Эхо прошлого

Он не был нежен. Не был осторожен. Он был собой.

И тогда он запустил пальцы в мои волосы, сжал у корней, оттягивая голову назад, открывая мою шею. И припал к ней губами, что молниеносно привело меня в чувства. Положив руки ему на плечи, я зажмурилась, чувствуя, как его язык проходит по пульсирующей жилке, как его ровные идеальные зубы слегка смыкаются на коже, оставляя след, а затем Дин впился в мои губы поцелуем. И он был не ласковым, не вопросительным, а утверждающим, почти грубым, и я ответила ему с той же силой, потому что мне тоже это нужно было. Его руки скользнули по моему телу, они требовали, сжимали, оставляли следы, которые завтра превратятся в синяки, и мне было плевать. Я хотела этих следов. Хотела, чтобы он оставил их на мне, как клеймо, как напоминание, как доказательство того, что я и только я принадлежу ему, а он — мне.

Его пальцы умело коснулись моей промежности, а затем медленно проникли внутрь и я прикусила губу. Но он не торопился. Он рассматривал меня так, будто видел впервые. Медленно, смакуя каждую деталь. Я видела, как его дыхание стало глубже, как выступили вены на его шее, и как напряглись мышцы тела.

А затем одним движением он раздвинул мои колени и вошёл так резко, глубоко, без предупреждения, и я глухо вскрикнула, выгнувшись ему навстречу. Дин замер на секунду, и я видела, как напрягаются его мышцы на руках, как он сдерживает себя из последних сил.

— Смотри на меня, — приказал он. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть тебя. Всю. До конца.

И я смотрела. Смотрела, как он владеет мной. Жестко, властно будто запоминая каждую секунду, а потом всё быстрее, теряя контроль, который он так отчаянно пытался удержать. Его дыхание стало рваным, хриплым, а я обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже. Был только он. Только мы. Только эта чертова кровать и этот момент, в котором он возвращал меня к жизни единственным способом, который знал.

Армстронг не давал мне опомниться. Не давал времени перевести дыхание или найти равновесие в этой сладкой, пульсирующей темноте, куда он меня утащил. Он брал меня жёстко, но не грубо. Так как нравилось мне. Как нравилось нам обоим. В каждом его толчке было столько накопившейся за день страсти, злости, что я чувствовала себя расплавленной, растворённой в нём без остатка. Сжимая мои бедра, он целовал соски, шею, ключицы — хаотично, куда попадал, не в силах оторваться ни от одного участка моего тела.

Его пальцы всё ещё оставляли следы на моих бёдрах, когда он вдруг остановился, замерев на мгновение надо мной. И его тот самый тяжелый взгляд, потемневший от желания, скользнул по моему лицу, по приоткрытым губам, по шее с бьющейся на ней жилкой, и я увидела, как в его глазах разгорается новый огонь. Не тот, что только что бушевал пожаром. Он был более опасный. Огонь, который не сжигает сразу, а тлеет часами, мучительно, невыносимо, пока ты не обратишься в пепел.

— Почему остановился?.. — взмолилась я.

— Спокойно, милая леди. Я ещё не закончил с тобой, — произнёс он томно, и где-то глубоко внизу живота сладко заныло в предвкушении.

Он перевернул меня на живот одним быстрым, властным движением, и я почувствовала, как его ладони ложатся на мои ягодицы, сжимая их с той самой силой, которая балансировала на грани между удовольствием и болью. Я уткнулась лицом в подушку, чувствуя, как сердце колотится непонятно где, и услышала его тихий, почти рычащий смешок — тот, от которого у меня всегда перехватывало дыхание.

— Ты сегодня очень плохо себя вела, Мел, — прошептал он, склоняясь к моему уху. Его горячее дыхание обожгло мне шею, и я вздрогнула, когда его губы коснулись чувствительного местечка за ухом, того самого, о котором он знал с первого нашего раза и которое он безошибочно находил даже в полной темноте. — Очень плохо. И знаешь, что бывает с плохими девочками?

Его пальцы медленно, почти лениво, скользнули по моему позвоночнику, прочерчивая невидимую линию от шеи до поясницы, и от этого простого прикосновения я выгнулась. Но он не торопился. Он ждал. Ждал, пока я потеряю терпение, пока я начну извиваться под его руками, умолять, пока сама не попрошу, а я знала, что попрошу, рано или поздно, и он знал, и в этом была вся наша игра, вся наша динамика, весь наш брак, построенный на том, что я просила, а он давал, и оба получали от этого ровно то, что хотели.

— Дин, пожалуйста… — выдохнула я в подушку, и мой голос прозвучал жалобно, почти умоляюще, но я знала, что ему это нравится. Ему всегда нравилось, когда я просила, когда умоляла.

— Пожалуйста — что? — Его губы блуждали по моему позвоночнику, оставляя влажную дорожку из поцелуев, лёгких укусов, горячего дыхания. — Скажи... — медленно протянул он. — Скажи, что ты хочешь. Я хочу это услышать.

— Я хочу тебя. Всего. Сейчас. Пожалуйста, молю…

Он замер на мгновение, и я почувствовала, как его губы изогнулись в усмешке прямо у моего позвоночника.

— Молишь? — его шёпот обжёг кожу между лопаток. Горячее дыхание зазмеилось вниз, к пояснице. — Не слышу, Мел?

— Да… — простонала я, прогибаясь в спине, чтобы быть к нему ещё ближе.

— Громче, — потребовал он, и его ладонь сжала мою талию. — Я хочу слышать, как ты умоляешь. И клянусь, Мел, если бы не наша малышка через стену, то сейчас весь бы этот чёртов дом знал, чья ты.

— Я твоя… Дин, пожалуйста… — всхлипнула я тихо, уже теряя остатки разума.

Его пальцы медленно скользнули под низ моего живота, заставляя меня мгновенно замереть в сладком ожидании, и его голос внезапно перешёл на томный густой баритон, пробирающий меня до самых костей:

— Ты осознаёшь свои поступки? — хищно прорычал он, сгребая меня в охапку и ставя на четвереньки. Его пальцы до боли впились в мои бёдра, притягивая к себе, не оставляя ни единого шанса на сопротивление. Я стояла перед ним на коленях, упираясь ладонями в скомканную простыню, чувствуя себя абсолютно беззащитной и абсолютно его.

— Не слышу, Мел. Ты осознаешь свои поступки? — хлесткий шлепок по заднице обжег кожу.

— Осознаю… — прохрипела я, закрывая глаза.

Одной рукой он надавил мне на поясницу, заставляя прогнуться сильнее, а второй скользнул по внутренней стороне моего бедра. Когда он резко, одним толчком вошёл в меня сзади так глубоко, что я прикусила губу до боли, чтобы не вскрикнуть, вцепившись пальцами в простыню, сминая ткань в кулаке.

Ритм, который он задал, был не тем жёстким, которым он брал меня минуту назад. Теперь он был медленным, тягучим, почти мучительным, и каждое движение было наполнено такой концентрированной властью, таким абсолютным контролем, что я чувствовала себя глиной в его руках — податливой, горячей, послушной, готовой принять любую форму, какую он захочет мне придать.

— А теперь я хочу, чтобы ты почувствовала меня. Всего. Без остатка. Ты будешь повторять, что ты моя, пока я не поверю, что ты это запомнила. Ты поняла?

Он не двигался, ожидая ответа, и я, задыхаясь, выдохнула:

— Да… да, Дин… Я всё поняла… Только не останавливайся… Я сделаю всё, что ты скажешь…

— Всё, что скажу? — Его губы сомкнулись на мочке моего уха. — Хорошо, детка. Тогда повторяй: «Я больше никогда не доведу тебя до такого безумия».

— Я больше никогда… ах!.. не доведу тебя… до такого безумия… — сбиваясь с дыхания, прохрипела я, содрогаясь от его движений.

Он ускорился. Его движения стали глубже, резче, напористее, и я чувствовала, как внутри меня разгорается пожар, который только он умел разжечь. Мир вокруг перестал существовать. Не было ни спальни, ни квартиры, ни Нью-Йорка за окном. Было только его тело, его дыхание, его голос, его руки — всё остальное исчезло, растворилось, сгорело дотла. И когда Дин повалил меня на постель, придавив собой, он переплёл свои пальцы с моими, прижимая мои ладони к кровати, фиксируя меня, лишая контроля. В его голосе прозвучала мрачная нежность:

— А теперь скажи: Я люблю только тебя. Даже когда ты злишься. Даже когда я веду себя как последний ублюдок. Скажи это.

— Я люблю только тебя… Всегда тебя… — отчаянно закричала я, почувствовав его внезапный и глубокий толчок, от которого я на мгновение перестала дышать, и тогда он резко зажал мой рот своей ладонью. И стоны мои превратились в жалобные звуки.

— Вот так, моя девочка… — простонал он мне в затылок.

— Люблю… — рыдала я уже от переизбытка чувств, когда он накрыл мой затылок своей большой ладонью, прижимаясь губами к шейному позвонку. — Боже, да, я люблю тебя! Люблю…

— И я люблю тебя, Мел, — выдохнул он куда-то в ухо, резко ускоряясь. — Люблю до безумия… до ненависти… ты — моя чёртова душа…

Его финальные слова потонули в общем стоне, когда мы оба рухнули в пропасть, и его тело, наконец, обмякло, придавив меня своей надёжной, тяжёлой защитой. Ещё с минуту мы лежали, не в силах пошевелиться, и я слышала, как его сердце гулко колотится где-то у моего плеча. Он уткнулся носом в мои мокрые волосы и прошептал, восстанавливая дыхание:

— Моя любимая, — выдохнул он, наклоняясь ниже и прижимаясь твердыми грудными мышцами к моей спине.

— Твоя, — простонала я, и это было правдой. Самой абсолютной, самой неоспоримой правдой.

— Никогда больше так не делай, — прошептал он. — Никогда. Я не переживу ещё одного такого дня. И еще, Мел… Ты все поняла, что я сказал тебе про адвоката? — спросил он тихо, но в голосе слышалась жесткость, которую он использовал только в самых серьёзных разговорах.

— Да… — я подняла на него взгляд, чувствуя, как веки тяжелеют от усталости.

— Я ему не доверяю. — Он сделал короткую паузу, будто подбирал слова. — Я знаю, как себя ведёт мужик, у которого нет чувств к бывшей девушке, так что держись от него подальше.

Теперь внутри меня поднялись мысли, от которых я больше не могла спрятаться. Да, адвокат помог мне. Он никогда не оставался в стороне, когда мне была необходима помощь, такая, где кроме никого никто не мог помочь.

Но…

В памяти снова всплыл тот момент, когда Дин появился в дверях спальни, а Брендон остался стоять напротив него, погружённый в странное, почти гнетущее молчание. Он мог бы объяснить всё сразу. Но он действительно ничего не сказал. Ни одной попытки развеять то напряжение, которое повисло между ними. Словно Вуд был не рад, что за мной приехал муж. Словно не хотел отдавать меня ему. И, выходит, он действительно этого не хотел?..

— Дин… — я тихо выдохнула, не поднимая глаз. — Обними меня крепче…

— Иди ко мне…

Дин медленно выдохнул, так, будто очень сильно переживал. Он провёл пальцами по моей щеке, убирая влажную прядь волос. Я закрыла глаза, чувствуя, как тепло и защита Дина накрыла меня сильнее одеяла. Он поцеловал меня в губы, и я ощутила, как его пальцы начали ерошить мои волосы на макушке, отчего у меня всегда таяло сердце.

— Спи, любимая, — сказал он. — Я рядом.

— Всегда? — спросила я, зная ответ, но всё равно нуждаясь в подтверждении.

— Всегда, — произнёс он, нежно прижимая меня к своему сильному рельефному телу, и столько непоколебимой веры звучало в его словах, что мне наконец удалось спокойно сомкнуть веки.

И я знала, что это правда. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела. Потому что он говорил это не губами. Он говорил это душой. И знала, что завтра утром он разбудит меня поцелуем, и всё начнётся заново. И я ждала этого. Потому что каждый день с ним был подарком, каждую ночь — наказанием и благословением одновременно. И я не хотела другой жизни. И не хотела никого другого.

Глава 7

БРЕНДОН ВУД

Иногда мне казалось, что вся моя жизнь разделилась на два неравных периода. Один из них был наполнен тихой уверенностью, ясностью и ощущением того, что я наконец нашёл человека, рядом с которым мог быть собой. А второй стал бесконечной чередой попыток убедить себя, что я способен жить дальше, хотя в глубине души прекрасно понимал: я потерял не просто женщину. Я потерял ту единственную, чьё присутствие делало мир вокруг меня осмысленным и тёплым. Я любил Мелиссу не так, как любят мимолётные увлечения, не так, как любят удобных партнёров, не так, как любят тех, кого можно заменить.

Когда я впервые встретил её в галерее The Metropolitan Museum of Art, среди высоких залов, приглушённого света и картин, которые пережили целые поколения людей, я даже не сразу заметил саму выставку. Моё внимание оказалось приковано не к полотнам на стенах, а к девушке, которая стояла перед одной из картин и смотрела на неё так, словно пыталась услышать историю, которую художник оставил между мазками. Она не была похожа на остальных посетителей. Кто-то проходил мимо, оценивая известные имена и стоимость работ, кто-то фотографировал, чтобы сохранить момент, но она просто стояла, полностью погружённая в то, что видела перед собой. В тот момент мне впервые стало интересно не то, кем она была, а о чём думала.

Я помню, как подошёл к ней и сказал что-то совершенно банальное о картине, хотя обычно никогда не позволял себе таких глупых попыток начать разговор. Но она улыбнулась, и эта улыбка выбила из меня больше, чем я ожидал. В ней не было игры, кокетства или желания произвести впечатление. Она была настоящей.

И именно тогда я понял, что хочу узнать её.

Не любимый цвет или привычки. Я хотел знать, что заставляет её смеяться, чего она боится, какие воспоминания она хранит, о чём думает, когда остаётся одна. С каждым днём рядом с ней я всё сильнее понимал, что дело уже не в восхищении и не в симпатии. Она стала тем человеком, чьё присутствие меняло всё вокруг. Обычный вечер становился лучше только потому, что она была рядом, а самые тяжёлые дни становились терпимее после одного её сообщения или короткого звонка.

И я пытался ее забыть, после того, как наши отношения закончились. Господи, как же я пытался годами забыть.

Я с головой уходил в работу, в дела, в судебные процессы, в бесконечные бумаги, в холодные переговоры, в жесткие решения, которые должны были отвлечь меня от мысли о том, что она теперь принадлежит другому человеку, что она носит его фамилию, что она живет с ним в одном доме, что она улыбается ему так, как когда то улыбалась мне.

Но вскоре случилось то, что меня окончательно добило. Морально.

Однажды вечером, когда я вернулся домой, мать готовила ужин - свое фирменное блюдо, а затем, когда я направился к ней, чтобы поприветствовать как обычно поцелуем в щеку, как вдруг она замолчала на полуслове. Просто оборвала приветственную фразу и застыла, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Затем её лицо резко побледнело, а пальцы судорожно прижались к груди.

Я успел только произнести: «Мам, что с тобой?», когда она попыталась сделать вдох, но воздух словно застрял у неё в горле. В её глазах мелькнула острая боль, и в тот же миг мать начала оседать на пол. Я бросился к ней, подхватил за плечи, удерживая на руках, и почувствовал, как тело вдруг становится тяжёлым и безвольным. Всё произошло настолько быстро, что мой разум отчаянно отказывался принимать очевидное. Ещё минуту назад она стояла за плитой и делала то, что всегда делала с любовью, теперь не отвечала на мои слова.

Я звал её. Тряс за плечи. Пытался нащупать пульс дрожащими пальцами. Не помню, как вызвал скорую. Не помню, что говорил диспетчеру. Помню только нарастающий ужас и отчаянную уверенность, что стоит подождать ещё немного — и она обязательно откроет глаза. Когда приехали врачи, они сразу начали реанимацию. Их движения были быстрыми, отточенными, спокойными, и какое-то время я цеплялся за это спокойствие. Если они работают, значит, ещё не всё потеряно. Если они продолжают бороться, значит, надежда ещё есть.

Но надежды не было.

Позже мне сказали, что причиной, вероятнее всего, стал обширный инфаркт, который привёл к внезапной остановке сердца. Они объясняли, что некоторые заболевания могут долго никак себя не проявлять, что первые симптомы легко принять за обычное недомогание, что даже своевременная помощь не всегда способна изменить исход.

Я почти не слышал их. Потому что в тот момент весь мир словно утонул в тишине. В той страшной, оглушающей тишине, которая остаётся после человека, чей голос сопровождал тебя всю жизнь. Я смотрел на её мертвое лицо и впервые по-настоящему осознавал, что больше никогда не услышу ее голоса, не увижу её улыбки. Она была единственной женщиной, которая никогда меня не предавала. Единственной, кто любил меня не за деньги, не за статус, не за возможности, которые я мог дать, а просто за то, что я был ее сыном.

И именно тогда я понял, что остался совсем один. Разумеется, я понимал, что мать не вечна, но тем не менее, я не был к этому готов, не сейчас… Как и не был готов к новым отношениям после Мелиссы...

Вместе с этим пришло ощущение, будто внутри меня что-то надломилось и уже никогда не сможет стать прежним. Надломилась тонкая нить, которая связывала меня со мной, с тем человеком, который еще мог прощать, еще мог надеяться, еще мог любить и быть добрым.

На следующий день я проснулся в пустом доме и понял, что ненавижу. Ненавижу не смерть, не болезнь, а все на свете. Но особенно - Мелиссу. За то, что она лгала мне. За то, что улыбалась мне в лицо, пока за моей спиной трахалась с другим. За то, что обратилась ко мне за помощью, когда ее драгоценный Дин сидел в тюрьме, и сделала это так, будто я был ей должен. За то, что я, дурак, вытащил этого ублюдка на свободу, дал ему шанс на семейную жизнь, которую он у меня же и украл.

А ведь сейчас она вполне могла являться моей законной женой, и тогда внезапная потеря матери не отозвалась бы во мне такой удушающей внутренней пустотой, ведь присутствие Мел помогло бы мне гораздо легче перенести это тяжелое траурное время.

Я смотрел на свои руки и думал: эти руки спасли человека, который разрушил мое счастье. Эти руки подписали судебные бумаги, которые вернули его к ней. И даже то, что брат Дина изнасиловал Мел, в моей голове уже тогда это выглядело как карма за ее предательство. Да, я думал об этом. Ведь будь она со мной, этого бы не случилось. Но она сделала свой выбор, и этот выбор привел ее в ад, из которого она потом прибежала ко мне за спасением. И я спас ее. Снова. Как последний глупец, верящий, что однажды она оценит это, что однажды она все же посмотрит на меня иначе. Но она не посмотрела. Она взяла мою помощь, как берут должное, и ушла с ним. Она счастлива с ним. Она носит его фамилию, она чудом родила ему дочь, она просыпается рядом с ним каждое утро, и все это — благодаря мне.

И пусть она уже получила за свое предательство, теперь я лично хотел нанести удар. Не физически — это не про меня, ведь я не был тем, кто пачкает руки кровью. Я уничтожу ее морально. Медленно, так, чтобы она сама не поняла, как это произошло. Я буду рядом. Буду помогать ей, поддерживать ее, решать ее проблемы, и каждая моя помощь, каждый мой чек, каждый мой звонок будет не спасением, а очередным гвоздем в крышку ее гроба. Я хочу, чтобы она чувствовала себя обязанной мне. Чтобы она стыдилась того, что снова и снова приходит ко мне, потому что ее муж не может дать ей то, что могу дать я. Я хочу, чтобы она смотрела на меня и видела живое напоминание о своем предательстве.

Я хотел, чтобы каждое мое «да» звучало для нее как обвинение. Чтобы каждая моя помощь была для нее унижением. Чтобы она знала: все, что у нее есть, — благодаря мне. И чтобы эта мысль разъедала ее так же, как меня разъедала мысль о том, что я, когда-то был настолько слеп, что поверил в ее любовь. Я хотел, чтобы она поняла, каково это — когда человек, которому ты верил, который был частью тебя, вдруг оказывается предателем. Я хотел, чтобы она страдала. Мучительно, осознавая каждую секунду своего падения, как осознавал я, стоя над гробом матери и понимая, что остался один в этом мире. Смерть матери стала для меня катализатором.

Я стал одержим. Эта мысль жгла изнутри, как кислота. Она не давала мне спать, не давала есть, не давала работать. Я просыпался среди ночи и видел перед собой их лица: ее — с этой фальшивой улыбкой, с этими лживыми глазами, и его — с этим тупым, самодовольным выражением, которое я хотел стереть с его лица голыми руками. Я хотел, чтобы она почувствовала то, что чувствовал я. Ту же боль, то же унижение, позор, когда придумывал для матери историю: почему Мел ушла, ту же пустоту, которую носил в себе все эти годы.

Я должен стать для нее незаменимым. Должен войти в ее жизнь так глубоко, чтобы она не могла от меня отказаться. И тогда план вызрел во мне постепенно, как отравленный ядом плод. Я начал с приглашения на похороны своей матери. И знал, что Дин воспримет это в штыки, а Мел просто не сможет отказать — из-за чувства долга передо мной. Ведь когда-то я спас человека, который теперь является её мужем.

Единственное, что не входило в мои первоначальные планы, — это операция для её матери и продажа той квартиры на Парк авеню. Тогда я действительно помог, не думая ни о чём. Болван. Я лишь видел, как она мечется, как готова на всё, лишь бы спасти мать, и я помог. Без расчёта, без задней мысли, просто протянул руку, как делал это всегда, потому что сам был готов ради своей матери на все. Мел, разумеется, приняла мою помощь — в очередной раз, чему я даже не удивлён. Она всегда принимала её как должное. Но теперь, оглядываясь назад, понимаю, что этот момент стал первым камнем в фундаменте того, что я строю сейчас.

Мел думает, что она действительно потеряла сознание, но как бы не так. В ее бокале был легкий препарат, тихо подсыпанный мною. После чего я отнес ее в свою постель и ждал, когда Дин явится сюда и увидит не лучшую для него картину, а Мел испытает стыд и позор, что впрочем и произошло. То, что она пролила на себя вино мне еще больше сыграло на руку. Я раздел ее лично своими руками, никаких докторов не было. И пока она спала около часа, гости уже постепенно начали уходить один за другим. И мы в доме остались одни. Скорбь, боль и ненависть душили меня как удавка, одновременно смешиваясь в один горький коктейль.

И когда Армстронг вошел в комнату, когда его взгляд встретился с моим, когда я увидел, как полуобнаженная Мел смотрит на него ошарашенными глазами, я испытал моральное удовлетворение, и оставил их один на один в этой напряженной ситуации. Как Мел дрожащими губами оправдывается перед ним.

И был уверен, что Дину это не понравится, потому что в нём живёт тёмная, необузданная часть, которую он тщательно прячет под маской спокойствия и уверенности, но которая всё равно прорывается наружу в моменты, когда он чувствует угрозу, когда видит, что кто то другой может быть ближе к Мел, чем он сам. И этот кто-то - будет ближе...

В остальном я буду смотреть по обстоятельствам — никуда не торопясь и просто наслаждаясь жизнью. Мел будет в моей власти, она будет под моим контролем, сама того не осознавая. С каждым её шагом, с каждым её обращением ко мне, или моим появлением, она будет всё глубже погружаться в мою паутину, пока не поймёт, что выбраться уже невозможно.

***

Некоторое время спустя

Я сидел за своим рабочим столом, окружённый тишиной, которая обычно помогает мне сосредоточиться, но сегодня эта тишина казалась слишком затяжной, словно в ней растворялись остатки мыслей, которые я пытался удержать под контролем. После смерти матери дом стал странно пустым, и этой тишине я не мог находиться.

Передо мной лежала стопка резюме, аккуратно отсортированных по дате поступления из агентства, в которое обратился две недели назад. Я медленно перелистывал их одно за другим, пытаясь найти среди десятков безликих анкет ту, которая вызовет во мне хоть какое-то ощущение правильности, ту, что позволит мне почувствовать, что дом снова станет домом, а не холодной коробкой, наполненной воспоминаниями. Большинство резюме были одинаковыми, словно написанными под копирку, с одинаковыми фразами о пунктуальности, ответственности и умении работать в семье, и я уже начал думать, что придётся выбирать из посредственности, когда взгляд упал на одно резюме, которое выделялось не содержанием, а почему-то фотографией.

На меня смотрела молодая женщина с длинными светлыми волосами, которые мягкими волнами спадали на плечи, с выразительными голубыми глазами, в которых было что то одновременно уверенное и ускользающее, с внешностью, которая заставляет мужчину на секунду задержать взгляд, даже если он не склонен обращать внимание на подобные вещи. Она была эффектной, красивой, ухоженной, стройной, но не вульгарной, не вызывающей, а скорее той, что умеет подать себя в любой ситуации, не переступая грань между роскошью и пошлостью.