Аверлон: Война Пяти Королевств

— Никогда я не буду твоей, — прошипела я.

Кай улыбнулся и покачал головой.

— Никогда не говори «никогда», — ответил он. — Я покажу тебе истинную маску твоего любимого лжекороля, и тогда ты поймёшь, кому ты отдала своё сердце.

Мои пальцы, прижатые к земле, сжались в кулаки.

— Я знаю, что он сделал с тобой, — продолжил Кай. — Я знаю, Элира. Это ужасно. То, что этот монстр творил с тобой... это ужасно.

Я улыбнулась.

— Это ужасно лишь для тебя, — произнесла я с улыбкой. — Ведь ты бы хотел быть на его месте? Ведь ты хотел бы, чтобы не он, а ты засовывал в меня свои пальцы, доводя до оргазма. Не так ли?

Лицо Кая исказилось, и маска добродушия, что он носил с таким мастерством, треснула, обнажая то, что скрывалось под ней. Его глаза потемнели, желваки заходили под скулами, и я увидела в них такую ярость, такую чистую, незамутнённую злобу, что на мгновение мне стало страшно. Я никогда не видела его таким. Но страх быстро сменился удовольствием, его злость причиняла мне радость — тёмную, извращённую и такую сладкую.

— Ведь ты бы хотел, чтобы твоё имя срывалось с моего рта в момент наслаждения, а не его, — продолжила я. — Ведь так?

Мне было плевать, откуда он узнал о нашей связи с Эроном. Плевать, кто ему рассказал, плевать, как долго он шпионил за нами. В этот момент всё, чего я хотела, — это мучить его так же, как он мучил меня. Разорвать его маску и заставить его страдать.

Кай резко отпустил мои запястья и встал. Он отряхнулся и его лицо снова стало спокойным, но я видела, как дрожат его пальцы, и как напряжены плечи. Я приподнялась на локтях, не вставая с земли, и искривила губы в улыбке.

— Что такое, Тёмный Царь? — спросила я. — Что-то не так?

Кай повернулся ко мне, его лицо снова было маской — спокойной и доброжелательной.

— Ты всё равно уже проиграла, юная принцесса, — сказал он. — А значит, ты и так уже моя. Что бы ты ни говорила и что бы ты ни делала.

Он махнул рукой страже. Четыре фигуры в тёмных доспехах отделились от деревьев и двинулись ко мне, и я знала, что сейчас меня снова отведут в мою клетку. Я сидела на земле, приподнявшись на локтях, и смотрела вслед Каю. Он уходил по дорожке сада, и его фигура постепенно удалялась, растворяясь в сером свете дня.

Стражники подошли и окружили меня. Их руки легли мне на плечи, поднимая с земли, и я не сопротивлялась. Я позволила им вести меня обратно в Цитадель, обратно в мою клетку.

Я шла, чувствуя, как кровь всё ещё сочится из прокушенной губы. Солоноватый, металлический вкус не исчезал, сколько бы я ни сплёвывала, и язык то и дело касался ранки, напоминая о том, что только что произошло. Губа распухла и пульсировала тупой, ноющей болью, и эта боль странным образом отрезвляла. Она возвращала меня в реальность, в этот холодный, серый, бесконечный коридор Цитадели Пепла. Я думала о Кае и о его лице, искажённом злобой, о том, как маска треснула под моими словами, обнажая то, что скрывалось под ней. Я запомнила это и теперь я знала его слабость. Он хотел меня не как пешку в своей политической игре, не как наследницу престола — а как женщину. И это желание, которое он так старательно прятал за маской доброжелательного друга, было его уязвимым местом.

Мы свернули за угол, и мои мысли оборвались. В дальнем конце коридора стояла женская фигура, стройная и высокая, с длинными светлыми волосами. Я замерла. Кастилия? Нет. Этого не может быть. Я, должно быть, брежу. Должно быть, удар головой о землю во время боя оказался сильнее, чем я думала. Она не могла быть здесь. Не могла. Она должна была погибнуть, или бежать, или попасть в плен. Но не стоять здесь, в коридоре Цитадели Пепла, одетая в шёлк и жемчуга, как ни в чём не бывало. Я моргнула, ожидая, что видение исчезнет, но оно не исчезло. Более того оно двинулось. Кастилия повернула голову, и её ледяные глаза встретились с моими. Её губы изогнулись в улыбке. Она смотрела прямо в мою душу, а потом она подняла руку и помахала мне так легко и небрежно, как машут старой знакомой, встреченной на прогулке.

— Кастилия... — прошептала я.

Я шагнула вперёд, но стража преградила мне дорогу.

— Принцесса, вам сюда, — произнёс он.

— Пусти! — я рванулась, пытаясь вывернуться из его хватки. — Пусти меня! Я должна...

Но они уже тащили меня к двери моих покоев. Замок щёлкнул, дверь распахнулась, и меня втолкнули внутрь, и я рухнула на пол. Кастилия. Что она здесь делает? Я снова и снова прокручивала в голове эту сцену — её лицо в конце коридора, её улыбку, её издевательский взмах рукой. Она не была пленницей, она не была испуганной. Но этого не могло быть, я же видела своими глазами, как войска Тёмного Царя шли вместе с брендвудской армией. Я видела, как они напали на наш кортеж. Я видела, как убили её отца. Если только...

Меня осенило, и от этой догадки внутри всё похолодело. Если только она не была заодно с Каем с самого начала. Если только она не знала о предательстве. Если только она не согласилась на него. Она заодно с Каем. Другого объяснения нет. Она предала собственного отца, брата, мать, свое королевство. И ради чего? Ради мужчины? Ради власти? Ради того, чтобы стать королевой рядом с Тёмным Царём? Какая же она мерзкая. Ещё более мерзкая, чем я думала, а я-то надеялась, что в ней есть хоть что-то человеческое, что за всей этой надменностью, за всей этой холодной красотой и ядовитыми словами скрывается обычная девушка, которая просто боится за своё будущее.

Глава 9

Башня Ветров.

Армия вошла в Трапзон на рассвете. Серое небо, затянутое низкими тучами, висело над землёй и холодный ветер, что дул с восточных гор, гнал по улицам сухие листья. Трапзон изменился за время войны. Некогда оживлённые улочки, полные торговцев, ремесленников и весёлого шума, теперь лежали в запустении. Дома стояли с заколоченными ставнями, на дверях висели замки, проржавевшие от дождей, а кое-где и вовсе зияли пустые глазницы выбитых окон.

Хамер ехал впереди колонны. Он ехал к Башне Ветров, где держали Олдрика, он хотел показать плененному лорду его сына. Живого и невредимого. Хотел, чтобы старый лорд увидел Дорна своими глазами, а потом Хамер собирался сказать ему: «Вот твой сын, старый друг. Я обещал тебе, что не причиню ему вреда, и я сдержал слово. А теперь давай сложим оружие, признай своё поражение, обними своего мальчика. Хватит смертей». Он представлял эту сцену снова и снова, пока ехал через разорённые земли. Представлял, как Олдрик увидит Дорна и наконец поймёт: война окончена. Можно остановиться, можно простить. И тогда, быть может, старая дружба, что когда-то связывала двух лордов, возродится из пепла, как феникс.

Дорн висел на лошади позади Хамера. Его руки были связаны за спиной грубой верёвкой, что натёрла запястья, а во рту торчал кляп — кусок грязной ткани, что заглушал его голос. Он не мог говорить, но его глаза говорили за него, полные ненависти и боли, они сверлили спину Хамера, не отрываясь ни на секунду. Когда колонна достигла развилки дорог, Хамер поднял руку, приказывая остановиться. Он развернул коня к своим людям и обвёл их взглядом.

— Распределитесь по участкам! — скомандовал он. — Проверьте границы, выставьте дозоры. Врага здесь нет, но осторожность не помешает. Я отправляюсь к Башне Ветров.

Воины начали расходиться, направляясь к своим постам, а Хамер, перекинув пленника на свою лошадь, тронул поводья и направил коня по узкой тропе, что вела к Башне. Она показалась издалека как древний страж. Её стены были покрыты трещинами и следами штурма, пробоины от ядер, обгорелые зубцы, чёрные пятна копоти, но башня всё ещё стояла. Гордая. Несломленная. Как и её хозяин. Хамер спешился у подножия холма и повёл лошадь вверх по каменистой тропе. Его сердце билось быстрее обычного, и он чувствовал, как в груди разрастается надежда на прощение. Он приближался к воротам, и в его голове уже звучали те слова, что он скажет Олдрику. Но когда он поднялся на вершину холма и увидел вход в Башню, его мир рухнул, а сердце словно перестало биться.

У ворот, прямо в центре каменной площадки, в землю было вкопано копьё. Высокое, с древком из тёмного ясеня, оно торчало из земли, как надгробный крест, и на его острие, насаженная, как кусок мяса на вертел, красовалась голова Олдрика Мордвуда. Время и непогода уже начали своё пиршество: кожа на лице почернела и обтянула череп, придавая ему сходство с мумией, глаза, когда-то серые и пронзительные, были выклеваны птицами, и теперь пустые глазницы зияли, как два колодца, ведущие в преисподнюю, рот был приоткрыт в беззвучном крике, и на губах запеклась чёрная кровь, волосы, седые и редкие, слиплись в колтуны, и в них копошились жирные зелёные мухи, что облепили голову со всех сторон. Их жужжание разносилось над площадкой, и этот звук был хуже любого крика.

Хамер вскочил с коня и резко замер, его ноги словно приросли к земле. Он стоял, не в силах пошевелиться, глядя на то, что осталось от его старого друга. Его лицо побелело, как мел, а потом налилось кровью — густой, тёмной, что прилила к щекам и вискам. Он схватился за грудь, туда, где бешено колотилось сердце, и почувствовал, как пальцы сжимаются на ткани дублета, комкая её. Воздух застрял в лёгких, и он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть — только стоял и смотрел. Смотрел на мух, что ползали по лицу Олдрика.

Дорн закричал. Это был не крик, это был вой, приглушённый кляпом, он вырвался из его груди, как рёв раненого зверя, и в этом звуке было столько боли, столько муки, столько отчаяния, что, казалось, сами камни Башни содрогнулись. Он рванулся в своих путах, пытаясь освободиться, пытаясь броситься к отцу, и верёвки впились в его запястья, раздирая кожу до мяса. По его щекам текли слёзы — жгучие, они прокладывали дорожки сквозь грязь и пыль, и он выл, выл, выл, не в силах остановиться.

Хамер пошатнулся, его колени подогнулись, и он едва не рухнул на землю, но удержался, схватившись за поводья. Перед глазами всё плыло, и он видел только эту голову. Голову человека, которого он обещал взять живым, которому он поклялся, что его никто не тронет, и вот что осталось от этой клятвы. Он резко повернулся. Его взгляд метнулся через долину, туда, где раскинулся лагерь, туда, где должен был находиться Крейн. Лицо Хамера затряслось и исказилось такой яростью, какой он не испытывал никогда в жизни.

— Крейн... — прошипел он сквозь зубы, и это имя прозвучало как проклятие. — Я убью тебя, сволочь. Своими руками. Клянусь богами.

Он вскочил на коня, к которому был привязан Дорн, и ударил пятками по бокам животного. Лошадь всхрапнула и понеслась вниз по склону, к лагерю. Ветер хлестал Хамера по лицу, и его борода развевалась за спиной, как знамя. Дорн, всё ещё связанный, мотался на лошади, как кукла, и его рыдания сливались с топотом копыт. Лагерь встретил их тишиной. Солдаты, что остались здесь, бродили между палатками, их движения были вялыми, неуверенными, и при виде Хамера они опускали глаза, словно боялись встретиться с ним взглядом. Хамер спрыгнул с коня у палатки Крейна — большой, украшенной фиолетовым знаменем, и, бросив поводья ближайшему стражнику, рявкнул:

— Увести его! Головой отвечаете за него!

Двое солдат подбежали к лошади и начали отвязывать Дорна. Тот уже не кричал, только тихо всхлипывал, и его плечи вздрагивали от рыданий. Хамер не стал смотреть на это, он рванул полог палатки и влетел внутрь, готовый схватить Крейна за горло, вытащить его наружу и бить, бить, бить, пока его лицо не превратится в кровавое месиво, но палатка была пуста. Походная кровать застелена, стол чист, бумаги аккуратно сложены. Ни Крейна, ни его оружия, ни его доспехов. Хамер вылетел обратно наружу, и его глаза горели таким бешенством, что стражники попятились.

— Где Крейн?! — прорычал он, хватая ближайшего солдата за грудки.

— В-в усадьбе, милорд... В вашей усадьбе. У леди Милисандры…

Лицо лорда, только что красное от ярости, вдруг стало серым. Его дочь, которой едва исполнилось шестнадцать. И этот ублюдок, этот самовлюблённый щенок, который убил Олдрика и выставил его голову на копье, он там? С ней?

— Какого чёрта... — прошептал Хамер, и его голос сорвался на хрип.

А потом он закричал, это был рёв медведя, раненного в самое сердце. Он отшвырнул солдата в сторону, вскочил на коня и вцепившись в гриву, поскакал к усадьбе. Его жеребец летел по улицам Трапзона, вздымая копытами грязь, и ветер выл в ушах Хамера, но он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца.

Глава 10

Брендвуд. Королевские покои.

Вечер опустился на Лендрон, и его улицы тонули в сером сумраке. Гонец Сед прибыл в столицу на закате. Его корабль пришвартовался в порту ещё утром, но дорога от побережья до столицы заняла несколько часов, и теперь, усталый, покрытый дорожной пылью, он стоял перед массивными дверями королевских покоев. В его руке, дрожащей от усталости и волнения, был зажат свиток, — ответ короля Лиама и королевы Лиззи.

Стража отворила перед ним двери, и Сед шагнул внутрь. Гарольд стоял у окна, глядя на тёмные кроны дубов за стеклом. Королева Лили сидела в кресле у камина. В отличие от сына, она выглядела безупречно, как и всегда. Сед опустился на одно колено и склонил голову.

— Ваше Величество, — произнёс он. — Я привёз ответ из Камертона.

Он протянул свиток обеими руками. Гарольд повернулся от окна и уже сделал шаг к гонцу, но Лили оказалась быстрее. Она вскочила с кресла, пересекла комнату и выхватила свиток из рук Седa. Её движение было таким резким, таким властным, что гонец вздрогнул.

— Но, Ваше Величество, письмо адресовано королю...

Лили бросила на него взгляд. Её глаза сузились, и на лице отразилось такое высокомерное презрение, что Сед осёкся на полуслове, так и не договорив. Он опустил голову, пробормотал что-то невнятное и, пятясь, вышел из покоев. Дверь за ним закрылась.

Лили развернула свиток. Её пальцы слегка дрожали, и она нервно поднесла свободную руку к губам, кусая костяшку пальца. Её глаза бегали по строкам, быстро, жадно, и по мере того, как она читала, напряжение на её лице сменялось облегчением. Наконец она выдохнула и протянула свиток сыну.

— Читай, — приказала она.

Гарольд взял письмо. Его пальцы коснулись пергамента, ещё хранившего тепло материнских рук, и он начал читать:

«Королю Гарольду Брендвудскому, с прискорбием и надеждой.

Мы, Лиам и Лиззи, король и королева Камертона, скорбим вместе с вами о безвременной кончине вашего отца, короля Вильяма, да упокоят боги его душу. Он был нашим верным другом и союзником, и его утрата — это рана, что не скоро заживёт.

Однако скорбь не должна затмевать разум. Тёмный Царь представляет угрозу для всех Пяти Королевств. Камертон готов протянуть вам руку помощи. Наш флот, сильнейший на всём Аверлоне, выйдет в море и ударит по Грендвуду, отвлекая силы короля Алекса. Мы понимаем, что основная тяжесть войны ляжет на наши плечи, так как силы Брендвуда очень ослаблены, и вы не готовы воевать на ровне с нами. Поэтому, в знак нашего нерушимого союза, мы предлагаем скрепить его браком.

Наша юная дочь, принцесса Сисилия, достигла брачного возраста. Мы предлагаем её руку вам, король Гарольд. Брачный союз между Брендвудом и Камертоном станет залогом нашей общей победы и основой для мира, что наступит после войны.

Если вы согласны, просим вас прибыть в Оазис Сенд для заключения брака, оставив в Брендвуде наместника, коему вы доверяете.

Камертон всегда ждёт своих друзей. Да благословят боги наш союз.

С надеждой и верой,

Лиам и Лиззи Камертонские»

Гарольд дочитал. Его пальцы, сжимавшие свиток, дрогнули, и он, резко выдохнув, отшвырнул письмо на стол. Пергамент скользнул по полированному дереву и замер у края, свесившись уголком.

— Но, мама, — произнёс он, — мы не можем выполнить их условий.

Лили удивлённо подняла брови. Её лицо, только что выражавшее облегчение, теперь стало холодным и напряжённым.

— Это почему ещё? — спросила она.

Гарольд повернулся к ней.

— Я уже помолвлен на принцессе Элире, — воскликнул он. — На Элире, которая, между прочим, сейчас в плену у нашего врага! У Тёмного Царя! Я должен спасти её. Я должен выполнить свой долг. Я обещал ей, её матери. Я обещал...

— Гарольд! — Лили схватила сына за плечи, и её пальцы впились в ткань его дублета. — Ты в своём уме вообще?! — Её голос сорвался на крик, пронзительный и резкий. — Какая Элира?! Забудь о ней! Забудь обо всех договорённостях! Аргарион пал! Мы даже не знаем, жива ли она!

Гарольд отступил на шаг. Её пальцы соскользнули с его плеч, и он посмотрел на мать косо и исподлобья.

— Вы ведь с Кастилией никогда не любили Элиру, — произнёс он тихо. — Вы всегда плохо к ней относились, насмехались над ней за её спиной. Вы называли её болотной девчонкой. — Он перевёл дыхание, и его голос стал твёрже. — Для вас нужна была лишь выгода и власть. Вам было плевать на её душу. Правда, мама?

Лили вспыхнула. Её лицо, такое бледное и аристократичное, залилось краской гнева, неровными пятнами, как будто кто-то плеснул вином на белую скатерть.

— Ты с ума сошёл?! — закричала она. — Очнись же! Очнись, Гарольд! Нас ждёт такая же судьба, как и твою Элиру! Как Аргарион! Тёмный Царь придёт за нами! И если мы откажем Камертону — мы останемся одни! Понимаешь ты это?! Одни против всей этой орды! — Она ткнула пальцем в сторону окна, за которым темнели дубы. — Ты женишься на их принцессе! Это не обсуждается! Понял?!

Гарольд отвёл взгляд. Его глаза заметались по комнате и наконец остановились на собственных сапогах. Он опустил голову, и его плечи поникли.

— А как же Элира? — спросил он тихо, почти шёпотом.

Лили закатила глаза и вскинула руки к потолку в жесте отчаяния.

— Боже мой, сынок! — воскликнула она. — Не говори мне, что ты влюбился в эту болотную девчонку! Этого ещё не хватало!

Гарольд молчал. Он стоял, опустив голову, и смотрел в пол, и в его молчании было больше ответа, чем в любых словах. Лили пристально вгляделась в его лицо, и её гнев начал угасать. Она подошла к нему ближе и взяла его за подбородок, заставляя поднять голову.

— Послушай меня, — сказала она, и её голос стал почти ласковым. — В любом случае мы ничем ей не поможем без помощи Камертона. Ты же это понимаешь? — Она заглянула ему прямо в глаза. — Наша армия разбита. Мы одни, Гарольд. Совсем одни. И если мы не заключим этот союз — мы погибнем. И тогда Элире уже точно никто не поможет.

Она провела большим пальцем по его щеке.

— Так что прошу тебя... не делай глупостей. Хорошо?

Гарольд тяжело вздохнул. Его плечи опустились ещё ниже, и он, не поднимая глаз, медленно кивнул.

— Хорошо, — прошептал он. — Я.… я согласен.

Лили улыбнулась и тяжело выдохнула.

— Вот и умница, — сказала она и поцеловала его в лоб.

Глава 11

Зал совета. Цитадель Пепла.

Вдоль стен тянулись каменные скамьи, на которых когда-то сидели советники короля Эрона — лорды, генералы, казначеи. Теперь они пустовали. Кай сидел во главе длинного дубового стола. Он сидел на месте короля. Это кресло было создано не для него, и Кай это чувствовал каждой клеточкой своей кожи. Он добился всего, чего хотел. Дрейнбург пал, армия лжекороля разбита, армия Брендвуда перешла под его командование, принцесса Элира, единственная законная наследница престола, сидела в своих покоях под надёжной охраной. Всё, ради чего он жил последние десять лет, свершилось. Но вместо торжества внутри была пустота, и эта пустота болела. Кай провёл ладонью по подлокотнику, чувствуя, как холодный обсидиан царапает пальцы. Он смотрел на свои руки, которые убили больше людей, чем он мог сосчитать, и сейчас, в этом кресле, они казались ему чужими.

Справа от него сидел Гилдон. Главнокомандующий брендвудской армии. На его плечах покоился зелёный плащ, скреплённый брошью в виде черепа. Его руки лежали на столе, пальцы были расслаблены, спина прямая, как на параде. Глаза были пусты как бездна, абсолютная, бездонная, лишённая даже намёка на присутствие души. Гилдон смотрел прямо перед собой, и в его взгляде не было ничего — ни мысли, ни воли, ни тени того, кто когда-то командовал тысячами, кто был так предан своему королю. Всё это исчезло, выпитое до дна магией Туманного моря. Кай знал, что он сделал, знал, какую цену заплатил за этот союз. И, глядя на пустые глаза Гилдона, он чувствовал, как кресло под ним становится ещё холоднее и ядовитее. Словно оно хотело отравить предателя, уничтожить.

Дверь отворилась, и в зал вошёл Ричард. Высокий, светловолосый мужчина лет тридцати пяти, с резкими чертами лица. Он был одет в тёмно-синий дублет из кожи. На шее, как и у Кая, темнела татуировка, что поднималась от ключицы к самому уху. Ричард опустился на стул напротив Гилдона и, закинув ногу на ногу, уставился на главнокомандующего. Несколько мгновений он просто смотрел. Потом его губы искривились в странной, почти брезгливой усмешке.

— Какие же они всё-таки безмолвно пугающие в таком состоянии, — произнёс он.

Кай словно вырвался из своих мыслей. Он повернул голову и посмотрел на Ричарда. Тот перехватил его взгляд, и усмешка исчезла, сменившись внимательным, изучающим выражением.

— Король просит тебя не затягивать с браком с Элирой и твоей коронации, — сказал Ричард. — Что там с принцессой?

Кай отвёл взгляд и повернулся к окну. Тишина затягивалась, становясь всё тяжелее, всё гуще. Наконец Ричард тяжело вздохнул и поднялся. Его сапоги застучали по каменному полу, и он остановился за спиной Кая.

— Что с тобой? — спросил он. — Ты сам не свой с того момента, как мы взяли город.

Кай медленно повернулся.

— Мой отец... — начал Кай.

— Твой отец — король Алекс, — резко перебил Ричард. — Наш отец.

Кай фыркнул. Горькая усмешка искривила его губы, и он снова отвернулся к окну, скрестив руки на груди. Ричард нахмурился, и его брови сошлись на переносице.

— Если бы отец знал, что ты станешь таким нытиком... — протянул он.

Кай резко повернул голову.

— Тебе легко говорить! — выпалил он, вскакивая с кресла. — Это я вырос на чужой земле, в чужой семье! Я, а не ты!

— Да сколько можно уже, Кай! — Ричард взмахнул рукой, и его голос сорвался на крик. — Отец растил тебя как родного, перестань...

Кай расхохотался. Это был злой, лающий смех.

— Как родного? — переспросил он. — Я всегда был для него чужим. Инструментом для мести. Он меня таким и растил! — Кай раскинул руки в стороны. — Я большую часть жизни провёл на берегах Туманного моря, в заливах и пещерах Безмолвных! Я мёрз там, голодал, учился! А потом ещё почти пять лет лизал пятки старику Вильяму, улыбался его детям и до сих пор мне приходится терпеть эту мерзкую принцесску Кастилию! И всё ради того, чтобы великий и ужасный король Алекс смог отомстить!

Он ткнул пальцем в грудь Ричарда. Его палец упёрся в серебряную пряжку дублета.

— Ты же в это время сидел дома, в Грендоме! Кушал кабанов и перепёлок, пил вино, трахал баб, жил в тепле и сытости! Конечно, Ричард, мы равны! Конечно!

Лицо Ричарда исказилось злобной усталостью.

— Мне надоели твои сопли, — процедил он сквозь зубы. — Ты должен быть благодарен за то, что отец спас вас с матерью от голодной смерти и принял вас в семью!

Кай снова рассмеялся.

— Да, да, да... Спас, — прошептал он. — А потом измучил мою мать до смерти.

— Таковы правила в Симоне! — выкрикнул Ричард.

Кай замолчал. Он стоял, глядя в пол, и его плечи медленно опускались, словно из них выходил весь воздух. Ричард тяжело дышал, но его гнев тоже начал угасать. Он посмотрел на брата и шагнул вперёд. Его рука легла на плечо Кая.

— Я всегда любил тебя как младшего брата, Кай, — сказал он тихо. — Неважно, что делал и говорил отец.

Кай не ответил, он даже не пошевелился. Ричард убрал руку и, сделав шаг в сторону, встал рядом с ним, глядя в то же серое небо.

— Я узнал, что Гарольд уехал из столицы, — произнёс он с деловым сосредоточением. — Похоже, Брендвуд хочет объединиться с Камертоном. Это наш шанс. Брендвуд сейчас очень слаб.