Эхо прошлого

***

— Мел? Ты меня слышишь? — переспросил Брендон и его голос выдернул меня из того кошмара в реальность.

Я открыла глаза. За окном машины всё так же по обочинам дороги проплывали деревья, а Брендон ожидал ответа.

— Да, мама полностью восстановилась, как будто ничего и не было. Почти.

— Я очень рад, и все же, мне кажется, что зря ты продала такую квартиру, ведь я предлагал тебе сумму…

— Не надо, ты и так сделал для меня уже слишком много. И мама сделала бы для меня то же самое, что и я для нее. Так что… — я глубоко вздохнула, прогоняя остатки слез, — я не жалею. Это просто стены. А мама — это мама. И потом на остаточные средства я открыла салон, теперь у меня есть достойный заработок уже как три года, и в дальнейшем, разумеется, планирую приобрести квартиру куда гораздо лучше, а еще мечтаю о том дне, когда наконец смогу делегировать часть обязанностей и проводить с Бетани больше времени, а не урывками, не между делом, а по-настоящему.

Он слегка повернул голову, будто пытаясь уловить в моём рассказе нечто большее.

— Как здорово. Я даже не знал. И что, теперь ты третий год полноценная владелица салона?

— Да, только когда рассчитаюсь за взятое в кредит помещение на Западной Сорок седьмой улице, тогда и буду считать его своим пристанищем, а пока что, я должница, и моя свобода стоит ровно столько, сколько осталось выплатить по кредиту.

— Ого, это же очень дорогой район, — оторопел он. — Что ж, все равно, ты невероятная женщина, Мелисса, — произнес он, и его голос, низкий и серьезный, заполнил все пространство между нами. — Самая сильная из всех, кого я знаю или знал.

Я покачала головой, но спорить не было сил.

— А Дин? — спросил он осторожно, но в его вопросе всё равно прозвучала напряжённая нота, которую я уловила сразу. — Чем он сейчас занимается?

Я опустила взгляд на колени, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в замок. Мне всегда было трудно говорить о Дине с Брендоном, потому что любое упоминание о нём в этом контексте звучало как напоминание о том, что я когда-то сделала выбор, и этот выбор был не в пользу человека, сидящего сейчас рядом со мной.

Его интонация голоса была почти нейтральной, но я уловила ее. Ведь он спрашивал не просто из вежливости. Он будто бы искал ориентир. Пытался понять, где сейчас находился Дин в этой его «новой», изменившейся жизни. И, возможно, пытался понять, где находилась я.

— Он работает, — ответила я, стараясь говорить спокойно. — Просто… не так, как раньше. Ты же знаешь: после того случая ему навсегда закрыли путь в любую государственную службу. В полицию не возьмут, в охрану при госучреждениях тоже. Поэтому он делает то, куда берут людей с судимостью: ночные смены, разгрузка контейнеров в порту, склады без допуска. Да, я знаю, что это все не для него, но он держится. Нельзя стыдиться работы, какой бы она ни была.

Брендон бросил на меня короткий болезненный взгляд с горькой досадой.

— Ты сама знала, что так будет потом… Ну, я рад, что хотя бы ты приносишь хороший доход в семью…

Брендон резко нахмурился, будто что то внутри него щёлкнуло. Да. Между нами повисла правда о том, как легко рушится жизнь и как трудно её собрать обратно, но как бы там ни было, я нисколько не стыдилась своего мужа. Дин никогда не был человеком, который позволил бы себе сидеть сложа руки. Да, он мог не работать, а проводить время с Бетани, учитывая, какие неплохие деньги на данный момент зарабатывала я, но он бы никогда себе этого не позволил. Я понимала эту истину так же ясно, как знала собственное имя, ведь данный вопрос лежал вне финансовой плоскости. Речь шла о его внутренней планке, о его суровом характере и о тех строгих жизненных ориентирах, которым он следовал всегда, даже когда суровая реальность ломала ему хребет.

Я повернула голову к Брендону, чувствуя, как внутри поднимается ударная волна, которую я больше не могла сдерживать:

— Послушай, Брен… Да, когда-то Дин служил в элитных войсках в Саратоге-Спрингс. Имел звание, громкое имя, уважение и превосходную репутацию. А теперь таскает ящики за двадцать баксов в час. Но не будем забывать, почему так получилось. Если бы не его брат Кристофер, то карьера Дина блистала бы сейчас так же ярко, как твой новенький «Лексус»!

— Он мог его не убивать, а просто сообщить в полицию, и тогда бы Дин остался при своем военном имени, репутации и звании, продолжая службу в USN. Но, он сделал то, что сделал, а ты попросила спасти его свободу... И я спас.

Да, я попросила Брендона спасти его свободу, потому что любила Дина больше жизни, больше страха, больше стыда, и я готова была умолять его, стоять на коленях, унижаться — что угодно, — лишь бы Дин не оказался за решеткой на очень много лет за то, что однажды защитил меня.

Я отвела взгляд к окну. Да, Вуд был прав и безжалостен в своей правоте, и это была правда, от которой не убежишь, как не убежишь от собственного прошлого. И теперь, мне казалось, что этот долг висел между нами, невыплаченный и, возможно, невыплачиваемый никогда, просто Брендон об этом не говорил и не скажет.

— Ладно, всё, Мел, — сказал он, смягчаясь. — Не будем об этом.

Томас свернул на знакомую улицу, и у меня внутри что-то болезненно кольнуло, ведь я не была здесь со дня нашего разрыва, и теперь, когда мы подъезжали к особняку Вуда, меня накрыло странное чувство, будто я возвращаюсь в место, которое когда-то знала, но которое уже давно перестало быть моим.

— Сколько уже твоей дочери? — спросил он, будто пытаясь переключить разговор на что-то нейтральное. — Должно быть где-то уже... пять? Шесть?

— Бетани шесть.

— Не зря говорят, что чужие дети растут быстро...

— Я сама не успела глазом моргнуть, как моя кроха уже начала бегать, — глубоко вздохнула я, с улыбкой вспоминая, как еще совсем недавно держала Бетани младенцем на руках.

— Скоро лето, наверняка вы уже планируете какую-нибудь семейную поездку?

— О, нет, Брендон. Пока не до этого, — нахмурилась я. — Но моя мама этим летом заберет её к себе в Лос-Анджелес. Как ни крути скучно ей одной дома на пенсии. А Бетани полюбила этот город еще в прошлом году, когда мы навещали маму, и теперь постоянно спрашивает: «Когда мы ещё полетим к бабушке?» А я… я просто не успеваю дать ей то лето, которое она заслуживает. Мама хочет помочь мне, чтобы я не сгорела на работе, чтобы Бетани получила яркие детские впечатления, пока твердо ставлю салон на ноги.

Он кивнул, и я увидела в его глазах какую-то смесь понимания и одиночества, которая преследовала его с того самого дня, как мы расстались.

— Ты слишком много тащишь на себе, — сказал он тихо. — Но я очень рад, что у тебя есть такая поддержка от матери, как и рад, что с ней все хорошо.

— А у тебя как дела? — тихо спросила я.

— Никак. — Он горько усмехнулся. — В моём доме после смерти матери теперь пусто. Кроме наружной охраны. Даже не знаю, как я буду там находиться один, кто будет поддерживать порядок в таком огромном доме. Раньше всем этим любила заниматься мать, а теперь… не знаю, наверное, найму себе горничную.

— Почему бы и нет? — осторожно предложила я. — Она будет поддерживать дом, следить за порядком, готовить, а может, в дальнейшем вы…

— О, нет, — перебил он, сразу поняв, куда клоню. — Никаких отношений, не сейчас. Мне просто будет достаточно живой души в доме. Не будь у тебя работы — с удовольствием предложил бы тебе.

— А то, что я замужем, тебя не смущает?

— А что, если женщина замужем, она не имеет права работать горничной? — Он усмехнулся и покачал головой. — Спать со мной не нужно, Мел. Всего лишь поддерживать порядок в доме. Тем более мы с тобой давно знакомы, а значит, никакой скованности, никаких формальных фраз. По-моему, было бы здорово.

— Извини, Брендон, но ничем помочь тебе здесь не могу.

— Я уже понял. И мне жаль. То есть, нет, я, конечно, рад, что у тебя свой салон, просто хотелось бы человека, которого я хотя бы как-то знаю.

— Но это буду не я. И потом, что бы на это сказал Дин?

— Какая разница, если бы я хорошо платил? Он-то уж точно бы не пошёл ко мне, даже садовником.

Я отчетливо почувствовала раздражение, внезапно закипавшее в моей груди и сокрушавшее мое прежнее спокойствие.

— Брендон, если тебя это всё как-то забавляет в плане финансового положения Дина, то думаю, что мне стоит выйти из авто и поймать такси до дома.

— Мел, извини, — он сразу сбавил тон. — Я ни в коем случае не хотел тебя обидеть. Прости. Конечно же, я подыщу себе кого-нибудь. Все, не бери в голову.

Я отвернулась к окну, но внутри меня уже всколыхнулось то, что я носила в себе годами, чувство вины, от которого невозможно избавиться до конца.

— Послушай, возможно, будет сказано совсем не к слову, но… разве ты забыл, как я тебя однажды обманула? А теперь, ты говоришь, как был бы не против, чтобы я у тебя работала?

Он не сразу ответил.

— Мел, что было, то было. К чему теперь это вспоминать? Зла я на тебя не держу, и ты давно уже должна это понять с тех пор, как я вытащил твоего Дина из тюрьмы.

— Да... Спасибо, Брендон... За все тебе спасибо...

— Не за что. Ты всегда можешь обратиться ко мне с любой проблемой, — ответил он, и я даже не заметила, как Томас уже парковал машину во дворе. — Я тебе не враг и никогда для тебя им не стану. Знай это, Мел, — Брендон окинул меня каким-то отрешённым взглядом и слегка задержал его на мне, а затем вышел из авто.

Когда я открыла пассажирскую дверь, Брендон уже подал мне руку спокойно, почти формально, но в этом жесте было что-то такое знакомое, отчего у меня на секунду сжалось сердце. Он тут же отпустил, будто боялся задержать меня дольше, чем позволено.

Перед домом шумел каскадный фонтан, раскинувшийся на большую часть двора и представлявший собой несколько ярусов широких чаш, по которым вода струилась ленивыми потоками. Солнечные лучи цеплялись за каждую каплю, разбиваясь на крошечные блики, и всё вокруг будто мерцало. Воздух во дворе был свежим, влажным с запахом чистой воды и камня.

— С тех пор здесь ничего не изменилось… — тихо проговорила я, все еще невольно рассматривая ухоженный двор.

— А к чему изменения, если я по натуре консерватор? Я доволен и благодарен всему, что у меня есть…

Газон вокруг фонтана был подстрижен до идеальной ровности, напоминая зелёный бархат. На нём нельзя было заметить ни одного сорняка и ни одной выбившейся травинки, поскольку всё вокруг выглядело выверенным и симметричным, но в этой педантичности было что то одинокое.

Перед глазами вновь выросли знакомые стены особняка, светлый фасад и огромные окна, в которых лениво покачивались отражения деревьев в саду. Я не была здесь с тех пор, как мы с Брендоном расстались, и теперь, когда мы шли бок о бок, меня накрыло странное чувство: будто возвращаюсь в дом, который когда то знала, но который уже давно перестал быть моим. Мы шли по каменной дорожке молча, и я чувствовала, как воздух становится гуще, пропитываясь запахом воды и нагретого солнцем камня.

— В доме будут только самые близкие, кто знал мою маму. Утром я нанял повара, к обеду он должен был уже все приготовить. Но мне кусок в горло не лезет. Вообще ничего не хочется, и если бы никого не было, честно, я бы просто напился до беспамятства…

***

В доме, кроме Брендона и его тетки, я никого не знала. Я находилась среди незнакомых людей, одетых в чёрное, сжимая бокал с прохладным белым вином, и чувствовала себя так, словно случайно попала на чужой семейный ужин, который оказался поминками. Ступни горели от каблуков, и спустя я час поняла, что больше не выдержу. Мне нужен воздух, нужна тишина, нужно хоть на минуту перестать изображать скорбь, которую на самом деле не испытывала.

Незаметно я вышла во двор, надеясь хоть немного выдохнуть и на время сбросить обувь. Присев на край фонтана, я с облегчением скинула с ног чёрные туфли на высоком каблуке, и пальцы сразу же благодарно разогнулись, будто я освободила их из тисков. Расстегнула пару пуговиц на блузке того же мрачного цвета, чувствуя, как теплый воздух касается кожи.

Будь возможность — я бы и эту долбаную черную юбку задрала до неприличия. Но… миссис Вуд, наверное, дважды перевернулась бы в гробу, проклиная меня до конца моих дней за то, что я так бесстыдно осквернила её прощание.

Апрельское солнце после обеда в этот день неожиданно оказалось тёплым, а чёрная ткань одежды лишь сильнее удерживала его тепло, отчего мне вдруг захотелось опустить босые ноги в фонтан, который манил своей прохладной водой, тихим журчанием и россыпью солнечных бликов на поверхности.

Я рассматривала свой полупустой бокал, размышляя, стоит ли выпить немного еще, когда телефон внезапно зазвонил, будто это не звонок, а удар током прошёл по пальцам. Я едва успела поднести его к уху, прежде чем голос Дина разрезал воздух по ту сторону динамика.

— Да, любимый? — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя язык уже слегка заплетался, а голова приятно кружилась от выпитого вина и палящего солнца. К тому же я ничего так и не съела.

— Милая, ты уже дома?

— Ещё нет, — я постаралась вложить в эти слова как можно больше беззаботности, но вышло, кажется, не очень.

— Хм. — В его голосе мелькнуло напряжение, которое я узнавала мгновенно, даже сквозь шум фонтана и лёгкий гул в ушах. — Ты говорила, что прощальная церемония закончится к полудню... А уже... — Дин сделал короткую паузу, явно взглянув на часы. — А уже почти три часа дня...

Я прикрыла глаза и глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, прежде чем ответить:

— Да, я знаю, просто Брендон попросил немного остаться.

Я тут же горько пожалела о неосторожно сказанных словах. Между нами повисла мертвая пауза. Дин не издавал ни единого звука, но я уже ощущала его гнев, закипавший и горевший внутри него настоящим пожаром.

— М… — протянул он, и я почти физически ощутила, как он сжал челюсть. — И когда я могу забрать тебя от бывшего жениха? Мел, долго это будет продолжаться?

— Дин, перестань, — попросила я, сделавшая отчаянную попытку говорить твёрдо. Мой голос предательски дрогнул, заставив меня почувствовать подкативший к горлу горький ком, возникший не то от сильной обиды, не то от этого проклятого вина. Я упрямо завершила свою речь: — Брендону ужасно плохо, он только что похоронил свою мать, и он всего лишь позвал меня к себе домой вместе с остальными гостями.

Мои слова вылетали гораздо быстрее, пресекая любые попытки здраво обдумать их, и где-то в глубине души я чётко осознавала его полное право на эту сильную злость. Он имел полное право ревновать меня и задавать сложные вопросы, не находившие у меня простых ответов, за исключением одного единственного факта, ведь я находилась в том месте исключительно по причине невозможности поступить иначе.

— А мне кажется, что ты единственная гостья из всех, кого бы он хотел видеть больше всех у себя дома, — ответил он резко похолодевшим тоном, заставившим каждое его слово бить меня подобно хлёсткой пощёчине.

— Прекрати сейчас же, — потребовала я, слегка покачнувшись от выпитого спиртного и от сверкающих бликов, поплывших перед моими глазами по воде. Я жалобно обратилась к мужу, потерявшая всякие силы для дальнейшего спора: — Прояви сочувствие, Дин, у него горе, я искренне прошу тебя, пожалуйста, милый.

В динамике телефона раздался тяжёлый выдох, оказавшийся долгим и мучительным. Этот звук был наполнен внутренней борьбой, происходившей в его душе каждый раз в моменты отчаянных попыток Дина обуздать свою ревность и не дать ей перерасти во что-то неуправляемое.

— Ладно. Прости, Мел. — Голос его заметно смягчился, и я услышала в нём усталую нежность, которая всегда возвращалась после вспышек гнева. — Просто… не каждый день слышишь, что твоя жена утешает бывшего жениха. Даже при таких обстоятельствах.

— Я его не утешаю, а просто поддерживаю, — прошептала я, почувствовав внезапно подступившие к глазам слёзы, которые выступили из-за нахлынувшего чувства облегчения и из-за искренней любви к этому невероятно сложному человеку, обладавшему способностью оставаться суровым и уязвимым в одну и ту же минуту.

— Не вижу разницы. Ладно. Я скоро приеду за тобой и тоже выражу соболезнования Брендону, хоть я его мать и не знал. Но это будет правильно. Ради тебя.

— Спасибо. До скорого, любимый, — ответила я с улыбкой и сбросив звонок, отправилась внутрь дома.

***

Мы разговаривали с пожилой тётушкой Брендона о чём-то незначащем, и вдруг я ощутила, как к лицу прилила кровь, а в висках застучало так, словно кто-то забивал гвозди прямо в череп.

— Что-то душно, — пробормотала я, мимо проходившего гостя, и сделала шаг к выходу в сад, надеясь, что свежий воздух приведёт меня в чувство, но ноги внезапно стали ватными, а мир вокруг начал терять очертания, расплываясь в одно сплошное серое пятно.

Я тяжело рухнула у фонтана с бокалом в руке, облиз блузку вином. Разум возвращался ко мне с большим трудом, собираясь из хаотичных обрывков чувств, среди которых я улавливала монотонный плеск воды, чей-то далёкий мужской крик и чьи-то крепкие руки, быстро подхватившие и спасавшие меня.

— Мелисса! — выкрикнул, кажется, Брендон. — Мел, что с тобой?

Я попыталась открыть глаза, но веки казались слишком тяжёлыми.

Глава 2

МЕЛИССА АРМСТРОНГ

Когда я снова открыла глаза, первым ощущением стала сухость в горле и тяжесть в голове. Под затылком была мягкая подушка, которая хранила запах дорогущего парфюма на ткани. Я осторожно приоткрыла веки и чьё-то тепло нежно согревало мою ладонь.

И в ту же секунду резко выдернула руку.

Брендон сидел рядом на краю постели, на которую он, по всей видимости, перенёс меня после внезапного обморока. Он находился слишком близко ко мне, и в тот миг мне казалось, что я физически ощущала исходившее от его тела тепло. Его взгляд был полностью наполнен тревогой. Он совсем не успел отпустить мою ладонь, явно не ожидавшего моего столь резкого возвращения в сознание.

— Мел… — произнёс он, почти сорвавшись на шёпот и спровоцировав у меня внезапный волнительный спазм в груди, после чего обеспокоенно уточнил: — Как ты?

Я моргнула, пытаясь собрать мысли в кучу, которые разбегались, как испуганные рыбы, не желая складываться ни во что осмысленное. Щёки вспыхнули от стыда, от жара, от того, что я, хозяйка салона, мать, жена, позволила себе потерять сознание на глазах у всех этих людей, которые наверняка теперь шушукаются в гостиной, прикрывая рты чёрными кружевными платочками.

«Какой позор», — пронеслось в голове, и я бы усмехнулась, если бы не раскалывающиеся виски.

Едва я приподнялась на локтях, как в ту же секунду голова закружилась, а комната смазалась перед глазами, и Вуд инстинктивно протянул ко мне руки.

— Не вставай пока, — сказал он мягко, но в его голосе прозвучала все же уверенность, которую я помнила с тех времён, когда его слово ещё имело власть надо мной.

Он деликатно отвёл взгляд, будто сознательно давая мне необходимое личное пространство, однако я отчётливо видела его руку, всё ещё висевшую в воздухе и готовую мгновенно подхватить меня в случае новой потери равновесия. И в этот самый миг, глядя на его напряжённые плечи, на тёмные тени под глазами и на его статичную фигуру, я вдруг ясно осознала пугающую вещь, заставившую моё сердце пропустить удар. Брендон действительно не отходил от меня ни на одну секунду, пока остальные приглашённые гости, вероятно, увлечённо обсуждали лучшие достоинства сына покойной миссис Вуд.

— Мелисса, я отнёс тебя в спальню и вызвал своего доктора, — его голос оставался низким и спокойным, но я всё же услышала едва заметную дрожь, которую он так отчаянно пытался скрыть. — Он осмотрел тебя и сказал, что это был вазовагальный обморок. Тебе нужно полежать, потому что если ты попытается резко встать в первые 15–30 минут, то тут же упадешь в обморок повторно.

Я нахмурилась, пытаясь понять, что это значит.

— Чего?..

Вуд на мгновение отвёл взгляд, будто снова прокручивал в голове тот момент, когда я упала.

— Резкое падение давления из-за реакции нервной системы. Доктор сказал, что твоём случае могло сработать сразу несколько факторов: стресс, алкоголь натощак, обезвоживание. Организм просто не справился и дал сбой. Это не смертельно. И все уже позади, но нужно немного полежать.

Я медленно опустила взгляд.

— Значит, я просто потеряла сознание?

— Да. Не хватало еще тебя потерять.

Вуд замолчал на секунду, и его взгляд скользнул по моему лицу, но я не предала этому значения и даже не сразу поняла, что он сказал.

— Мел, у тебя дома точно все хорошо? — спросил он, явно переживая за мое эмоциональное состояние, которое в последнее время было не очень-то и стабильным.

— Да, — коротко, но так уверено ответила я, не желая ничего говорить.

Его пальцы снова коснулись моей ладони, осторожно, почти благоговейно. И только теперь, когда я наконец осмелилась поднять глаза медленно, мучительно, дюйм за дюймом, меня накрыло осознание, от которого кровь сначала отхлынула от лица, а потом прилила обратно, обжигая щёки стыдом: я лежала без блузки, практически обнажённая, укрытая тонким, почти невесомым одеялом, которое он, должно быть, сам набросил на меня.

Кожа на лице горела от дикого жара, вызванного внезапным уколом унизительного стыда. Мысли хаотично крутились вокруг позорного идиотского падения у фонтана, случившегося прямо перед собравшимися на похороны гостями. Мне пришлось пережить обморок, оставивший меня полностью беззащитной перед бывшим. Позволить ему нести меня сюда. Позволить ему уложить меня в эту постель и сидеть рядом, держа за руку, пока я плавала где-то в полной темноте, ничего не чувствуя, ничего не осознавая, а он всё это время был здесь, смотрел на меня и ждал.

Мой взгляд торопливо скользнул по его заострившимся чертам и по тёмной одежде, подчёркивавшей его крепкое телосложение. Я вспомнила его плечи, притягивавшие меня к себе в той далёкой другой жизни, и неожиданно уловила во взгляде Вуда эмоцию, абсолютно забытую мной за долгие годы нашей разлуки. В его глазах отражалась глубокая тревога, оказавшаяся смешанной с чем-то почти нежным, и Брендон наверняка сам не хотел бы демонстрировать эти чувства, однако он просто не мог скрыть их от моего пристального взгляда.

И в этот момент я выдернула ладонь, но на этот раз медленно, давая понять, что нужно соблюдать дистанцию. Но теперь Брендон просто чуть наклонился вперёд, сократив и без того крошечное расстояние между нами до почти неприличного минимума, и его голос стал ещё тише:

— Ты напугала меня. Очень.

Он сказал это так, будто признался в чём то, что давно держал внутри. И от того, как дрогнул его голос, как он не отвёл взгляд, хотя должен был бы: ради приличий, ради меня, ради Дина, ради всего, что стояло между нами, у меня перехватило дыхание. А я лежала под его одеялом, в его спальне, в его доме, и сердце колотилось так, что заглушало мысли. Я не знала, что сейчас сильнее: стыд, который пульсировал в висках и поднимался от щёк к корням волос, или благодарность, от которой щипало в носу и хотелось отвернуться к стене, зажмуриться и притвориться, что ничего этого не было. Что я не падала. Что он не тащил меня до спальни. Что я не лежала сейчас полуобнажённая в постели человека, которого когда-то предала.

— Брендон, бога ради, прошу, извини меня, пожалуйста, — слова полились из меня сбивчивым, дрожащим потоком, и я сама слышала, как жалко они звучат. — Я не знаю, как это произошло, я не хотела, я просто вышла на воздух, а потом… потом…

— Тебе не за что извиняться, Мелисса, — произнёс он, попытавшийся придать своему голосу ровное звучание. Однако его взгляд оставался совершенно другим, выдавая его сильное внутреннее волнение, и он тихо продолжил: — Лежи, пока окончательно не почувствуешь, что тебе лучше, а потом я отвезу тебя домой.

Я сглотнула. В горле пересохло так, словно я не пила целую вечность, и вместе с сухостью поднималось новое, обжигающее чувство, которое я не могла подавить, как бы ни старалась.

— А почему я лежу без блузки?

— Ты пролила на себя вино при падении, пришлось снять. Не волнуйся, она скоро высохнет.