Пока у мира есть мы

— Всем выйти.

Гаррет, Кроннен и Монте испарились мгновенно — дверь даже не успела хлопнуть, просто сквозняк прошёлся по комнате. Мы остались вдвоём. Руки принца легли мне на плечи — не грубо, но так, что я не могла отстраниться. Пальцы вжались в кожаную ткань костюма, и я почувствовала, как мелко дрожат его ладони.

— Рехнулась? Что ты выдумала, Иса? Купила «Поцелуй смерти»! Я просто в шоке!

— Иди поплачь, — оскалилась я.

Его руки отстранились. Не резко — он заставил себя разжать пальцы. Сделал шаг назад. Потом ещё один. Я видела, как желваки ходят под кожей, как грудь вздымается от дыхания — слишком частого, слишком глубокого для человека, который всегда контролировал каждую эмоцию.

Он развернулся ко мне спиной. Прошёл к стене. Остановился.

И ударил.

Он ударил кулаком в стену — один раз, коротко и глухо, как будто забивал гвоздь по самую шляпку. Камень под рукой хрустнул. С потолка посыпалась побелка, белой крошкой осела на его плечах. Он замер так — кулак в стене, голова опущена, спина вздрагивает от дыхания.

Потом медленно вынул руку из трещины. Костяшки были сбиты в кровь, но он даже не посмотрел на них. Развернулся ко мне. Лицо снова спокойное. Только глаза — всё ещё чужие, горящие.

— Ты понимаешь, — заговорил он, и голос его был ниже обычного, с хрипотцой, будто слова приходилось выталкивать сквозь сжатое горло, — что это не просто яд. Это отказ. От всего. От переговоров. От шанса. От меня.

Я молчала. Пламя в камине трещало, отбрасывая тени на его лицо.

— Ты решила всё заранее, — продолжал он. — Если станет плохо — не сдаваться. Просто уйти. Так?

Я не ответила. Он не ждал ответа.

— Это трусость.

Он почти выплюнул это слово, и я дёрнулась, как от удара. Дэрек стоял и смотрел, и в его взгляде было разочарование.

— Ты собрала сеть, которая держалась годами. Ты подняла людей, которые в тебя верили. Ты пошла со мной. А теперь, за час до разговора, от которого зависит всё, ты кладёшь в карман билет в один конец. Как будто мы уже проиграли.

Он поднял руку и показал мне склянку, зажатую в пальцах. Восковая печать блестела в свете камина, и я вдруг подумала: до чего же маленькая вещь. Помещается в ладонь. А весит — как целая жизнь.

— Я не для того вытаскивал тебя из лап королевы. Не для того стою сейчас здесь. Чтобы ты… — он осёкся. — Чтобы ты просто взяла и ушла.

Он замолчал. Дыхание его выровнялось — перестала вздыматься грудь. Он справился. Загнал ярость обратно, запер её где-то глубоко. Когда он снова заговорил, голос звучал почти спокойно.

— Ты думаешь, я злюсь, потому что ты хотела убить себя.

Он покачал головой.

— Я злюсь, потому что ты не сказала мне. Потому что ты решила, что я не имею права знать. Потому что ты, Иса, до сих пор не поняла одной простой вещи.

Он шагнул ко мне. Взял мою ладонь, разжал мои пальцы и вложил в них склянку. Тёплое стекло коснулось кожи. Его рука накрыла мою сверху.

— Если ты умрёшь сегодня, — сказал он тихо, — мне незачем будет просыпаться завтра.

Отпустил. Отошёл к камину. Встал спиной ко мне, глядя в огонь.

Я стояла посреди комнаты с «Поцелуем смерти» в руке и не знала, что сказать. А он молчал, и это молчание было страшнее любого крика. Потому что в нём было всё: и его ярость, и его страх, и его признание, которое он так и не произнёс вслух, но которое прозвучало громче любых слов.

Я не обещала ему ничего. Не просила прощения. Не говорила, что он прав, — хотя он был прав. Вместо этого я просто размахнулась и бросила склянку в камин.

Я знала, что делаю. «Поцелуй смерти» терял свою силу в огне — это было первое, что мне рассказали о нём ещё годы назад. Именно поэтому я швырнула его в пламя, а не в стену.

Стекло ударилось о поленья. Лопнуло с тихим, почти мелодичным звоном.

И пламя взорвалось белым.

На секунду комната исчезла — не стало ни стен, ни потолка, ни теней. Только ослепительный, чистейший свет, ударивший в глаза, заставивший зажмуриться. Белый огонь взметнулся в дымоход, лизнул каменный свод и опал, оставив после себя только обычное оранжевое пламя и запах — тонкий, едва уловимый, как сухие травы.

Дэрек обернулся. Посмотрел на камин. Потом на меня. Лицо его осталось спокойным, но в глазах что-то изменилось — ушло напряжение, разжалась та невидимая пружина, что держала его плечи. Он ничего не сказал. Просто кивнул — коротко, скупо.

— Ты же знала, что пары нас не убьют?

Я кивнула в ответ. Знала. Знала с того самого дня, как впервые взяла такую склянку в руки. И он понял это без слов. Понял, что это был не безрассудный жест. Что я не стала бы рисковать им — даже в гневе. Даже в отчаянии.

Он взял со стола перчатки. Мы вышли в коридор, где нас ждали Кроннен и Монте. Никто не спросил, что за вспышка была в комнате минуту назад. Никто не посмотрел на сбитые костяшки принца. Кроннен просто отворил дверь на улицу, впуская в дом холодный воздух и запах соли.

Туннель был сухим.

Нижний Ярус всегда пах водой, даже в самые засушливые месяцы. Но здесь, под землёй, воздух был лёгким и пыльным, как в старом заброшенном амбаре. Каменные стены не блестели влагой, а были шершавыми, будто их вырезали из одного куска скалы. Шаги не хлюпали, а звонко отдавались от сводов, и я то и дело ловила себя на том, что прислушиваюсь к собственному дыханию.

Дэрек шёл впереди. Факел в его руке отбрасывал длинные тени на стены, делая их живыми — они изгибались, тянулись, скользили по камню, как пальцы, которые хотели нас схватить. Я смотрела на его спину и пыталась успокоить сердцебиение. Оно билось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках.

За мной шли Кроннен и Монте. Они не разговаривали. Только дыхание и редкий скрип кожи — перчатки сжимались на рукоятях оружия, ремни поскрипывали при каждом шаге. Монте дышал ровно, как человек, который привык к долгим переходам. Кроннен — тяжелее, но без сбивчивости, как старый пёс, который знает, что бежать далеко, но не жалуется.

Туннель сужался. Стены стали ближе. Я провела ладонью по камню — он был тёплым, что было странно для подземелья. Где-то в глубине, наверное, проходили трубы старой системы отопления.

Дэрек замедлил шаг. Я почти врезалась в него, но успела остановиться. Он поднял факел выше, и я увидела, что туннель раздваивается. Левая ветка уходила вниз, правая — вверх, к пологому подъёму.

— Туда, — сказал Дэрек. Голос его был тихим, но в тишине туннеля он прозвучал громко, как удар камня о камень.

Мы пошли по правой. И чем дальше мы шли, тем отчётливее я слышала звук — сначала едва различимый, потом всё яснее. Шаги. Много шагов. Где-то над головой, за толщей камня, ходили люди. Я представила себе их — гвардейцев в золотых доспехах, патрулирующих коридоры, слуг с подносами, советников, спешащих на ночные заседания. Они не знали, что под ними, в нескольких футах камня, мы идём к их королю.

Стены сузились до такой степени, что я могла коснуться их плечами, если бы захотела. Стало трудно дышать, хотя воздуха было достаточно. Исаак говорил, что в подземельях часто заканчивается кислород, и люди начинают задыхаться, сами не понимая почему. Я заставила себя дышать медленнее. Монте за моей спиной кашлянул.

— Тише, — прошептал Кроннен. Его голос, низкий и хриплый, отразился от стен и потерялся где-то в темноте.

Дэрек остановился. Мы замерли, вжавшись в стены. Через камень я слышала голоса — один, потом второй, затем третий. Они говорили о чём-то будничном, о смене караула, о том, что на ужин подали жаркое. Смеялись. Я закрыла глаза и представила их лица. Ни одного не узнала.

Голоса стихли. Шаги удалились. Дэрек пошёл дальше.

Мы шли ещё долго. Я потеряла счёт времени. Казалось, что мы идём уже несколько часов, хотя, наверное, прошло не больше тридцати минут. Стены сменились с камня на грубый кирпич, потом снова на камень, потом на старую, выщербленную кладку. Здесь, в этой части туннеля, воздух был холоднее. Я почувствовала, как он касается моей кожи, забирается под воротник костюма, и я поёжилась.

И вдруг я вспомнила.

Мне было пять лет. Я сидела на коленях у отца в его кабинете, и он читал мне книгу о древних королях. Его голос — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась, когда он уставал. Я тогда не понимала, о чём он читает. Я просто смотрела на огонь в камине и слушала, как он говорит. Иногда он останавливался и смотрел на меня. Он улыбался мне, и я чувствовала себя в безопасности.

«Иса, — говорил он, — ты будешь сильнее меня. Я знаю».

«Почему?» — спрашивала я.

«Потому что ты уже сейчас умеешь слушать. А это главное».

Я не понимала тогда, что он имел в виду. Теперь, наверное, понимаю. Он знал, что умрёт. Знал, что меня будут учить другие. Знал, что я останусь одна. И он хотел, чтобы я научилась слушать. Чтобы я слышала не только слова, но и то, что за ними стоит.

А теперь я шла по туннелю под замком, к человеку, который держал меч, вошедший в тело моего отца. К человеку, который слышал его последние слова.

Я вспомнила, как отец учил меня держать нож. Мне было семь лет. Он привёл меня на задний двор, взял маленький кинжал и вложил его в мою ладонь. Мои пальцы были слишком маленькими, чтобы обхватить рукоять, и он терпеливо ждал, пока я перехватывала её снова и снова. «Никогда не нападай первой, — говорил он. — Но если напали на тебя — бей так, чтобы противник не встал. И не останавливайся, пока не убедишься, что он мёртв». Я смотрела на него и кивала. А он гладил меня по голове и улыбался. «Ты справишься, Иса.».

Я справилась. Я выжила. Но сейчас, идя по этому туннелю, я чувствовала себя той маленькой девочкой с ножом в руках, которая не знала, что мир на самом деле гораздо страшнее, чем она думала.

Дэрек остановился.

— Мы на месте, — сказал он.

Я подошла ближе. Перед нами была дверь — старая, дубовая, с коваными петлями, которые успели покрыться ржавчиной. В центре двери виднелся замочный механизм. Небольшой, но сложный, с несколькими поворотами. Над дверью — вырезанный в камне герб. Солнце без лучей. Будто кто-то специально стёр их, чтобы оно не сияло. Я провела пальцем по выемке. Камень был холодным и гладким.

Дэрек вытащил из-за пазухи ключ. Он посмотрел на меня. Я кивнула. Он вставил ключ в замок.

Металл вошёл в отверстие с мягким, почти неслышным звуком. Дэрек повернул его. Внутри что-то щёлкнуло — сухо, отчётливо, как кость, ломающаяся пополам. Ещё один поворот. Ещё. Механизм застонал, будто просыпаясь после долгого сна. Раздался скрежет — старый, тяжёлый, от которого у меня по спине побежали мурашки. Дверь качнулась. От неё пахло пылью и старым деревом. И ещё чем-то — чем-то, что я не могла определить.

Дэрек толкнул створку плечом. Она поддалась не сразу — петли не двигались уже много лет, но он нажал сильнее, и дверь со скрежетом открылась.

Мы стояли на пороге. Внутри было темно. Так темно, что даже свет факела не мог проникнуть дальше первых нескольких футов.

Дэрек шагнул первым. Факел качнулся, и тени разбежались, открывая комнату. Она была маленькой. Тесной. Как камера, только без решёток. В центре стояла кровать — простая, деревянная, с серым покрывалом. Рядом — стол, стул, пара книг. На стене, над изголовьем кровати, висел портрет.

Женщина с тёмными волосами, собранными в высокую причёску, и спокойными янтарными глазами. Она была одета в платье с высоким воротником, расшитым золотом, и на груди её поблёскивал герб Солнца. Она улыбалась — не холодно, не надменно, а мягко, почти по-домашнему. В этой улыбке было столько тепла, что я на мгновение забыла, где нахожусь. Рядом с ней, на коленях, сидел мальчик лет пяти — светловолосый, с такими же янтарными глазами. Он смеялся, глядя куда-то в сторону, будто его кто-то щекотал.

Ричард Эвелейс. Король. Тот, к кому мы пришли.

Я смотрела на портрет и не могла отвести взгляд. Эта женщина была его матерью. Я видела её впервые в жизни, но почему-то мне показалось, что я знаю её — знаю по тому, как она смотрит на сына, по тому, как её рука лежит на его плече. У меня сжалось сердце. Моя мать умерла, когда я была маленькой. Я уже не помнила её лица. Только запах духов, когда она наклонялась ко мне, чтобы поцеловать перед сном.

А потом я услышала голос. Сухой, хриплый, как шорох сухих листьев. Он исходил из угла комнаты, где в кресле у стены сидел человек.

— Ты похожа на него.

Я повернулась.

Король Ричард Эвелейс смотрел на меня. Он был стар. Гораздо старше, чем я представляла. Кожа его была тонкой, как пергамент, натянутой на кости. Глаза, когда-то янтарные, как на портрете, теперь выцвели до бледно-золотистого, с жёлтыми прожилками на белках. Он сидел, опираясь на подлокотники кресла, и его руки, иссохшие и дрожащие, сжимали край пледа.