Эхо прошлого

— Хорошо.

Я произнёс это слово, ещё до конца не понимая, зачем это делал. Быть может, потому что знал, каково это испытать потерю близкого человека. И всё же я не расслаблялся.

Адвокат взял со стола два тяжёлых рокса, и в тишине гостиной прозвучал только звук стекла о стекло. «Макаллан» потек ровной, густой струёй, наполняя бокалы ровно на два пальца, не больше, не меньше, и заиграл в приглушённом свете люстры тёмным, медовым отблеском. Один рокс он молча подвинул ко мне, будто предлагая не просто выпить, а сделать паузу, вдохнуть, позволить себе хоть на мгновение перестать быть человеком, который обязан держать всё под контролем, другой рокс оставил себе.

Я поднял бокал и ощутил, как прохлада стекла передаётся ладони, а затем сменяется теплом от содержимого. Глоток виски прокатился по горлу обжигающей волной, оставив после себя слегка терпкое ощущение. Я вернул опустевший рокс на стол, не проронив больше ни слова.

— Если Мелиссе уже лучше, можете ехать домой, — выдохнул адвокат, ставя выпитый рокс на стол.

Я пристально посмотрел на Брендона с осмысленной оценкой, сохраняя нейтральное выражение лица, без проявлений неприязни, после чего произнёс напоследок:

— Еще раз мои соболезнования. Нам пора, — произнёс я ровно, без лишних эмоций, но достаточно твёрдо.

Забрав со шкафа сухую блузку Мел, я уловил запах порошка, а также ещё один аромат. Запах чужого дома. После этого начал подниматься по лестнице, которая вела в спальню. Каждый шаг сопровождался тяжёлым, приглушённым звуком в моей груди, словно я двигался не по деревянным ступеням, а по собственным колебаниям, которые, несмотря на мою внешнюю решимость, продолжали удерживать меня. Внутри меня вновь нарастало то ощущение, которое я ненавидел в себе — гнев, холодное напряжение, раздражение, возникающее тогда, когда терял способность контролировать свои эмоции.

Именно в таком состоянии я поднимался к ней. К своей супруге. К женщине, которую любил больше жизни. К той, ради которой я согласен был сдерживать себя до последнего момента, но которая в текущий момент находилась в постели другого мужчины, хоть и по странному, случайному стечению обстоятельств. Я понимал, что она не несла вины, я доверял её словам, однако я совершенно не доверял Брендону.

Я остановился перед дверью, сделал глубокий вдох, пытаясь устранить остатки раздражения, и только затем переступил порог. Она сидела на кровати, прижимая одеяло к себе с такой силой, будто оно служило ей единственной защитой ото всего. Её щёки оставались бледными, взгляд был слегка рассеянным, но в нём уже проявлялось знакомое, беспокойное выражение, которое я замечал у неё всякий раз, когда она испытывала чувство вины передо мной.

И в этот момент я понял: всё, что я чувствовал до этого — ревность, напряжение, раздражение — растворилось в одном простом, ясном желании: забрать её домой. Я подошёл ближе, положил одежду на край постели и сказал тихо, но твёрдо — так, как говорю только ей:

— Мел, одевайся и поедем. Я не хочу больше ничего выяснить, разве что, наказать тебя как следует, но уже в нашей с тобой постели…

В каждом моём слове соединились несколько состояний одновременно: тревога о ней, ощущение собственной значимости, накопившееся напряжение, не до конца угасшая ревность. И я очень хотел ее. Мне отчаянно хотелось её наказать. И это наказание должно было длиться до тех пор, пока её голос не сорвётся от повторения моего имени, пока она не начнёт изгибаться подо мной в беспомощной покорности.

Моя любимая Мел. Я люблю ее и хочу всегда. Даже когда устал настолько, что валюсь с ног. Даже когда мы в ссоре. Особенно когда мы в ссоре, потому что примирение — это лучшее, что есть в отношениях. Я хочу чувствовать, как Мел выгибается подо мной, когда я, наконец, доказываю ей, что она была неправа. Не словами, а всем телом. Каждым движением. Каждым поцелуем, в котором больше нежности, чем злости.

Я люблю её за то, что она принимает эту мою тёмную сторону. Не пугается, когда я грубо владею ее телом. Ей это нравится, и мне тоже. Она принимает мою грубость и мою нежность. Она единственная, кто знает, что это одно и то же. И хочу, чтобы она знала: никто и никогда не будет обладать ею и любить так, как я. Никто не узнает тех точек на её теле, которые так сводят её с ума.

До самой старости. Я хочу держать её за руку, когда у неё будут болеть суставы, и хочу, чтобы она держала меня за руку, когда я не смогу встать с больничной койки. Я даже хочу умереть раньше, но не потому, что эгоист, а потому что не вынесу мира, в котором её нет. Я люблю её так сильно, что иногда мне самому страшно от этой силы.

И я хочу её. Сейчас. Всегда. В каждой жизни, которая у меня будет. Я хочу её до хрипоты, до дрожи. Потому что только с ней я чувствую себя живым. Только когда она со мной, я понимаю, для кого вообще живу на этом свете.

Глава 4

МЕЛИССА АРМСТРОНГ

Когда Дин произнёс «одевайся», и сел на край постели, я почувствовала, как внутри меня что то болезненно сжалось. Не от страха, нет, а от того странного, почти детского смущения, которое накатывает в самые неподходящие моменты, когда ты вдруг понимаешь, что стоишь перед собственным мужем, человеком, который видел тебя в сотнях состояний, но именно сейчас, именно в этой спальне, под чужим одеялом, после всего, что произошло, мне почему то хотелось спрятаться, исчезнуть в складках ткани.

Я приподнялась, удерживая одеяло одной рукой, а другой нащупывая край юбки, аккуратно сложенной на кровати. Ткань была прохладной, сухой, пахла порошком и чем то ещё — запахом чужого дома.

— Дин… отвернись, пожалуйста. — выдохнула я, сама не веря, что прошу его об этом.

Он замер. Остановился в движении, будто не сразу понял смысл моих слов. Затем медленно повернул голову ко мне, и в его взгляде отразилось такое искреннее недоумение, что я почувствовала, как щеки вспыхнули ещё сильнее.

— Что, прости? Отвернуться? — повторил он тихо, почти удивлённо, словно я попросила его выйти из дома вовсе. Он замер на месте, а его густые брови взлетели вверх от абсолютного абсурда услышанного. Он коротко, зло выдохнул сквозь зубы. — Мел, ты моя жена. Я что, блин, твоих сисек не видел? Какого черта вообще?!

Он всплеснул руками, шагнув ко мне ближе, и в его глазах вспыхнула новая волна раздражения — теперь уже направленная на меня.

— Мы сколько лет вместе, а ты сейчас ведёшь себя так, будто я чужой мужик с улицы?

Я медленно сглотнула и сильнее вцепилась пальцами в край одеяла.

— Я знаю. Просто… здесь… — я огляделась, будто стены могли подсказать мне правильные слова. — Мне неловко. Господи, просто отвернись ненадолго, я оденусь спокойно, и мы наконец свалим отсюда домой.

Его прямой взгляд фиксировался на мне настолько долго, что моя выдержка оказалась на пределе. В родных глазах промелькнуло что-то тяжелое, но уже без злобы.

— Ладно…

И всё же он отвернулся. Неохотно. Медленно. Как человек, который делает уступку, но не понимает, зачем она вообще нужна.

Он встал ко мне спиной, руки спрятал в карманы брюк. Я заметила, как напряглись его плечи — широкие, сильные, знакомые мне до последнего изгиба. Его подтянутое, спортивное тело было скованно так, будто на нём лежал груз всего прошедшего дня. И я понимала: он отвёл взгляд не просто для того, чтобы я могла спокойно одеться. Он сделал это, чтобы не произнести ничего лишнего. Чтобы сдержаться. Чтобы не выдать, насколько глубоко его задело случившееся. Я дрожащими руками натягивала юбку, застёгивала мелкие пуговицы на блузке, и каждый звук — шелест ткани, даже моё собственное прерывистое дыхание, казался оглушительно громким в повисшей тишине.

А ведь ещё сегодня утром всё было иначе… Мы смеялись. Обсуждали планы на вечер. Целовались на кухне, пока кофе остывал в чашках, а Бетани смотрела на нас и улыбалась. Я глядела на него и верила, что жизнь наконец стала ровной, спокойной, предсказуемой — именно такой, о которой я всегда мечтала.

И вот теперь — я в спальне чужого человека, меня трясёт от холода и стыда, а Дин… Дин стоит ко мне спиной. Я ощущаю его внутреннее напряжение так отчётливо, будто оно касается моей кожи. Пусть я ни в чём не виновата, пусть всё вышло глупо, случайно, нелепо — внутри меня все равно разрастается тяжёлое, гнетущее чувство. Оно словно говорит, что я его подвела. Подвела нас обоих. Подвела то тёплое, безмятежное утро, которое мы делили на двоих, даже не догадываясь, что к вечеру всё обернётся негативом.

Я застегнула последнюю пуговицу на черной атласной блузке и тихо сказала:

— Можем ехать.

Он обернулся неспешно, и его взгляд, спокойный и внимательный, задержался на мне всего на несколько секунд, но этого оказалось достаточно, чтобы я поняла: он проверял не моё настроение и не реакцию, а то, хватит ли мне сил идти дальше и не свалиться снова.

Дин протянул мне руку.

— Идем, Мел.

Мы вышли из спальни. Я шла чуть позади, Дин на полшага впереди, крепко держащий мою руку. Его тёплая ладонь согревала мои холодные пальцы, а вместе с этим теплом понемногу уходило и напряжение, сковывавшее меня всё это время. Коридор был тихим. Даже не верилось, что когда-то я жила в этом доме, отчего и состояние Дина можно было понять.

И когда мы подошли к лестнице, я увидела адвоката. Вуд находился внизу, у подножия ступеней, и казалось, будто он ожидал нашего появления, чтобы сопроводить своих «гостей». В его позе не было ни намёка на демонстративность или вызов — Брендон просто стоял, слегка опираясь рукой на перила.

Когда мы оказались ближе, Брендон выпрямился во весь рост. Он не произнёс ни единого слова. Он не предпринял попытки заговорить со мной. Не сделал ни одного жеста, который можно было бы истолковать как намерение нас остановить. Он лишь смотрел. Однако в его глазах я всё же различила выражение признательности — за то, что сегодня, в день похорон его матери, я оказала ему небольшую поддержку. Дин замер на мгновение, и я увидела, как напряглись его плечи. Он обернулся к Брендону, и их взгляды пересеклись, будто между ними произошло негласное соглашение, понятное только им двоим.

Брендон сделал едва заметное движение головой. Дин также коротко кивнул ему в ответ, продемонстрировав уверенный мужской жест. Только после этого молчаливого согласия он аккуратно приобнял меня, направляя моё уставшее тело к выходу. Когда мы проходили мимо Брендона, я физически ощутила его тоскливый взгляд, провожавший меня до самых дверей.

И в этот мрачный день я наконец-то открыла глаза: Брендон всё ещё любил меня. Отрицать очевидное было бессмысленно. Сколько раз я убеждала себя, что наше время прошло, что моё настоящее — это муж и ребёнок? Но как бы отчаянно я ни пыталась пустить корни в чужую почву, чувства Вуда оставались неизменными. Они таились глубоко внутри, подобно углю, который продолжает тлеть, даже когда внешне кажется, что он давно остыл.

Я шла рядом с Дином, ощущая его крепкую и надежную ладонь в своей руке. При этом я всё время чувствовала на спине взгляд Брендона. В нём сохранялась та часть моего прошлого, которую я считала давно погребённой. И речь шла о любви, которой я к нему никогда не испытывала, разве что, совсем немного. И хотя в моих действиях не было вины, внутри поднималось неприятное ощущение, словно я совершила предательство. Словно я находилась между двумя мирами, которым не следовало пересекаться. Словно именно я была ответственна за то, что судьба зачем-то свела всех нас в один день, в одном месте, в одном доме.

Я заметила, как Дин немного усилил нажим на мою руку, будто стараясь вернуть меня к себе, к настоящему, к тому, что имело значение. Я понимала, что он чувствует всё. Он всегда ощущал моё состояние — на уровне души и тела.

Улица встретила нас запахом мокрого асфальта. Дождевые капли стучали по крыльцу, разбивались о ступени, и я непроизвольно поёжилась, втянув голову в плечи. Дин молча снял свою кожаную куртку и накинул мне на плечи. Она была тяжёлой, пропитанной запахом табака, и терпкого одеколона. Это был самый привычный и родной аромат для меня. Он открыл передо мной дверцу «Доджа», пропуская вперёд, и на мгновение задержал мою ладонь, прежде чем закрыть дверь. Дождь потёк по стеклу, отделяя нас от особняка Вуда, от этого тяжёлого дня, от всего, что осталось позади. Мы наконец покинули этот дом, и я смогла выдохнуть.

Глава 5

МЕЛИССА АРМСТРОНГ

Мы ехали домой в полной тишине, и с каждой минутой она становилась всё гнетущее. Это было совсем не то молчание, которое возникает между людьми, привыкшими друг к другу настолько, что необходимость в словах постепенно исчезает сама собой, уступая место спокойствию и уверенности. Не та мягкая, почти уютная тишина, в которой можно просто смотреть в окно, чувствовать тепло родного человека рядом и знать, что между вами всё в порядке.

Нет.

Эта тишина, что повисла между нами, больше напоминала туго натянутый трос, который с каждой секундой растягивали всё сильнее, проверяя его предел. В ней не ощущалось спокойствия. Дин упрямо молчал, сознательно скрывая от меня свои тяжёлые мысли и заставляя меня страдать от неизвестности. Я сидела рядом, наблюдая за бегущими по стеклу бликами света, и во мне постепенно росла уверенность в неизбежности нашей ссоры, ведь я слишком хорошо знала характер своего мужа.

Пальцы Дина так крепко сжимали руль, будто он цеплялся не за него, а за остатки самообладания, которые ещё удавалось удерживать. Костяшки его пальцев побелели от напряжения, а между губ медленно тлела уже третья сигарета подряд. Он почти не курил её, а лишь время от времени делал короткие, резкие затяжки, после которых дым надолго повисал в тесном пространстве салона, смешиваясь с запахом кожи и сырости.

Я украдкой наблюдала за ним, за его неподвижным профилем, за напряжённой линией челюсти и желваками, которые то и дело перекатывались под кожей, выдавая то, что он так упорно пытался скрыть. Внешне он выглядел спокойным. Слишком спокойным. И именно это спокойствие заставляло меня нервничать сильнее всего. Молчание, растянувшееся между нами, становилось всё тяжелее. Оно давило на грудь, лишало возможности нормально дышать, заставляло прислушиваться к каждому его движению, к каждому вдоху, словно в них скрывался ответ на вопрос, который я боялась задать. И всякий раз, когда открывала рот, внутри меня поднималась паника, а заготовленные фразы рассыпались прежде, чем успевали обрести форму.

И тогда Дин заговорил со мной первым, совершенно не отрывая своего пристального взгляда от ночной дороги. Его голос казался тихим и неожиданно спокойным, но за этой нарочитой выдержанностью чувствовалось внутреннее напряжение, которое ему так и не удалось полностью утаить от меня.

— Я не могу тебя запереть дома, Мел. Это глупо. И я не тиран, чтобы что-то тебе запрещать, хотя бы потому что доверяю. И я действительно тебе доверяю.

Он ненадолго замолчал, словно тщательно подбирал слова.

— Но тебе не кажется, что Брендона стало как-то слишком много в нашей жизни? — негромко проговорил он, ещё сильнее сжимая пальцами кожаный руль.

Сигарета тлела между его пальцами. Опустив стекло еще чуть ниже, он выпустил наружу струю дыма и несколько секунд смотрел вперёд, на ленту дороги, убегающую в темноту. Лишь потом скользнул по мне быстрым коротким взглядом, и тут же снова перевёл глаза на дорогу.

Я повернулась к нему, чувствуя, как внутри все закипает, будто меня обвиняют в преступлении, которого я не совершала, но доказать только этого не могла.

— Нет… — Мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь. — Дин, я пришла на похороны его матери. Просто на похороны. Просто потому что он попросил его поддержать в трудную минуту, точно так же, как он не раз поддерживал меня и помогал, что в этом плохого? И да, я действительно не планировала терять сознание и открывать глаза в его постели, и уж точно не планировала, что ты застанешь меня там обнажённой. Это была случайность, Дин. Глупая, нелепая случайность, а не заговор против тебя!

Он ударил ладонью по рулю, не сильно, но достаточно, чтобы я вздрогнула. Сигарета выпала из его пальцев, вылетела через приоткрытое окно и исчезла в темноте, оставив после себя лишь россыпь искр, на мгновение вспыхнувших на чёрном полотне дороги.

— Случайность? — переспросил он, и его голос сорвался на рык. — Что-то ты дома в обмороки не падаешь. Что если он подсыпал тебе какой-нибудь херни в бокал? А? Это тебе показалось, что ты была без сознания пару минут, а по факту может ты спала около часа или больше, пока я пыталася до тебя дозвониться, только мне никто не отвечал, после чего я уже рванул за тобой!

На мгновение мне показалось, что он сейчас сорвётся, но вместо этого его голос стал тише, отчего по спине пробежал холодок.

— Ты лежала в его постели, Мел. Полуголая. И я до сих пор не могу выбросить это из головы, как и то, что он тебе что-то подсыпал.

Он провёл ладонью по лицу, тяжело вздохнув.

— И самое паршивое даже не в том, что я увидел. Я пытаюсь убедить себя, что ничего не произошло, да, пытаюсь мыслить разумно, но каждый раз возвращаюсь к одной и той же мысли. Почему, черт возьми, рядом с тобой все это время сидел он, а не я? Почему, когда тебе стало плохо, твой муж об этом ничего не знал? А?

Дин невесело усмехнулся и покачал головой.

— И когда я спросил его, почему он не позвонил мне сразу, знаешь, что Вуд ответил? — он бросил на меня короткий взгляд, и я помотала головой. — Нет? Не знаешь? Он сказал, что не хотел меня беспокоить! Не хотел беспокоить, Мел. Твоего мужа. Человека, который должен был узнать первым.

Его челюсть напряжённо дёрнулась.

— И вот скажи мне, Мел, это действительно тебе ни о чём не говорит?

Руль жалобно скрипнул под его хваткой, а затем он резко повернулся ко мне, не скрывая больше ни раздражения, ни боли, ни того напряжения, которое копилось в нём всю дорогу. Его взгляд ударил в меня почти физически. В янтарных глазах бушевало пламя, в котором смешались ревность, страх и злость — чувства настолько сильные, что удерживать их под контролем становилось всё труднее с каждой секундой. Казалось, он смотрел не на меня, а сквозь, пытаясь найти ответы на вопросы, которые боялся произнести вслух.

— Ну так что, Мел? Может, ответишь уже хоть что-нибудь мне? Потому что это никуда не годится. — Настойчиво повторил Дин заметно погрубевшим голосом, лишавшим меня последней возможности отмолчаться. Он задал этот вопрос, сильнее вдавливая педаль газа и заставляя машину стремительно ускоряться на тёмном шоссе.

— Если он что-то испытывает ко мне, то не вижу с его стороны никакого смысла травить меня, как ты думаешь. А в остальном - его чувства это сугубо только его проблемы! Сегодня я просто ответила ему помощью на помощь.

— О, да! Сегодня ты ответила ему помощью на помощь, а завтра он перестанет считать это помощью и начнёт считать тебя своим правом!

— Нет! Я просто поддержала его и не более того, и….

Он остановил меня коротким, резким движением головы, будто отрезал путь моим оправданиям. Ему не нужны были оправдания. Они ему никогда не были нужны. Ему нужно было только одно — знать, что я останусь. Что я не исчезну из его жизни так же внезапно, как уже исчезала однажды.

— Поддержала… Конечно! Потому что ты чувствуешь себя обязанной ему, — перебил он, и в его голосе не было ни сарказма, ни злости, ни той привычной резкости, с какой он обычно говорил о Брендоне.

Он на мгновение отвёл взгляд, а затем усмехнулся.

— Я знаю это, Мел. Знаю, что ты чувствуешь себя в вечном долгу перед ним. За то, что он вытащил меня из тюрьмы. За то, что спас мою задницу, когда любой другой адвокат за бесплатно развернулся бы и ушёл. Он сделал это ради тебя, а не ради нас, просто, чтобы потом об этом напоминать тебе. — Дин покачал головой, словно спорил не со мной, а с собственными мыслями. — А потом он, вдобавок, посреди ночи вылетает с тобой в больницу к твоей матери и оказывает помощь! Не родственник. Не друг семьи. Не кто-то ещё. А долбаный Вуд! Твой бывший! Сука!

— Его помощь для моей матери здесь даже не обсуждается! И потом деньги за операцию и за перелет я ему вернула, а реабилитацию оплачивала я, продав квартиру! Он просто помог, и я благодарна ему за это, и буду благодарна до конца своих дней, за маму и за то, что он вернул тебя мне! Разве это преступление — быть благодарной?

Дин резко крутанул руль, сворачивая на Квинс, и машина взвизгнула шинами по влажному асфальту, прежде чем он ударил по тормозам и остановился у края обочины. Он повернулся ко мне всем телом, и в свете уличных фонарей его лицо показалось мне почти чужим — таким жёстким, таким напряжённым, что я невольно отшатнулась к двери.

— Ты не понимаешь, — произнёс он тихо, но в его голосе звенело столько всего невысказанного, что у меня мурашки побежали по спине. — Ты думаешь, это была благотворительность? Ты думаешь, он вытащил меня из тюрьмы просто потому, что ты попросила, просто потому, что вы когда-то были вместе, просто потому, что он хороший человек? — Он горько усмехнулся и покачал головой. — Нет, Мел. Для таких, как Брендон Вуд, это всё игра. Весь мир — игровая доска, а люди — фигуры, которые он передвигает так, как ему будет выгодно.

Он резко развернулся, в гневе пихнув спинку кресла, и впился в меня бешеным взглядом. Тяжёлое дыхание со свистом вырывалось из его груди.

— Он вытащил меня не ради тебя! Он вытащил меня, чтобы ты была ему должна! Чтобы ты чувствовала этот долг — вечный, неоплатный, — и чтобы он мог в любой момент прийти и швырнуть тебе это в лицо: «Мел, помнишь, кто спас твоего Дина? Помнишь, благодаря кому ты сейчас с ним? Помнишь?!» И черт возьми, Мел... Помнишь, с кем ты умчалась посреди ночи в больницу к своей маме? Он накинет на тебя поводок, как на собаку, не успеешь даже опомниться!

— Это неправда! — выкрикнула я, но голос мой сорвался, потому что где-то глубоко внутри я боялась, что Дин прав. Боялась, что Брендон действительно был способен на такой расчёт.

— Вот увидишь, — отрезал Дин, чеканя слова с такой ледяной, пугающей чёткостью, что у меня кровь застыла в жилах. — И более того. Ты думаешь, я просто так ревную? Нет, Мел. Я знаю таких людей. Я знаю, на что они способны. У него закон в руках. У него связи. У него власть, какой у нас с тобой никогда не будет. И если он захочет нас разлучить — он найдёт способ. Я видел, как он на тебя смотрит. Я видел это сегодня. Он до сих пор любит тебя. И я ничего не могу с этим сделать. Я не могу запретить ему чувствовать. Не могу стереть ваше прошлое. Я могу только надеяться, что ты сама не передумаешь. Пойми, любая его помощь – это лишь способ подкупить тебя, придвинуть к себе ближе, потому что, я тебе, по факту, на данный момент, ни хрена дать не могу, кроме мужской защиты… И это сводит меня с ума.

Я смотрела на него, и моё сердце разрывалось на части. Потому что он был прав. Брендон действительно смотрел на меня так. И я не могла этого изменить. Но могла изменить то, как Дин это воспринимал.

— Ты не должен с ним конкурировать, — сказала я почти умоляющим тоном. — Потому что я выбрала тебя. Не его. Тебя. Еще тогда, когда ты не сказал мне всей правды о своем отце, а твой ублюдочный брат вывернул меня наизнанку, я могла уйти. Когда ты вышел на свободу и не мог найти работу, я могла уйти. Когда ты таскал ящики в порту и таскаешь по сей день, а я раскручивала салон, я могла уйти. Но не ушла. Потому что мне не нужен Брендон и его роскошная жизнь. Я жила так, и там нет ничего хорошего. Мне нужен ты. Такой, какой есть. С твоей ревностью, с твоим сарказмом, с твоими руками, которые пахнут портом и которые я целую каждую ночь, даже когда ты спишь и не чувствуешь. С твоей идиотской манерой врываться в комнату и швырять ключи на стол так, будто ты только что вышел из боя, хотя на самом деле просто принёс молоко. С твоим шёпотом, который слышу только я, когда ты склоняешься надо мной в темноте и думаешь, что я сплю. С твоей улыбкой, которая появляется только в те моменты, когда Бет засыпает у тебя на плече и ты боишься пошевелиться, чтобы не разбудить её. С твоими нежными поцелуями перед сном. С твоей тёмной стороной, которую ты так боишься мне показать, хотя я давно её знаю, и она не пугает меня, а только напоминает, через что ты прошёл ради нас. С твоей любовью, Дин, — грубой, молчаливой, собственнической. Вот что мне нужно. Не деньги. Не светская жизнь. Не безупречные костюмы, бренды и чёртовы дорогие машины. А ты. Понимаешь? Ты. И у нас все будет хорошо.