Эхо прошлого

Джули Джордисон

Эхо прошлого

От автора

Книга «Эхо прошлого» — третья часть захватывающего романа «Однажды в феврале», где любовь и страх — это две стороны одной монеты, и никто не знает, какая из них победит, пока не наступит последний час. В заключительной трилогии Мелиссе предстоит понять, что иногда самый большой враг — это не тот, кто угрожает тебе, а тот, кто обещает тебя спасти, протягивая руку и глядя в глаза с той искренностью, за которой прячется расчёт, и чем дольше ты принимаешь его помощь, тем глубже погружаешься в паутину, из которой, кажется, уже нет выхода. Ибо спаситель, чьи намерения были далеки от благородства, — самый опасный из всех, кого ты можешь встретить на своём пути, потому что он знает твои слабости, твои страхи, твои тайны, и использует их против тебя с расчётливой жестокостью, на которую способен только тот, кто однажды любил тебя и не простил.

Книга третья

Предупреждения:

Данное произведение является художественным вымыслом. Все персонажи, места действия, организации и события являются плодом воображения автора или используются вымышленным образом. Любое сходство с реальными людьми (живыми или умершими), настоящими событиями или локациями является абсолютно случайным. Мнения и поступки персонажей могут не совпадать с позицией автора. Книга содержит упоминания и сцены демонстрации алкогольной продукции и табачных изделий. Автор ни в коем случае не занимается их пропагандой, не одобряет их употребление и напоминает: курение и чрезмерное употребление алкоголя вредят вашему здоровью

Информация в книге носит исключительно ознакомительный характер и не является заменой профессиональной консультации (медицинской, юридической, финансовой). Автор не несет ответственности за любые последствия, возникшие в результате применения советов из этой книги.

Глава 1

МЕЛИССА АРМСТРОНГ

На кладбище разливалась редкая тишина, которая возникала лишь там, где время текло иначе, замедляясь среди рядов надгробий, и где смерть переставала быть философским понятием или далёким страхом, превращаясь в нечто удивительно реальное, присутствовавшее в каждой выцветшей надписи, в каждом порыве ветра, шелестевшего между могилами.

Это был второй траур в моей жизни. Первым стала смерть любимой подруги Джейн, с которой мы делили всё: от школьных секретов до взрослых бед, от первой любви до горьких потерь. Пять лет назад она погибла в автокатастрофе вместе со своим мужем Алексом, который был другом Дина ещё со времён службы в USN. Эта потеря была слишком болезненной для меня, и я не понимала, за что жизнь так меня наказывает.

Мы прибыли сюда из церкви, где прошла сдержанная служба, как и всё в жизни миссис Вуд: ни лишних слёз, ни лишних слов. Здесь, среди старых деревьев и ровных рядов надгробий, процессия чёрных автомобилей выстроилась вдоль узкой асфальтовой дороги. Гости покидали тёплые салоны с невольной медлительностью, будто каждый надеялся выиграть ещё несколько драгоценных минут перед неизбежным прощанием.

Гроб покоился у края могилы, накрытый белым покровом, который выделялся среди чёрных одежд почти неестественным пятном света. Время от времени ветер касался ткани, заставляя её едва заметно колыхаться, отчего зрелище становилось ещё тревожнее, словно сама смерть на мгновение начинала дышать.

Священник держал в руках Библию, и его голос, размеренный и спокойный, растворялся в сыром кладбищенском воздухе. Слова о милосердии, спасении и вечной жизни проходили мимо сознания, не задерживаясь в памяти. Я ловила лишь ровную, почти убаюкивающую, интонацию, похожую на далёкий шум дождя за окном, который переставала замечать уже через несколько минут.

Когда пастор умолк, несколько человек подошли к краю могилы, и гроб начал медленно опускаться вниз. Всё происходило почти бесшумно. Лишь едва слышно поскрипывали тросы да шелестел ветер в кронах деревьев. Белый покров постепенно уходил из поля зрения, исчезая в тёмном прямоугольнике земли, пока от него не осталось ничего, кроме воспоминания о ярком пятне среди траурной черноты.

В такие мгновения всё вокруг словно замирало. Люди переставали двигаться, разговоры смолкали сами собой, и даже невидимый воздух как будто становился плотнее. Я смотрела на могилу и неожиданно поймала себя на мысли, что всё, что когда-то казалось важным — обиды, взаимная неприязнь, неловкие разговоры и колкие взгляды, — теперь выглядело удивительно мелким.

Миссис Вуд никогда меня не любила. Впрочем, и я не испытывала к ней особой симпатии. Между нами всегда существовала дистанция, которую ни одна из нас в свое время не пыталась сократить. Она была безупречно вежлива, внимательна ровно настолько, насколько требовали приличия, но за этой безукоризненной любезностью неизменно всегда чувствовалось что-то холодное и настороженное. И я отвечала ей тем же.

Но сейчас, стоя среди замерших людей и глядя на свежевырытую могилу, я вдруг поняла, что всё это утратило смысл. Здесь больше не было женщины, с которой у меня прежде не сложились отношения. Была мать. Просто мать человека, который в прошлом держал моё сердце в своих ладонях, пока я верила, что люблю его. И этот человек сейчас стоял у самого края могилы — неподвижный и прямой, словно держался исключительно силой воли, пытаясь сдержать рвущееся наружу горе.

Когда церемония подошла к концу, люди начали по одному подходить к могиле. Кто-то бросал вниз цветы, кто-то — небольшую горсть земли, словно пытаясь этим последним жестом сказать то, что не успел при жизни. Очередь двигалась медленно, и вскоре я тоже оказалась у самого края. Несколько секунд я смотрела вниз, на гроб, едва различимый в глубине могилы, а затем разжала пальцы. Алая роза выскользнула из моей руки и, описав короткую дугу, опустилась вниз. Она глухо коснулась крышки гроба и осталась лежать там среди других цветов.

Я отступила назад.

Ветер качнул верхушки деревьев. За спиной кто-то тихо плакал. Кто-то негромко произносил слова поддержки, на которые, вероятно, никто по-настоящему не обращал внимания, ведь скорбь редко поддавалась утешению в день похорон. Все эти звуки смешивались в один ровный, неразборчивый шум, словно заполняя собой всё пространство вокруг и лишь подчёркивая простую, жестокую истину: жизнь уже продолжала идти своим чередом, но для одного человека она закончилась навсегда.

— Брендон, как ты?.. — спросила я тихо, почти шёпотом, подходя к нему сзади и осторожно кладя ладонь ему на плечо.

Вуд не сразу ответил. Пальцы машинально легли на переносицу, словно это одно привычное движение могло хоть ненадолго приглушить боль, намертво въевшуюся в сознание. Когда он обернулся, я увидела его глаза. Они были потухшие, усталые, с выжженной пустотой.

— Я не знаю, что тебе сказать... — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо и устало, будто из-под земли. — До сих пор не могу поверить, что матери больше нет.

Он замолчал на несколько секунд, глядя куда-то мимо меня.

— Причиной смерти стал обширный инфаркт. Возможно, она чувствовала недомогание последние месяцы, но, как обычно, никому ничего не говорила и отмахивалась от любых разговоров о врачах. А теперь уже поздно. Теперь уже ничего не сделать…

Мой взгляд неотрывно скользил по его лицу, замечая едва заметную дрожь челюсти и окаменевшие мышцы. Было очевидно, что его самообладание держится на волоске. Смотреть на эту немую борьбу оказалось невыносимее, чем если бы он разрыдался. Я шагнула к нему и молча обняла. Слова были не нужны, только живое тепло могло пробиться сквозь его глухую скорбь. На секунду Вуд застыл, а затем порывисто ответил на объятие, сжав мои ладони с судорожной, неистовой силой.

— Не надо, Мел… Я в порядке… — пробормотал он, качая головой, но руки не отпускал.

— Я помню момент, когда мы еще были с тобой вместе… Ты позвонил мне и сообщил, что она в больнице с сердечным приступом. Ведь уже тогда врачи должны были что-то делать, провести медицинское обследование, разве не так?

Брендон опустил взгляд, будто искал ответ где-то среди травы под ногами.

— Я не знаю, Мел. Да и что теперь говорить. Всё равно её уже не вернуть...

Он резко втянул воздух, словно пытался удержать себя от того, чтобы не сорваться.

Я молчала и просто стояла рядом, чувствуя, как апрельский ветер перебирает мои волосы, и всё яснее понимала одну жестокую истину: смерть всегда приходит как незваный гость, к встрече с которым невозможно подготовиться. Она обрывает разговоры на полуслове, оставляет после себя недосказанности и сожаления, сжимает сердце так сильно, что в груди становится невыносимо тесно. И, пожалуй, самое страшное в ней — её внезапность. Она никогда не предупреждает о своём приходе, не даёт времени собраться с мыслями, не спрашивает, готов ли ты отпустить человека, который ещё секунду назад был рядом. Именно поэтому жизнь кажется такой хрупкой и такой бесценной, напоминая, как важно успеть сказать самые главные слова, обнять любимого человека чуть крепче, задержать его взгляд хотя бы ещё на одно мгновение, пока он всё ещё здесь, пока ещё не стало слишком поздно.

— Господи… Её улыбка… Она всё ещё перед глазами… Боже… Мама… Ну как же так… — внезапно его слова вырвались почти шёпотом. И в них была вся боль, которую он так отчаянно пытался сдержать. Я не выдержала и все же приобняла Брендона, чувствуя, как его плечи на мгновение дрогнули.

— Давай, Мел, иди к машине, — сказал он, выпрямляясь и делая глубокий вдох, будто собирая себя по частям. — Люди ждут только нас с тобой.

Мы направились к его новому чёрному «Лексусу», припаркованному у кладбищенских ворот, и всю дорогу в салоне стояла почти мертвая тишина. За рулем находился его водитель Томас, а мы с Брендоном разместились на заднем сидении. Вуд выглядел человеком, запертым в собственном теле, и он то оттягивал воротник чёрной рубашки, то ослаблял галстук, словно ткань душила его и не давала сделать полноценный вдох. Его пустой взгляд не выражал практически ничего, только глубокая опустошённость, заставлявшая содрогаться от холода даже меня. Я внимательно наблюдала за напрягшимися на его лице мышцами, отмечая, как заострились его скулы, и как сильно побелели его плотно сжатые губы.

Я приоткрыла тонированное окно, надеясь разбавить утренним апрельским ветром этот тяжёлый воздух, и Вуд, почувствовавший легкий сквозняк, чуть повернул голову ко мне.

— Спасибо… — тихо произнёс он. — Я настолько застрял в своих мыслях, что даже не в силах был попросить Томаса открыть окно или включить кондиционер.

— Ничего. Я всё понимаю, — ответила я, переплетая пальцы, будто пытаясь согреть ими собственное волнение.

Вуд кивнул.

— И спасибо, что пришла на похороны, — добавил он мягким, почти хрупким голосом. — Для меня это было очень важно, Мел. — Он сделал короткую паузу, словно собираясь с силами, и перешел к другому разговору. — Чем ты сейчас занимаешься? Как, кстати, твоя мама после операции? Мы давно не созванивались с тобой…

Я отвернулась к окну, глядя на проплывающие мимо деревья, и на мгновение перенеслась назад в ту роковую ночь, разделившую мою жизнь на две неравные части. Это событие стало вторым сокрушительным ударом, обрушившимся на меня вслед за гибелью подруги Джейн.

Три года назад

Телефон зазвонил в два часа ночи. Я никогда не забуду этот резкий звук, разорвавший тишину нашей спальни на Парк-авеню 432, словно кто-то провёл лезвием по стеклу. Дин спал рядом, положив руку мне на талию, и я помню, как он вздрогнул, когда я села на кровати и схватила телефон. Номер был незнакомым, с длинным международным кодом, и в ту секунду, когда увидела этот номер на экране, внутри меня что-то оборвалось.

Голос в трубке говорил по-английски с сильным арабским акцентом — больница в Шарм-эш-Шейхе, экстренная госпитализация, несчастный случай у бассейна отеля. Моя мать всего несколько месяцев назад вышла на заслуженную пенсию и впервые за долгие годы позволила себе пожить для себя, отправившись к Красному морю, о котором мечтала едва ли не половину своей жизни. Но долгожданный отдых закончился трагедией. Она поскользнулась на мокром кафеле, потеряла равновесие и, падая навзничь, с силой ударилась спиной о бетонный бортик бассейна. Врачи подозревали тяжёлую травму позвоночника. Состояние оставалось стабильным, но тяжёлым. Требовалась срочная операция.

Помнила, как мои пальцы онемели, сжимая телефон. Помнила, как Дин, прогоняя остатки сна, сел рядом, пытаясь поймать мой взгляд, но я не могла смотреть на него — я могла только слушать этот бесстрастный голос, который говорил мне, что моя мать лежит в чужой стране, опутанная трубками и проводами, и не может шевелиться. Помниоа, как встала и начала ходить по спальне, не разбирая дороги, натыкаясь на мебель и разбросанные игрушки Бетани.

Я бросила в чемодан первые попавшиеся вещи, даже не глядя на них, и всё это время в моей голове стучала одна мысль: я не справлюсь одна. Я ничего не знала о египетской медицине, о транспортировке больных, о том, как найти лучшего хирурга в чужой стране. У меня не было связей, не было выхода, не было никого, кто бы мог мне в этой страшной ситуации помочь. Кроме одного человека.

Умывая лицо холодной водой в ванной, чтобы хоть как-то прийти в себя, Брендон ответил после второго гудка. Его голос был хриплым со сна, но когда я, захлёбываясь слезами и словами, попыталась объяснить, что случилось, он прервал меня на полуслове:

«Я всё понял. Жди меня в аэропорту Кеннеди через два часа. Мы вылетаем вместе, дочь оставь с Дином».

Никаких вопросов, никаких колебаний.

Дин уже набирал номер няни, чтобы попросить её остаться с Бет на несколько дней. Его голос был спокойным, но я знала этот тон, так он говорил только тогда, когда сам был на грани паники, но не позволял себе её показать, потому что кому-то из нас нужно было оставаться в трезвом уме.

— Никакой няни. Ты останешься с Бет! — выкрикнула я, и голос мой сорвался на рыдание, заметался по спальне, ударяясь о стены.

Дин при разговоре с няней застыл с телефоном в руке, а затем сбросил вызов.

— В смысле, Мел? Как ты собралась лететь одна в чужую страну? — Его голос всё ещё был спокойным, но я слышала, как внутри всё звенит от напряжения. — Ты не знаешь языка, не знаешь, как там всё устроено. Мы летим вместе и это не обсуждается.

— Нет, я уже позвонила Брендону. Он поможет с билетами, больницей и переводчиком. А это все, что мне сейчас в первую очередь нужно.

— А когда это ты уже успела внести его в семейный список?

— Ты сейчас серьезно? — Я даже не обернулась, продолжая запихивать в чемодан кашемировый свитер, который в Египте мне точно не понадобится.

— Представь себе, да, Мел!

Наконец я подняла глаза и увидела его мрачное лицо. Дин смотрел на меня так, словно я только что заявила о своём намерении полететь на Луну в компании дьявола, и его челюсть сильно сжалась от подступившей ревности, заставив желваки отчетливо проступить на скулах. Имя Брендона, произнесённое мной секунду назад, повисло между нами, как неразорвавшийся снаряд.

— Брендон… — повторил он, выплюнув это имя будто грязную ругань. — Значит, ты хочешь лететь в Египет с Брендоном.

— Я хочу лететь туда с человеком, который знает, что делать! — Я захлопнула чемодан и выпрямилась, глядя ему прямо в глаза.

— Посмотри на меня, Дин. Посмотри! Я не знаю, как вызвать медицинский транспорт. Я не знаю, как договориться с египетскими врачами. Я даже не знаю, где в Шарм-эш-Шейхе находится больница и как туда добраться от аэропорта! Дин, — сказала я уже тихо, и голос мой перестал дрожать. — Послушай меня. Брендон знает многое. Он знает не один язык. И я не лечу с ним, потому что я ему доверяю больше, чем тебе. Я лечу с ним, потому что он может сделать то, чего не можем ни ты, ни я. Понимаешь? И если для этого мне придётся лететь с ним в одной кабине, я полечу, потому что сейчас речь идет о жизни моей матери.

Я отчётливо видела борющихся внутри него двоих людей, а именно: мужа, желавшего защитить свою жену, и человека, прекрасно понимавшего мою правоту. Его пальцы сильно побелели, судорожно сжимая смартфон, и на его виске непрерывно пульсировала тонкая жилка. Дин недовольно приоткрыл рот для какого-то возражения, но я прервала его попытку высказаться.

— Ты останешься с Бет. Она не должна просыпаться в пустом доме с няней - чужим человеком, ей всего три года. Она не должна знать, что бабушка в больнице, а мама улетела в другую страну. Ты возьмешь выходные, сделаешь ей завтрак, и скажешь, что мама уехала по работе. Всё. Это твоя задача на несколько дней. А моя задача сейчас — спасти маму. Прошу тебя, любимый, так будет гораздо быстрее, — наконец выдохнула я, глядя на него почти умоляющим взглядом.

Он очень медленно опустил телефон на стоявшую рядом прикроватную тумбочку, а затем подошёл ко мне вплотную, нежно взяв моё лицо в свои ладони, и сразу же заставил меня посмотреть в его наполнившиеся скрытой тревогой глаза.

—— Ладно, хорошо, Мел, пусть будет так, как хочешь ты, — ответил он тихим надломленным голосом, полным звенящего отчаяния, мгновенно отозвавшегося глухой болью в моей груди, и сразу добавил: — Но если Вуд хоть пальцем к тебе прикоснется…

— Перестань, прошу тебя, речь сейчас идет только о моей маме, — прошептала я. — Я позвоню тебе. И… оставь уже свою ревность, любимый.

Он неохотно отпустил меня. Я, поцеловав на прощание Дина, схватила чемодан и выбежала в коридор, прижимая телефон к уху, вызывая такси до аэропорта. Пока машина мчалась в Кеннеди, я смотрела в тёмное окно на спящий Нью-Йорк и думала о том, как только что оставила мужа одного с дочерью, а сама лечу на другой конец света с человеком, которого он ненавидит. Но по-другому не могла.

В аэропорту Вуд уже ждал меня с билетами бизнес-класса. Прямой рейс до Каира, а оттуда внутренним до Шарм-эш-Шейха. Я не спрашивала, как ему удалось организовать всё за два часа посреди ночи. Я просто взяла билет, сжала его в руке и пошла на посадку, чувствуя, как его присутствие за моей спиной держит меня на ногах. В самолёте я сидела, прижавшись лбом к холодному иллюминатору, и молчала, глядя в темноту, а он сидел рядом и ничего не говорил, только один раз заказал мне чай с бергамотом, который я любила, и подвинул чашку ближе, даже не спрашивая, хочу ли я пить.

***

Переступив порог палаты, я застыла, чувствуя, как весь воздух разом покидает лёгкие. Передо мной лежала моя мать — сильная, неунывающая, вечно хлопочущая женщина, которая ещё неделю назад смеялась в телефонную трубку, обещая привезти Бетани ракушки с Красного моря, а теперь неподвижно лежала на больничной койке, опутанная трубками и проводами. Она не могла пошевелиться. Совсем. Руки безвольно лежали вдоль тела, ноги неподвижно покоились под тонкой белой простынёй, и лишь глаза — такие же, как у меня, метнулись навстречу, наполняясь одновременно болью, страхом и отчаянным облегчением.

— Мама, — прошептала я, бросаясь к постели и хватая её холодную, безвольную ладонь. Она не могла ответить мне пожатием. Не могла пошевелить пальцами. Слёзы текли по её щекам, и это было единственное, что ей ещё подчинялось.

Позже, когда мне удалось хоть немного прийти в себя, нас с Брендоном пригласили в кабинет главного врача. Доктор - немолодой мужчина с усталыми глазами и сильным арабским акцентом — говорил медленно, тщательно подбирая английские слова, словно боялся, что одна неверно произнесённая фраза способна сделать происходящее ещё страшнее. Он объяснил, что при падении мама получила тяжёлый перелом пятого шейного позвонка: от удара о бетонный бортик бассейна кость раздробилась, а её фрагменты сместились в позвоночный канал, вызвав сдавление спинного мозга. Именно это и стало причиной того, что она полностью утратила возможность двигаться. Экстренную операцию провели ещё до нашего прилёта. По словам врача, хирургам удалось устранить сдавление спинного мозга, удалить опасные костные фрагменты и стабилизировать повреждённый участок позвоночника. Операция прошла успешно, однако впереди маму ожидали долгие месяцы реабилитации. Доктор говорил что-то ещё о нейропластичности, о том, что окончательные прогнозы сейчас давать слишком рано, о специализированных реабилитационных центрах в Европе, где ей смогут обеспечить необходимое лечение, но его голос постепенно превратился для меня в глухой, неразборчивый шум.

Я смотрела на маму, на её неподвижное тело, и внутри меня, вытесняя страх, отчетливо росла решимость.

— Ты будешь ходить, — прошептала я, прижимая её ладонь к своей щеке, когда мы вернулись в палату. — Слышишь, мама? Ты снова встанешь на ноги. Я обещаю тебе. Я всё для этого сделаю. Всё.

Она медленно моргнула, словно сил на это простое движение уходило больше, чем у меня на все мои клятвы. Но я знала, что она меня поняла. И знала, что сдержу слово. Чего бы мне это ни стоило.

Только потом, когда первый шок схлынул, я начала понимать, каким чудом операция вообще состоялась. Брендон, ещё там, в Нью-Йорке, пока я металась по спальне и швыряла вещи в чемодан, уже связался с больницей. Он говорил с администрацией, с хирургами, с финансовым отделом на «своём языке», который понимают в любой стране, если у тебя есть связи и крупные деньги на счетах. Он гарантировал оплату из своего кармана ещё до того, как мы сели в самолёт. Именно поэтому маму взяли на операционный стол экстренно, не дожидаясь ни моего приезда, ни страховых подтверждений. Я узнала об этом много позже, и тогда у меня не было сил даже на благодарность. Я просто запомнила.

А потом, через несколько часов после нашего прилёта, администратор принёс мне папку со счетами. Экстренная нейрохирургия, установка металлоконструкции для фиксации позвонков, двухнедельное пребывание в реанимации — суммы уже были оплачены Брендоном, и от этих цифр у меня зарябило в глазах. Но самое страшное было впереди: счета за реабилитацию. Специализированная клиника в Женеве, физиотерапевты, оборудование, медикаменты, и цена от которой у меня подкосились ноги. Страховка покрывала лишь малую часть. Остальное — лавина, которая должна была обрушиться на меня и похоронить под собой.

Брендон стоял рядом в коридоре, когда я перебирала эти бумаги дрожащими пальцами, и слышала, как он дышит за моей спиной, так ровно и спокойно, словно ничего катастрофического не происходило. А потом он сказал, как ни в чем не бывало:

«Я оплачу всё. Назови любую сумму, Мел».

Я помню, как подняла на него глаза. Помню его серьёзное, сосредоточенное лицо, без тени сомнения. Он действительно был готов выписать чек на любую сумму. И в этом была вся суть Вуда — он решал проблемы деньгами и связями, как другие решают их временем и терпением. Но я не могла принять это. Не после всего, что между нами было. Не после того, как когда-то бросила его ради Дина и знала, что он так и не простил меня до конца, даже если никогда не говорил об этом вслух. Взять у него деньги означало бы признать, что я всё ещё нуждаюсь в нём, что моя жизнь — череда ошибок, которые он великодушно исправляет.

— Я сказала нет, — повторила я. — Но прошу о другом. Помоги мне продать квартиру. Быстро. Без лишних вопросов. Без бюрократии. Просто помоги найти покупателя и оформить сделку. Это всё, о чём тебя прошу.

Он нахмурился, и я видела, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на протест, но я продолжила, не давая ему возразить: «Квартиру на Парк-авеню, 432. Я хочу продать её. Быстро, без долгих ожиданий. Найди покупателя, помоги оформить сделку. Остальное я сделаю сама и также верну тебе деньги за оплаченную операцию и перелет».

Брендон долго смотрел на меня, и я чувствовала, как в воздухе между нами повисает что-то невысказанное, чего ни он, ни я не могли облечь в слова. А потом он кивнул. Меньше чем через неделю квартира была продана. Рано или поздно ее пришлось бы продать, так как, учитывая наше с Дином материальное положение, квартира обходилась по счетам очень дорого. Вуд выставил объект через аффилированного покупателя по заниженной цене. В итоге срочность съела две трети стоимости, это, конечно, огорчало, но ждать я долго не могла. Мне дорога была каждая минута. Я была согласна на все.

Покупатель, документы, подписи — всё прошло быстро и гладко. Деньги ушли на счета клиники, и моя мать уже спустя четыре месяца начала медленно, дюйм за дюймом, возвращаться к жизни в лучшей реабилитационной клинике Швейцарии. Она сообщала мне о своём состоянии каждый вечер, одновременно ругая, что я продала квартиру, чего и следовало ожидать. Однако это уже было не важно, а важно то, что она не прикована к постели и может жить полноценной жизнью. А мы переехали в Квинс, в небольшую квартиру над корейской булочной, где по вечерам пахло жареным кунжутом и где Бет засыпала под мурлыканье соседского пушистого кота. И не жалела. Рано или поздно продажа высотки должна была случиться, но я не думала, что таким образом, когда родной тебе человек может лишиться здоровья.