сразу, но что мне инстинктивно не понравилось. — А хотел просто…

— Ты просто хотел отнести её на руках в свою спальню, — перебил я, чувствуя, как внутри всё выгорает от ревности. Я сделал тяжёлый шаг вперёд. Нас разделяло не больше шести футов — расстояние, которое я мог бы преодолеть за одну секунду, если бы захотел. Но я остался стоять, скрестив руки на груди. — Ты просто хотел сидеть рядом и держать её за руку. И я даже знаю почему, — я заставил себя выдавить холодную, пренебрежительную улыбку, хотя в груди не хватало воздуха. — Я видел, как ты на неё смотришь. Сейчас, когда она лежит в твоей постели, ты смотрел на неё так, будто она твой незакрытый гештальт, твой идол, на которого ты молишься. — Я отвёл взгляд на мгновение, шумно выдохнул сквозь зубы и снова посмотрел ему прямо в глаза:— Будто всё, что тебе нужно, это дождаться, пока я оступлюсь, чтобы тут же занять моё место.

Брендон открыл рот, но я не дал ему сказать ни слова.

— Так вот, слушай меня внимательно, потому что я скажу это только один раз. — Мой голос снизился, и я сам услышал в нём ту интонацию, которая появлялась только в моменты запредельной ярости. Я криво, почти безумно усмехнулся, глядя на то, как он пытается сохранять лицо. — Мелисса — моя жена. Она носит мою фамилию. Она мать моего ребёнка. Она спит в моей постели каждую ночь... — я сделал едва заметную паузу, смакуя его безмолвное поражение. — ...и так будет всегда, нравится тебе это или нет.

Я замер прямо перед ним, и смерил взглядом сверху вниз.

— И если ты ещё раз, ещё хоть один грёбаный раз посмотришь на неё так, будто она всё ещё твоя, клянусь, я…

Вуд внезапно перебил меня.

— Эй, приятель, послушай… Я не собираюсь у тебя никого забирать, — произнёс он, медленно жестикулируя руками перед собой, призывая меня остановиться. — Я понимаю, что наши отношения с Мел остались в прошлом. Я принял это. Давно.

Он принялся расхаживать по гостиной, убрав руки за спину, и лишь время от времени поправлял ворот черной рубашки, будто нервничал.

— И если сегодня я попросил её остаться, то это было не ради того, о чём ты думаешь. Мне просто нужен был кто-то рядом. Кто-то, кто знал меня и мог просто поддержать этим траурным днём. Больше мне ничего не нужно было. Успокойся.

Он поднял на меня глаза и остановился.

— Я не претендую на то, чтобы вернуть Мел. Я не питаю иллюзий. Всё, чего я хочу, — это остаться в хороших отношениях. С ней. С тобой, если это возможно, хотя бы потому что ты ее муж. Я не враг тебе, Дин. Как бы тебе ни казалось обратное.

— Я хотел бы верить, но пойми и меня: доверие — это не то, что я раздаю направо и налево. Особенно когда речь идёт о моей жене. Где ее блузка?

Брендон сделал едва заметный жест рукой в сторону тумбы у стены, где лежала аккуратно сложенная вещь Мел.

— Я никогда не дам повода сомневаться в том, что только что сказал. Слово адвоката.

— Надеюсь… — томно ответил я, искоса глядя на черную блузку своей жены.

— Её рубашка высохла. Все в порядке. — Он помолчал, словно подбирая слова, и добавил уже тише: — И ещё. Есть бутылка «Макаллана», коллекционная. Просто задержись на пару минут. Я не предлагаю дружбу, Дин. Просто по глотку виски за упокой. У меня сегодня больше в доме никого нет, кто бы мог просто тихо выпить со мной… Просто пару минут…