Пока у мира есть мы

— Там, в переулке… — тихо начала я. — На секунду мне показалось, что ты меня не слышал.

Он долго молчал. Очень долго. Сделал маленький глоток.

— Так и было.

У меня внутри что-то сжалось.

— Что произошло?

Он опустил взгляд в кружку.

— Ничего, о чём я хотел бы говорить.

— Потому что однажды ты уже не успел?

Его пальцы едва заметно напряглись вокруг кружки. Я это увидела. Он понял, что я увидела, — и впервые за всё время нашего знакомства отвёл взгляд. Не в окно, не на дверь. Просто в сторону.

— Да.

Одно слово. Очень тихо.

Я вдруг поняла, что больше спрашивать нельзя. Не потому, что он разозлится. А потому, что сейчас передо мной сидел совсем другой человек. Не тот мужчина, который лениво спорил с королевой, не тот принц, что улыбался посреди площади, не тот Дэрек, который отвечал шуткой почти на любой вопрос. Этот человек выглядел уставшим. До боли. Он сидел, опустив голову, и молча смотрел в чай так, будто видел там что-то, чего не видела я.

Я осторожно взяла кружку.

— Знаешь… — он поднял глаза. — Сегодня я тебя испугалась.

Он ничего не ответил, только медленно кивнул.

И именно в этот момент кружка выскользнула из его пальцев. Ударилась о край стола, покатилась. Я машинально потянулась поймать — он тоже. Наши руки столкнулись. Кружка всё равно упала на пол, тихо звякнув, но не разбившись.

— Проклятье… — выдохнула я.

Когда я выпрямилась, он оказался совсем рядом. Слишком близко, чтобы это вышло случайно. Я даже не поняла, как так вышло. Между нами оставалось всего несколько сантиметров. Я чувствовала его дыхание, видела тёмную щетину на подбородке и тонкий шрам у виска, которого раньше почему-то не замечала. И его глаза — разноцветные, один янтарный, другой серо-синий — сейчас показались мне прекрасными.

Несколько моих прядей упали вперёд, закрывая лицо. Я уже собиралась убрать их сама, но Дэрек оказался быстрее. Очень спокойно, почти осторожно он коснулся моих волос — не щеки, не лица, только выбившейся пряди. Медленно заправил её мне за ухо и сразу убрал руку. Так быстро, словно только теперь осознал, что сделал.

В комнате стало совсем тихо.

Я смотрела на него. Он — на меня. И никто не двигался. Мне вдруг стало трудно дышать — не страшно, не больно, а странно. Такого со мной ещё никогда не происходило.

Я резко отвела взгляд.

— Мне… наверное, пора спать.

Голос прозвучал совсем не так уверенно, как хотелось.

— Да, — тихо ответил он. Без привычной насмешки. Без улыбки.

Я кивнула, поставила кружку на стол и повернулась к двери. Только сделав несколько шагов, поняла, что сердце колотится так, словно я снова бежала по крышам Нижнего Яруса. За спиной было тихо. Я не обернулась. Боялась. Потому что совершенно не понимала, что сейчас произошло, — и ещё больше боялась понять.

Я закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и медленно выдохнула. В комнате было темно — только луна серебряной полосой лежала на полу, а ветер за окном гнал по улице сухие листья. Я коснулась пальцами волос и сама не поняла зачем. Будто всё ещё чувствовала его руку. Совсем лёгкое прикосновение. Он ведь почти ничего не сделал — просто убрал выбившуюся прядь. Так естественно. Так спокойно. Будто боялся причинить мне боль даже этим.

Я опустилась на край кровати и неожиданно вспомнила Джо. Не лицо, не голос — руки. Странно. Почему именно руки? Я попыталась воскресить в памяти, как он прикасался ко мне, и память услужливо подбросила десятки мелочей, которые раньше казались совершенно обычными.

Он всегда хватал. За запястье, за талию, за бедро, за волосы — будто боялся, что иначе я исчезну. Я вспомнила один вечер, ещё до всего: мы сидели у очага, я просматривала бумаги, а он вдруг подошёл сзади, сгрёб меня в охапку и прижал к себе так, что я едва не выронила свечу. Я тогда засмеялась, назвала его дураком — а он только крепче сжал руки. Теперь, вспоминая это, я вдруг поняла: он ни разу не спросил, хочу ли я этого. Просто брал. И я принимала. Потому что думала: наверное, так и выглядит любовь.

Во время близости его ладони не знали осторожности: он прижимал меня к себе так, словно пытался доказать, что я принадлежу ему. И слова… Он редко называл меня по имени. Чаще усмехался и ронял прозвища — иногда грубые, иногда такие, от которых хотелось закатить глаза, но я только смеялась, убеждая себя, что так шутят все мужчины. Я никогда не задумывалась, нравится ли мне это. Просто принимала.

Я медленно провела ладонью по собственному плечу. Сегодня Дэрек коснулся меня всего один раз. Убрал волосы — и сразу отдёрнул руку, будто оставляя выбор мне. Словно спрашивал разрешения уже после того, как случайно переступил невидимую черту. Он не держал, не тянул, не присваивал. И именно это выбило меня из равновесия сильнее всего.

Я закрыла лицо руками. Была ли я вообще когда-нибудь любимой? Или просто удобной? Эта мысль пришла неожиданно и оказалась болезненнее сломанного ребра. Ответа у меня не было. Я вдруг поняла, что за два года ни разу не задавала себе этот вопрос, — а теперь уже не могла перестать.

Я легла, закрыла глаза — и тут же открыла их снова. Сон не шёл. За стеной было тихо. Слишком тихо. Я вдруг поймала себя на том, что прислушиваюсь к его шагам. Глупость. Перевернулась на другой бок. Подушка пахла сухими травами, а перед глазами почему-то снова стояло не лицо Дэрека — его рука. Всего одно движение. Всего одна убранная за ухо прядь.

— Да что со мной такое… — пробормотала я в темноту.

Ответа, разумеется, не последовало. Я сердито натянула одеяло почти до самого носа.

Завтра. Завтра всё снова станет нормальным.

Глава 12

— Госпожа Иса.

Я открыла глаза сразу. Джулиан стоял у кровати с факелом в руке. Пламя дрожало, и по его лицу метались тени.

— Вы должны кое-что увидеть. Скорее.

По тому, как он это сказал — тихо, без обычной мальчишеской бойкости, — я поняла: случилось плохое. Очень плохое. Я ничего не спросила. Влезла в костюм, обула сапоги, сбежала вниз — Дэрек уже проснулся от шума, но я только бросила «жди» и выскочила за дверь.

На улице горели десятки факелов. Толпа стояла полукругом — плотная, молчаливая. Никто не кричал, не перешёптывался. Просто смотрели. Я вошла в эту тишину, как нож входит в воду, — без всплеска. Люди расступались молча, и их лица были странными: на одних — ужас, на других — растерянность, на третьих — то самое выражение, какое бывает у тех, кто увидел что-то неприличное и не знает, куда отвести глаза.

Я вышла вперёд. Подняла голову.

И застыла.

На стене висели кости. Десятки. Сотни. Маленькие костяшки и обломки больших. Фаланги пальцев, рёбра, осколки берцовой. Подвешенные на верёвках, как бусины огромного ожерелья. В свете факелов это ожерелье отбрасывало тени — длинные, дрожащие, живые. Кости складывались в слово.

«Предатель».

Я смотрела на них — и не узнавала собственного тела. Оно стало чужим. Чужие ноги, чужие руки, чужое сердце, которое вдруг остановилось, а потом ударило так, что я услышала его в ушах. Я шагнула ближе. Ещё. Ещё. Пока не оказалась прямо перед стеной.

И тогда я увидела кольцо.

Крошечный перстень, надетый на фалангу пальца. Серебро блеснуло в свете факелов — три скрещённых клинка. Герб Ревейнов.

Из моего горла вырвался звук, которого я никогда раньше не издавала. Не крик даже — вой. Протяжный, рваный, животный. Я схватилась за голову, запустила пальцы в волосы и заорала так, что толпа позади меня шарахнулась. Кто-то вскрикнул. Кто-то зажал уши. А я всё орала и орала, и не могла остановиться.

— Нет! Нет! Нет!

Я рванулась к стене. Пальцы вцепились в верёвки, начали срывать их — одна, вторая, третья. Кости посыпались на землю с сухим, страшным стуком. Я не чувствовала, как ногти ломаются о грубые нити. Не чувствовала, как кто-то схватил меня за плечи.

— Иса! Иса, прекрати!

Джо. Это был Джо. Он пытался оттащить меня от стены, но я вырвалась — с такой силой, что он пошатнулся.

— Не трогай меня! — заорала я ему в лицо. — Не смей!

— Иса, пожалуйста…

— Это мой отец! — Мой голос сорвался в визг. — Это мой отец, Джо! Ты понимаешь?! Его кости! Его!

Я схватила фалангу с кольцом — ту самую, с серебряным перстнем. Стянула кольцо. Сжала в кулаке. И вдруг ноги подкосились. Я рухнула на колени прямо в грязь, в рассыпанные кости, и завыла, раскачиваясь вперёд-назад, как раненое животное.

— Кто это сделал?! — Я подняла голову к толпе, и люди попятились. — Кто?! Кто посмел?!

Тишина. Только факелы трещали.

— Вы все стоите и смотрите! — орала я. — Вы! Мои люди! Вы дали кому-то вывесить кости моего отца на стене! На моей улице! В моём городе! — Я ткнула пальцем в толпу. — Кто-нибудь видел?! Кто-нибудь знает?!

Молчание. Кто-то отвёл глаза. Кто-то всхлипнул.

— Трусы! — выкрикнула я. — Вы все трусы!

Джо снова попытался подойти, но я отмахнулась от него, как от мухи. Меня трясло. Всю — от макушки до пят. Я прижала кольцо к груди и раскачивалась, и слёзы текли по лицу, смешиваясь с грязью и потом. Я больше не была Хранительницей. Не была советницей. Не была женщиной, которая накануне сидела за одним столом с королевой. Я была дочерью, у которой только что вырвали из могилы отца.

Сквозь пелену слёз я увидела Шелли. Она стояла в первом ряду, прижав ладони ко рту, и по её щекам текли слёзы. Рядом Мара — бледная, как полотно. Стеф — с побелевшими костяшками на рукояти ножа. А чуть позади — Дэрек.

Он, видимо, едва успел проснуться. Выбежал просто в одних брюках и сапогах, на которых даже шнуровка была кривая. Ни рубашки, ни плаща. Волосы растрёпаны, глаза слегка щурятся от яркого света факелов. Он не бросился ко мне — просто стоял и смотрел. На стену. На кости. На меня, скорчившуюся на земле. И в его разноцветных глазах было что-то, чего я раньше не видела, — не холодный расчёт, не стратегия, а молчаливая, ледяная ярость. Не на меня. На того, кто это сделал.

— Это провокация. Кто-то хочет, чтобы ваша хранительница выглядела сломленной перед вами. — Он обвёл толпу взглядом. — Вы сейчас видите не слабость. Вы видите горе дочери. И если среди вас есть тот, кто знает хоть что-то, — говорите сейчас. Потому что я найду виновного. И тогда разговор будет совсем другим.

Толпа молчала. Но теперь в этой тишине было что-то другое — не страх, а стыд. Люди опускали глаза. Переминались с ноги на ногу. И постепенно, один за другим, начали расходиться.

Я всё ещё сидела на земле. Джо присел рядом, протянул руку — но не коснулся.

— Я всё уберу, Иса. Я всё верну на место. Клянусь.

Я не ответила. Просто смотрела на кольцо в своей ладони. Три скрещённых клинка. Фамильный герб. Отец носил его каждый день. Я помнила, как в детстве крутила это кольцо у него на пальце, пока он читал мне книгу. Помнила, как надела его на мёртвую руку перед похоронами. Холодную. Неподвижную.

— Это королева, — прохрипела я. — Это она.

— Мы не знаем точно, — тихо сказал Джо.

— Я знаю. — Я подняла на него глаза. — Больше некому.

Дэрек шагнул ближе. Опустился на корточки передо мной. Не пытался поднять. Не пытался утешить. Просто оказался на одном уровне.

— Дай мне кольцо, — сказал он.

Я молча протянула. Он взял его — осторожно, двумя пальцами. Повертел в свете факела. Потом вернул мне в ладонь и накрыл мои пальцы своими.

— Это может быть копия. Хорошая копия. Мы проверим могилу. Сейчас.

Я подняла на него взгляд. В его глазах не было жалости. Только расчёт. И почему-то именно это помогло мне сделать первый вдох за последние несколько минут.

— Да, — выдохнула я. — Проверим.

Я поднялась на ноги. Покачнулась. Схватилась за его плечо. Он не шевельнулся — стоял как скала, пока я восстанавливала равновесие. Потом отряхнула колени. Убрала волосы с лица. И посмотрела на то, что осталось от толпы. Шелли и Мара собирали кости, ссыпали их в мешок. Джо снимал верёвки. Исаак стоял с факелом. А те, кто ещё не разошёлся, смотрели на меня с тем самым выражением, которое я боялась увидеть, — с жалостью.

Ненавижу жалость.

— Всё, — сказала я громко. — Представление окончено. Расходитесь.

Оставшиеся зашевелились и начали уходить.

Я перевела взгляд на Дэрека.

— Идём в склеп. Сейчас.

Он кивнул. Молча.

Джо подошёл с мешком.

— Что с костями?

Я посмотрела на мешок. Тяжёлый. Полный чужих останков.

— Сожги. Если это действительно он — они уже осквернены. Воздай ему огонь. Если нет — это просто чьи-то кости. В любом случае — огонь.

Джо кивнул. Исаак уже катил бочку. Вспыхнуло пламя — высокое, жадное, оранжевое. Я стояла и смотрела, как оно пожирает кости, и думала только об одном: чьи они? Чью дочь сегодня поставили на колени?

Когда огонь догорел, Дэрек тронул меня за локоть.

— Идём.

Мы вернулись в квартиру — только чтобы он переоделся. Две минуты. Я ждала у двери, сжимая кольцо в кулаке. Затем мы вышли.

Улицы Верхнего города были пусты. Только ветер гнал сухие листья по мостовой. Мы поднимались молча — я на полшага впереди, он следом. Я не боялась. Я вообще ничего не чувствовала — только холодную, звонкую пустоту, которая рано или поздно должна была чем-то заполниться. Яростью. Или правдой. Или и тем, и другим.

Склеп встретил нас тишиной. Холодом. Запахом камня и времени. Я зажгла факел и пошла вперёд — мимо могил бабушек и дедушек, мимо трёх братьев и двух сестёр, мимо матери. Остановилась у последнего саркофага. Самого большого. С гербом Ревейнов.

Дэрек поднял факел выше. Я посмотрела на печать — цела. На пыль — нетронута. Провела ладонью по камню. Закрыт.

— Его не трогали.

— Открой, — сказала я. — Я должна видеть.

Он отложил факел. Мы упёрлись в крышку и навалились вместе. Камень заскрежетал, сдвинулся — сначала на дюйм, потом на треть. Пыль поднялась в воздух. Я заглянула внутрь.

Тело. Саван. Сложенные на груди руки.

И на пальце — кольцо. Три скрещённых клинка. Оригинал.

Я медленно разжала ладонь и посмотрела на копию — ту, что сняла с кости на стене. Потом на кольцо на пальце отца. Одинаковые. До последней чёрточки.

— Копия, — прошептала я. — Та, что у меня, — копия.

— Отличная копия, — сказал Дэрек.

— Кто-то открыл гроб. Снял кольцо. Сделал слепок. Вернул оригинал на место. Закрыл гроб так, что печать осталась нетронутой.

— Или сделал слепок до похорон.

— Нет. — Я покачала головой. — Кольцо было на нём. Я сама его надела. Я поправила ему пальцы. Я помню.

Внутри меня начала подниматься ярость. Медленная. Холодная. Не та, что накрыла меня на площади, — та была слепой, животной, неуправляемой. Эта была другой. Этой можно было дышать. С ней можно было думать. Кто-то пришёл сюда. Кто-то вошёл в наш фамильный склеп. Кто-то открыл гроб моего отца и снял кольцо с его мёртвой руки. Кто-то сделал копию. Кто-то надел эту копию на чужую кость и вывесил её на стене с надписью «Предатель». И я знала, кто мог это сделать. Не королева. Не чужаки из Верхнего города. Только тот, кто имел доступ к склепу. Тот, кто знал, где лежит отец. Тот, кто был на похоронах. Тот, кто знал, как выглядит печать. Тот, кто понимал, что я не смогу не проверить.

Свой.

— Ты кого-то подозреваешь? — спросил Дэрек.

— Пока нет. — Я сжала копию в кулаке. — Но я узнаю кто это сделал.

Я шагнула к саркофагу. Протянула руку и коснулась пальцев отца — холодных, хрупких, обтянутых иссохшей кожей. Настоящее кольцо было на месте.

— Прости, что потревожила, — прошептала я. — Но я должна была.

Мы закрыли саркофаг. Крышка встала на место с глухим, окончательным звуком. Я поправила печать — насколько это было возможно, — провела ладонью по холодному камню и развернулась к выходу. В голове билась одна мысль. Холодная. Ясная. Свой. Кто-то из своих. И когда я узнаю кто — я не буду кричать. Я просто убью его. Медленно.

В штаб мы вернулись молча. Улица уже серела предрассветной дымкой, и где-то на востоке, над портом, небо начало наливаться бледной желтизной. Скоро утро. Скоро весь Ярус проснётся и начнёт задавать вопросы.

Я не стала подниматься наверх. Вместо этого прошла в главный зал, к большому столу, где были разложены карты, списки, сводки от людей Исаака. Дэрек вошёл следом, закрыл дверь. Я слышала, как щёлкнул засов. Значит, разговор будет не для чужих ушей.

Я расстегнула верхние крючки костюма, стянула перчатки и бросила их на стол. Затем вытащила из кармана перстень и положила рядом. Он лежал под светом единственной масляной лампы и казался совершенно невинной вещью. Просто серебро. Просто фамильный герб. Просто кусок металла, который едва не разорвал меня на части.

— Это не королева, — сказала я.

Мой голос звучал ровно.

— Королева действует грубо. Стража, аресты, казни. Это не её почерк.

Дэрек подошёл к столу, встал напротив. Он переоделся в чистую рубашку, но волосы всё ещё были влажными от ночной сырости, а на скуле остался след от сажи — видимо, испачкался, пока разжигали бочку. Он не вытирал его. Ему было плевать.

— Тогда чей? — спросил он.

— Кто-то из своих. Кто-то, кто знает, где похоронен мой отец. Кто-то, кто знает про кольцо. Кто-то, кто знает, как я отреагирую. — Я взяла перстень, повертела в пальцах. — И этот кто-то не просто хотел меня напугать. Он хотел, чтобы я сорвалась. Чтобы я сделала глупость. Чтобы я показала слабость перед всем Ярусом.

— Ты не показала.

— Показала. Я кричала. Я рыдала. Как минимум треть города это видела. — Я подняла на него глаза. — Но это можно обернуть в нашу пользу.

Дэрек чуть склонил голову. В его глазах мелькнул интерес — тот самый холодный, расчётливый огонёк, который я уже успела изучить за эту неделю.

— Слушаю.

Я оперлась руками о стол, наклонилась над картой Верхнего города.

— Кто-то хотел, чтобы я выглядела сломленной. Что ж. Пусть думают, что у них получилось. Пусть думают, что я в панике, что я боюсь, что я заперлась в штабе и зализываю раны. А тем временем мы сделаем то, чего от нас не ждут.

— И что же?

— Явимся во дворец.

Дэрек даже бровью не повёл. Только уголок губ дрогнул — не улыбка, но её тень.

— Когда?

— Через три дня — Летний бал. Ежегодный приём у королевы. Весь Верхний город будет там. Знать, гвардия, советники. И мы с тобой.

Он помолчал. Затем хмыкнул — коротко, скупо.

— Нас не звали.

— Вот именно. — Я позволила себе усмешку — злую, без капли веселья. — Двух членов совета не пригласили на главный приём года. Это не просто оскорбление. Это политическая ошибка. И мы её исправим. Представь лицо королевы, когда мы войдём в тронный зал. Без приглашения. Но с полным правом там находиться. Как будто нас не могли не позвать — просто приглашение затерялось.

Дэрек помолчал. Потом медленно кивнул.

— Нас не смогут не пропустить, — сказал он. — Мы — члены совета. У нас есть право доступа во дворец в любое время. Бал — не закрытое заседание.

— Именно. Она поставила себя в неловкое положение. Не мы. Она нарушила протокол, не прислав приглашения двум советникам. А мы явимся и сделаем вид, что ничего не заметили. Что мы выше этого. Это приведёт её в ярость — но она ничего не сможет сделать. Потому что при двух сотнях гостей выгонять членов совета? Это скандал. А скандалов она боится больше, чем клинка.

— Допустим, — сказал Дэрек. — Мы заходим, мы показываем себя, мы даём всем запомнить, что мы были там весь вечер. А в это время?

Я взяла перстень и медленно надела его на большой палец — единственный, на который он налез. Металл всё ещё был холодным.

— Архивы. В восточном крыле дворца хранятся все записи, связанные с Нижним городом. Налоги, пошлины, реестры владений. И всё, что касалось моего отца. Если кто-то из Яруса играет против меня, если кто-то знает о Ревейнах достаточно, чтобы украсть фамильное кольцо или сделать его копию, — там будут следы.

— Кто пойдёт в архивы?

Я подняла на него взгляд.

— Джо. Он знает дворец. Он знает, как двигаться незаметно. И он единственный, кому я могу доверить это. Пока мы с тобой будем на виду у всего двора — два члена совета, которых не позвали, но которые всё равно пришли, — Джо проберётся в восточное крыло и вытащит всё, что найдёт. Сделки, переписку, учётные книги за последние полгода. Всё.

Дэрек пересёк комнату и встал у окна. Серый свет прорезал его силуэт. Он думал.

— Риски?

— Джо могут поймать. Тогда я его не знаю. Он действовал по своей воле. — Я произнесла это ровно. — Но он не попадётся. Он слишком хорош.

— А мы?

— А мы рискуем тем, что королева прикажет страже выставить нас. Но мы — члены совета. Она не имеет права выгнать нас с публичного приёма без причины. Это нарушение устава. Если она попытается — мы подадим протест в Совет. И у неё будет бунт не только в Нижнем городе, но и в Верхнем.

Дэрек обернулся. Посмотрел на меня — долго, пристально.

— Ты понимаешь, что если план провалится, нам троим конец?

— Понимаю.

— И ты готова рискнуть?

Я обошла стол, встала прямо перед ним.

— Дэрек, — сказала я тихо, — кто-то вывесил кости на стене моего города. Кто-то надел кольцо моего отца на мёртвый палец. Кто-то хотел, чтобы я сломалась. — Пауза. — Я не сломалась. И теперь этот кто-то пожалеет.

Он смотрел на меня, и в его глазах было то самое выражение — переоценка. Но теперь к нему прибавилось что-то ещё. Азарт. Или гордость. Или и то и другое сразу.

— Три дня, — сказал он. — Что тебе нужно?

— Выяснить, кто мог знать о кольце. Сузить круг. — Я повернулась к столу, вытащила чистый лист. — И ещё — платье. Хорошее платье. Такое, чтобы у королевы желчь подступила к горлу, когда она увидит, кто явился без приглашения.

— Платье? — Его бровь приподнялась.

— Если я вхожу в тронный зал, я вхожу как королева Нижнего города и член совета. Не как жертва. Не как беглянка. Как равная. Нас не позвали — но мы здесь. И мы имеем на это полное право.

Дэрек не ответил, но я заметила, как дрогнул уголок его губ. На этот раз — точно улыбка.

— Тогда мне тоже нужно что-то приличное. Не могу же я идти под руку с тобой в мятых сапогах.

Он уже взялся за ручку двери, но вдруг замер. Я видела его спину — широкую, напряжённую, будто он решал что-то про себя. Затем он обернулся. Его глаза были всё такими же спокойными, но голос стал тише. Осторожнее. Так говорят, когда ступают по тонкому льду.

— Иса. Можно вопрос?

Я оторвалась от списка имён.

— Задавай.

— Твои братья. Блез, Луи и Тео. — Он произнёс имена медленно, будто пробовал их на вкус. — Ты сказала, они отдали жизни во имя короны Солнца. Как именно?

В комнате повисла тишина. Не та, что бывает после боя — глухая и звенящая. Другая. Та, что наступает перед тем, как вспомнить то, что ты годами заталкивал в самый дальний угол памяти.

Я отложила перо. Посмотрела на него. Он стоял у двери и не двигался. Не давил. Просто ждал.

— Они отправились с отрядом завоёвывать земли Луны, — сказала я.

Голос был ровным, но дался мне с трудом.

— Это было много лет назад. Король Солнца приказал расширить границы на север. Захватить спорные территории. Три моих брата вызвались добровольцами. Отец не хотел их отпускать. Они всё равно ушли.

Я помолчала. Воспоминания поднимались медленно, как ил со дна.

— Отряд попал в засаду. Их окружили в горном проходе, где снег лежит даже летом. Никто не выжил. Тела привезли в город на повозке через две недели. Мама увидела их и… — Я не закончила.

Дэрек молчал. Его лицо было непроницаемо, но что-то в нём изменилось. Какая-то тень прошла по скулам, задержалась в уголках глаз.

— Проход Роуэн, — сказал он тихо.

Я подняла на него взгляд.

— Ты знаешь это место?

— Это земли моего отца. Вернее, были его. Там погибло много наших.

Мы смотрели друг на друга через разделявший нас стол. Через карты, списки, перстень и холодный свет лампы. Между нами лежала не просто комната — семь лет войны, два мёртвых королевства и три могилы в фамильном склепе.

— Я не держу на тебя зла, — сказала я. — Ты не убивал моих братьев. Ты тогда был ребёнком.

— Как и ты.

— Да. Как и я.

Он помолчал. Затем шагнул обратно к столу. Не чтобы взять что-то. Просто чтобы быть ближе.

— Я не знал, — сказал он. — Когда ты называла их имена в склепе, я не знал.

— Теперь знаешь.

— Зачем ты мне рассказываешь?

— Потому что ты спросил. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — И потому что я не хочу, чтобы между нами были призраки. У нас и без того достаточно врагов. Если мы идём теперь к своей цели вместе, ты должен знать, кого я потеряла. И почему корона Солнца задолжала мне больше, чем я когда-либо смогу получить.

Дэрек протянул руку. Не ко мне — к столу. Взял перстень, тот самый, с гербом Ревейнов, и аккуратно положил его передо мной.