Аверлон: Война Пяти Королевств

Я подняла голову и с жалостью посмотрела на Темного Царя. В его глазах теплилась робкая надежда. Я взяла его руку и медленно, осторожно опустила её вниз. Его пальцы дрогнули в моей ладони.

— Однако... — произнесла я, заглядывая ему прямо в глаза, — я не люблю тебя, Кай. И никогда не смогу полюбить так, как ты хочешь.

Я встала, мои ноги затекли от долгого сидения на полу, и я слегка пошатнулась. Отряхнула штаны, поправила волосы и, не оглядываясь, направилась к двери. Я уже почти коснулась ручки, когда его голос ударил меня в спину:

— Это потому, что ты всё ещё любишь его?

Я замерла, и моя рука зависла над дверной ручкой. Перед моим внутренним взором, как вспышка молнии, возникло его лицо, и его дьявольская улыбка. «Уходи, моя королева». Боль пронзила мою грудь, вскрывая еще не зажившую рану. Я схватилась за сердце, чувствуя, как оно рвётся на части.

— Того, кого я любила, — ты убил, — произнесла я. — И любви больше нет в моём сердце. Ты убил вместе с ним моё сердце, Кай.

Я дернула дверь на себя. Она распахнулась, и передо мной, загораживая проход, встали двое стражников в тёмных доспехах, их руки лежали на рукоятях мечей. Я усмехнулась. Я совсем забыла, что была пленницей. Все эти разговоры, эти откровения, эти признания в любви — они ничего не меняли. Я всё ещё сидела в клетке. Кай поднялся, и его голос стал холодным и властным — голосом Тёмного Царя, а не сломленного мальчишки.

— Отведите принцессу в её покои, — приказал он.

Стражники расступились, давая мне пройти. Я шагнула в коридор, чувствуя их взгляды на своей спине.

Глава 18

Трапзон.

Засов в темнице лязгнул и тяжёлая, железная дверь отворилась. В камеру, грубо подталкиваемый в спину, ввалился Хамер. Он рухнул на колени и дверь за его спиной захлопнулась. Несколько мгновений он не двигался, стоял на четвереньках, тяжело дыша, пальцы царапали камень. А потом из дальнего угла камеры, из темноты раздался смех. Дорн сидел, привалившись спиной к сырой стене, вытянув ноги в рваных сапогах и скрестив руки на груди.

— Какая же ирония судьбы, — смачно произнёс он. — Не находишь, лорд?

Хамер медленно поднял голову. Свет факела упал на его опухшее лицо, в багровых кровоподтёках.

— Прости меня, — тяжко выдохнул он. — Прости, Дорн. Я не знал... Я не думал, что всё так обернётся. Крейн обезумел. Он посмел пойти против воли Тёмного Царя. Но когда царь узнает...

Дорн снова рассмеялся.

— Ты всё ещё не понял? — спросил он, отсмеявшись. — Ты, старый воин, который прошёл через сотню битв и видел столько смертей, что ими можно было бы засеять целое поле, — ты до сих пор так наивен?

Хамер посмотрел на него непонимающе, и Дорн покачал головой со снисходительной жалостью.

— Твой Тёмный Царь, — произнёс он так, словно объяснял прописную истину, — плевать хотел на тебя, на моего отца, на меня, на всех нас. Ты думаешь, Крейн посмел бы сделать то, что он сделал, без ведома своего господина? Ты думаешь, он выставил бы голову Олдрика на копье, если бы не был уверен, что ему за это ничего не будет?

Хамер открыл рот, чтобы возразить, но не нашел подходящих слов. Он хотел сказать, что это невозможно, что Тёмный Царь обещал ему справедливость, обещал новый мир, обещал, что Олдрик будет жить, но чем дольше он смотрел на болезненную ухмылку Дорна, тем яснее становилось осознание. Как трещина, что ползёт по льду, пока не расколет его до самого дна.

Крейн действовал не один, ведь он был трусом, он не посмел бы убить Олдрика и захватить земли Хамера, если бы за его спиной не стоял кто-то, кто дал ему на это разрешение. Кто-то, для кого все они, и Хамер, и Олдрик, и Дорн — были не более чем фигурами на доске, которые можно двигать, менять и выбрасывать по мере надобности. Это осознание влилось в голову лорда как яд — медленно, капля за каплей разливаясь по жилам. Хамер почувствовал, как что-то внутри него обрывается. Его лицо побелело, а дыхание сбилось. Он схватился за грудь, туда, где бешено колотилось сердце, и пальцы его скрючились на ткани дублета, сминая её в комок. Воздух вокруг стал густым, вязким, и каждый вдох давался с таким трудом, словно его лёгкие заполнялись не воздухом, а расплавленным свинцом.

— Хамер? — голос Дорна донёсся словно издалека.

Перед глазами Хамера проплывали образы: лицо Олдрика, и его голова на копье. Его дочь, Милисандра, Августина, и лицо, умирающей жены. Крейн, ухмыляющийся в его кресле. И над всем этим, он увидел тень Тёмного Царя, безликую и равнодушную, как небо, что взирает на людские страдания, не смея вмешаться в их дела.

Он задыхался. Его рот открылся, но воздух не шёл в лёгкие, словно кто-то сдавил ему горло невидимой рукой. Хамер начал заваливаться на бок, хватая ртом пустоту, и его глаза расширились от страха. Дорн перестал улыбаться, и, забыв о своей израненной гордости, пополз к Хамеру.

— Хамер! — окликнул он, хватая его за плечи и встряхивая его. — Что с тобой? Хамер!

Но Хамер не отвечал, его губы посинели, веки задрожали, и тело начало сотрясаться в беззвучных конвульсиях. Дорн никогда не видел ничего подобного. Это не было раной, не было ударом, не было ядом, который можно выпить или выплюнуть. Это было похоже на то, как если бы сама душа человека, не выдержав тяжести, начала рваться по швам, выходя из тела.