Полная версия
Ответа пока не было. Но я был уверен в одном — как только появится возможность действовать, я ей воспользуюсь. И тогда всё встанет на свои места.
Я попытался снова подняться с пола и даже сумел принять позу Лотоса, стараясь собрать мысли и сосредоточить тело. Но едва успел успокоиться, как в область груди прилетел удар такой силы, что дыхание вырвалось наружу рывком. Меня резко отбросило спиной к стене, и затылок с глухим стуком встретил что-то твёрдое. Мир рванулся и потек, глаза снова потемнели, сознание ушло, словно его вытащили наружу, и я в очередной раз отключился.
В себя я приходил медленно, будто выныривал из вязкой, тягучей темноты, которая не спешила отпускать. Приоткрыв веки, я не увидел ничего — ни контуров, ни теней, ни малейшего намёка на свет. Глухая, плотная чернота давила со всех сторон. Я резко зашевелился и только тогда понял, что руки больше не связаны. Это означало одно — меня уже перетащили. Куда-то. В другое место.
Я машинально потянулся к затылку, и тут же скривился от тупой, расползающейся боли. Пальцы наткнулись на липкие, спутанные волосы. Кровь. Значит, рассекло меня знатно, не царапина — нормальный такой разрыв, с запасом. Я на секунду замер, пытаясь понять главное — ослеп я или просто оказался в такой темноте, где свет даже не предполагается. Ни одного луча, ни малейшей щели, словно меня закопали заживо.
Я поднялся, пошатываясь, и вытянул руки перед собой. Пальцы упёрлись в холодную поверхность. Стена. Я двинулся вдоль неё, медленно, шаг за шагом, считая расстояние и прислушиваясь к каждому шороху. Помещение оказалось небольшим — я довольно быстро обошёл его по кругу. Где-то впереди рука наткнулась на металл. Ручка. Дверь.
Я тут же опустился на пол, прижался щекой к холодной поверхности и повернул голову так, чтобы ухо оказалось ближе к щели. Сквозь неё пробивалось едва заметное движение воздуха — слабое, почти неуловимое, но живое. Значит, снаружи есть пространство. Есть воздух. Но почему тогда такая глухая тьма, будто меня закрыли в коробке без единого зазора?
И тут меня накрыло ощущение, от которого внутри стало неприятно холодно. Дежавю. Я уже был здесь. Не в этом месте — в этой ситуации. Перед глазами всплыл Китай, Харбин, тот проклятый подвал, где меня держал Кириллыч. Три месяца, вырванные из жизни, проведённые в темноте, среди сырости и собственного дыхания.
Сценарий повторялся с пугающей точностью. А повторяют, как известно, только то, что уже однажды сработало. Это был его почерк — без лишнего шума, без суеты, холодно и методично. Я даже не сомневался: за всем этим стоит Кириллыч. А значит, казанский авторитет «Карат» сидит у него на крючке. Вопрос только в том, на каком именно — деньги, страх, семья или что-то ещё, куда глубже и грязнее. Но это уже задача на потом. Если будет это «потом».
Мысли перескочили на другое. Муха. Художник. Где они сейчас? Живы ли вообще? В груди неприятно кольнуло. Я надеялся, что их не тронули. Хотя надежда в таких делах — вещь почти декоративная.
Время растянулось в бесконечную резину. Я сидел, прислонившись к стене, слушал собственное дыхание и редкие удары сердца в висках. Часов шесть прошло или весь день — сказать было невозможно. Здесь не было времени, только ожидание.
А потом свет ударил внезапно, как выстрел. Я инстинктивно закрыл глаза рукой, зашипел и отвернулся. Даже сквозь веки он резал, будто кто-то включил прожектор прямо в лицо. Постепенно я приоткрыл глаза, давая им привыкнуть, и начал осматриваться.
Помещение оказалось похоже на контейнер. Узкое, вытянутое, с жёсткими стенами и глухим потолком. Только не металл — дерево. Плотное, грубо сбитое, как ящик для груза, который не жалко уронить.
Я провёл взглядом по углам и усмехнулся краем губ. Морской контейнер без моря. Ни качки, ни звуков, ни запаха соли. Значит, я под землёй. Бункер. Этим и объясняется вся эта абсолютная темнота, в которой даже свету не за что зацепиться.
Интересно, что дальше. Вода, еда — без этого долго не протянуть. Про остальное даже думать не хотелось. Или они решили сыграть в долгую — просто закрыть меня здесь и подождать, пока организм сам сдастся. Без лишней крови, без шума, без свидетелей.
Если цель — убрать меня, не касаясь руками, то схема выбрана почти идеально. Усыпить газом, лишить движения, запереть и оставить. Всё чисто, тихо и без следов. Почти профессионально.
Почти.
Я медленно выдохнул и провёл языком по пересохшим губам. Во рту стоял металлический привкус, словно я глотал ржавчину. Организм уже начинал напоминать, что время здесь работает против меня, а не на меня.
Я поднялся и снова прошёлся вдоль стен, на этот раз внимательнее, с холодной головой. Доски были подогнаны плотно, но не идеально — где-то чувствовались щели, едва заметные, больше на уровне ощущений, чем зрения. Я постучал костяшками пальцев — звук глухой, плотный. Снаружи, судя по всему, либо земля, либо ещё один слой конструкции.
Дверь выглядела единственным слабым местом. Я подошёл к ней, провёл ладонью по поверхности, нашёл ручку, попробовал провернуть — безрезультатно. Закрыто. С той стороны. Без сюрпризов.
Я упёрся лбом в дерево и на секунду прикрыл глаза. В голове уже начинала выстраиваться простая и неприятная картина: меня не просто изолировали — меня выключили из игры.
Я сжал зубы и резко ударил плечом в дверь. Дерево отозвалось глухим ударом, но не поддалось. Ещё раз. И ещё. Боль отозвалась в теле мгновенно, но злость оказалась сильнее. В какой-то момент я остановился, тяжело дыша, и усмехнулся.
Глупо. Если бы всё было так просто, меня бы не запирали.
Я отошёл и сел на пол, привалившись спиной к стене. Нужно было думать, а не ломиться, как в первый раз. Кириллыч не из тех, кто делает что-то вполсилы. Если он закрыл меня здесь, значит, уверен, что я не выберусь. А я не люблю, когда кто-то в чём-то уверен за мой счёт.
Взгляд снова упал на щель под дверью. Едва заметная, но она была. Я лёг на живот, приблизил лицо и стал всматриваться. Снаружи — ничего. Ни теней, ни движения.
Я задержал дыхание и прислушался. Сначала — тишина. Потом… где-то очень далеко, почти на грани восприятия, что-то глухо ударило. Металл? Дверь? Или просто эхо в голове?
Я замер. Через несколько секунд — снова. Такой же звук, только чуть отчётливее. Значит, я здесь не один. Или, по крайней мере, не в полном вакууме. Где-то рядом есть жизнь. Или работа. Или такие же, как я.
Я медленно поднялся, ощущая, как тело начинает наливаться тяжестью. Голова гудела, рана пульсировала, но сознание, наоборот, становилось яснее. Это всегда так — когда прижимает, лишнее отваливается, остаётся только суть.
— Ну что, Кириллыч… — тихо проговорил я, глядя на дверь. — Посмотрим, кто кого переждёт.
Я отошёл в угол, сел так, чтобы видеть и дверь, и всё помещение сразу. Экономить силы — первое правило. Второе — не паниковать. Паника здесь убивает быстрее, чем голод.
Время снова потянулось, но теперь я уже не просто ждал. Я слушал. Ловил каждый звук, каждое изменение воздуха. И где-то внутри, под усталостью и болью, медленно разгоралось знакомое чувство — холодное, цепкое, как сталь.
Меня заперли. Ошибка только в одном — оставили в живых.
«ТЫ ДЕБИЛ?»
— Ты дебил? Вот ответь мне честно — ты дебил? — голос Кириллыча рвал пространство, будто не по телефону шёл, а прямо из-за спины, с хрипом, срываясь на злую, почти животную ярость.
— Да что не так-то? — Ринат отодвинул трубку от уха, поморщился и бросил взгляд в сторону, словно надеялся, что крик стихнет сам собой. Но тот только усиливался, разгоняясь, как мотор на пределе.
Кириллыч не просто злился — его несло. В голосе не было пауз, не было сомнений, только давящая, вязкая агрессия, от которой становилось не по себе даже через динамик.
Рузиль, сидевший напротив, всё прекрасно слышал. Он не знал, кто именно на том конце, но понимал главное — так с Ринатом не разговаривают. Не при жизни. Не если не хотят потом объясняться. Его мощные плечи чуть напряглись, челюсть сжалась, а на лице появилась кривая, недовольная гримаса. Взгляд стал тяжёлым, оценивающим, как у человека, который уже мысленно прикидывает расстояние и последствия.
Ринат же держался. Внешне спокойно, даже с лёгкой раздражённой усталостью, но внутри уже начинало закипать. Он не любил, когда на него давят. Тем более так — в открытую, без тормозов, будто он мальчик на побегушках, а не человек, за которым стоят люди и слово.
— Я тебя спрашиваю, ты вообще думал, что делаешь? — Кириллыч резко понизил голос, но от этого он стал только тяжелее, как перед ударом. — Или тебе уже всё равно, кто там и как после тебя разгребать будет?
Ринат медленно провёл ладонью по лицу, собирая мысли в кулак. В комнате повисло напряжение — густое, ощутимое, как перед грозой. Даже воздух будто стал плотнее.
Рузиль чуть подался вперёд, не сводя взгляда с Рината. В его глазах читался немой вопрос, но вмешиваться он не спешил. Пока.
— Говори нормально, — наконец тихо, но жёстко ответил Ринат, возвращая трубку к уху. — Без крика. Тогда, может, и пойму, что тебя так разнесло.
На секунду повисла пауза. Короткая, но напряжённая, как натянутая струна. И в этой паузе стало ясно — дальше разговор пойдёт уже совсем на другом уровне.
— Ты зачем его посадил на привязь? У тебя был шанс закрыть вопрос тихо, без лишнего шума, без лишних глаз. Сменил бы газ — и Школьник уже был бы в земле, а все мои задачи решены. Но нет. Тебя зачем-то потянуло играть. Он тебе что, дорог стал? Я дал чёткий приказ — подставить или убрать. Где здесь было место для фантазии?
— Послушай меня внимательно, — голос «Карата» стал холодным, собранным, без лишних эмоций. — Во-первых, не разговаривай со мной так. Во-вторых, ты находишься за тысячи километров и не понимаешь, что происходит на месте. И в-третьих, решения здесь принимаю я.
И я сам решу, как мне действовать.
На другом конце повисла короткая пауза, в которой уже не было крика, но чувствовалось напряжение — плотное, как перед разрядом.
— Как скажешь, — наконец ответил Кириллыч, и в его голосе появилась сухая, неприятная ровность. — Задача у тебя есть. Мне не важно, каким способом ты её закроешь. Я больше не хочу слышать о Школьнике.
Связь оборвалась резко, без прощаний.
Кириллыч ещё некоторое время смотрел на телефон, будто тот мог что-то добавить к сказанному. Внутри медленно поднималось раздражение, смешанное с пониманием: всё пошло не так. Совсем не так, как он рассчитывал.
Он знал, с кем имеет дело. Школьник не был тем, кого можно просто оставить в коробке и забыть. Слишком живучий, слишком упрямый, слишком опасный, чтобы рассчитывать на случай.
Мысль пришла неожиданно, как вспышка. А что, если раскрыть «Карату» чуть больше? Намекнуть на то, что Школьник — не совсем обычный противник. Возможно, это заставит его действовать аккуратнее, убрать из головы лишнюю самоуверенность и, наконец, прислушаться.
Кириллыч медленно провёл языком по губам и едва заметно покачал головой.
Неееее.
Губы сами растянулись в тонкую, почти довольную улыбку. В этой игре лучше оставить всё как есть. Пусть «Карат» действует вслепую. Пусть считает, что контролирует ситуацию.
Если он справится — вопрос будет закрыт. А если нет…
Тогда Школьник сделает всё сам. Быстро, жёстко, без лишних разговоров. И вместе с «Каратом» посыплется всё его окружение.
И вот тогда на сцене появится другой человек. Тот, кто не ошибается. Тот, кто доводит начатое до конца.
Монах.
Кириллыч откинулся на спинку кресла, глядя в пустоту перед собой. Картина складывалась всё чётче, почти красиво в своей жестокости.
В любом исходе он оставался в плюсе.
А значит, можно было просто немного подождать.
«МОНАХ»
Выяснять, кто такой «Карат», долго не пришлось — это имя в этих краях знали слишком хорошо. Любой уважающий себя бизнесмен или барыга рано или поздно проходил через его руки: сделки, споры, делёж — всё шло с его ведома и под его молчаливым одобрением. Потоки денег текли ровно, без сбоев, и доля «на общее» отчислялась так же исправно, как часы. О том, что в город должны приехать несколько воров, знали единицы. Остальные чувствовали это кожей — напряжение в воздухе становилось гуще, как перед грозой.
Монах не тратил время на догадки. Он знал: они скоро будут здесь. Вопрос был только в том, где именно их искать и кто первым выйдет из тени. Найти штаб-квартиру «Карата» оказалось делом техники. Оставалось главное — ждать. Устроившись в неприметной машине, он растворился в окружающем фоне и стал частью улицы. За время, проведённое в Казани, он собрал всё, что было нужно: фотографии, привычки, маршруты. «Карат» и его верный телохранитель Рузиль по прозвищу «Амбал» должны были рано или поздно появиться. И тогда начнётся настоящая работа.
Ожидание не подвело. Спустя некоторое время к офису медленно подкатил массивный чёрный внедорожник. Дверь открылась, и наружу выбрался «Амбал» — тяжёлый, уверенный, словно кусок скалы, сорвавшийся с места. Он не оглядывался, не суетился, просто вошёл внутрь, как хозяин. Этого было достаточно. Цель появилась, и вместе с ней исчезла неопределённость. Монах поймал след — и теперь держал его, как хищник, не позволяя ни малейшей слабости.
Прошёл примерно час. Двери офиса снова открылись, и на улицу вышли уже двое — «Карат» и «Амбал». Они сели в машину, и почти сразу за ними двинулся ещё один автомобиль сопровождения. Монах тронулся следом, но держал дистанцию. Он работал чисто, без лишнего риска: где-то гасил фары перед поворотом, где-то, наоборот, добавлял в салон яркую деталь, чтобы изменить силуэт машины в зеркалах заднего вида. Он не лип к хвосту, не давил — просто держал их в поле зрения, словно невидимая тень, которая всегда рядом, но никогда не попадает в свет.
Город остался позади. Дорога потянулась через дачные посёлки, редкие деревни, пустые участки земли. Машины шли уверенно, не сбавляя темпа. В какой-то момент колонна свернула на узкую дорогу, больше похожую на забытую тропу. Монах выждал паузу и последовал за ними. Пыль легла, звук моторов растворился, и впереди показался старый пионерский лагерь. Вывеска покосилась, краска облупилась — место выглядело мёртвым, но слишком уж аккуратно для заброшенного.
Он не стал подъезжать вплотную. Свернул в сторону, оставил машину в тени деревьев и дальше пошёл пешком, взяв с собой рюкзак. Винтовку он не брал — она ждала своего часа в надёжном схроне. Сейчас ему хватало бинокля, хорошей оптики и проверенного пистолета с глушителем. У ворот он сразу заметил камеры. Работали они чётко, без слепых зон. Пришлось уйти в лес, раствориться между деревьями и двигаться дальше, осторожно, почти бесшумно.
Забор вокруг лагеря был высоким, крепким, явно не для вида. Монах обошёл территорию по кругу, выискивая точку, откуда можно было бы видеть всё, что происходит внутри. Подходящее место нашлось на возвышенности, но даже оттуда обзор оставался неполным. Пришлось подниматься выше. Он выбрал массивное дерево, забрался наверх и устроился так, чтобы ветви скрывали его силуэт. Отсюда лагерь лежал как на ладони.
Движение внутри не прекращалось. «Амбал» метался между постройками, отдавал короткие распоряжения, собирал людей в группы. Его фигуру невозможно было перепутать ни с кем — он выделялся даже среди своих. Через оптику всё было видно чётко: оружие, экипировка, напряжённые лица. Люди были готовы к бою, и это чувствовалось в каждом их движении. Они не просто ждали — они готовились.
Группа бойцов под руководством «Амбала» прошла к открытой площадке. Рядом стоял контейнеровоз с установленным краном — машина, способная сама грузить и выгружать тяжёлые конструкции. Чуть в стороне угадывался контур металлического контейнера, утопленного в землю почти полностью. С поверхности он был почти незаметен. Всё выглядело так, будто в нужный момент контейнер поднимут, погрузят и увезут, не оставив следов.
Картина складывалась слишком чётко. Это была не случайная находка и не склад. Это была ловушка. И предназначалась она явно не для кого-то случайного. Монах не спешил с выводами, но внутреннее чувство уже подсказывало ответ. В таких местах не готовят пустые конструкции. Здесь всё делается под конкретного человека.
Оставалось ждать. Он не сводил глаз с лагеря, не позволяя себе расслабиться ни на секунду. Время тянулось медленно. День сменился ночью, ночь — туманным предрассветным часом. Тело ныло от неподвижности, но разум оставался ясным. Чтобы не дать себе застыть, он разминался прямо на ветке — короткие упражнения, чёткие движения. Пара кусочков горького шоколада помогала держать концентрацию.
И только в середине дня ожидание было вознаграждено. На горизонте появились машины. Тяжёлые, бронированные, знакомые по ориентировкам. Они двигались уверенно, без суеты, как люди, которые знают, куда едут и зачем.
Монах сменил бинокль на антибликовую оптику и сосредоточился. Два чёрных внедорожника остановились у бывшего административного здания. Из них начали выходить люди. Многие были ему незнакомы, но это не имело значения. Одного он узнал сразу — Мухин. Лицо, профиль, манера держаться — всё было давно изучено. Когда-то именно через него проходила цепочка, приведшая Монаха к ликвидации «Костыля».
Затем его взгляд остановился на другом человеке. Он вышел чуть позже, спокойно, без лишних движений. Монах задержал на нём внимание дольше, чем на остальных. Перед ним стоял тот самый человек, о котором говорили слишком много, чтобы это было просто легендой. Фёдор. Школьник.
Он выглядел старше своих лет — лицо, на котором время оставило больше следов, чем должно было. Шрам на все лицо. Жёсткий взгляд, собранность в каждом движении, внутренняя усталость, спрятанная глубоко внутри. Жизнь прошлась по нему тяжело и без скидок, и это читалось сразу. Монах запоминал каждую деталь: осанку, жесты, ритм шага. Ему хватало одного взгляда, чтобы сохранить человека в памяти навсегда.
Мухин, в сопровождении «Карата» и вора в законе «Кипиша», неспешно прошёл в административное здание. Всё выглядело буднично, почти официально — как будто приехали обсудить контракт, а не делить живых людей на удобные куски. А вот Школьника вместе с седым мужиком повели в сторону коттеджей. Развели, как и положено — без лишнего шума и суеты.
Седого завели в ближайший домик, быстро и без церемоний. Школьника же «Амбал» лично сопроводил ко второму. Дверь открылась, пропустила внутрь и так же спокойно закрылась за спиной. Щёлкнул замок — коротко, почти вежливо.
Школьник оказался внутри один.
Монах уже лежал в позиции, наблюдая за коттеджем через оптику. Окно было как на ладони — чистый угол, без помех. Он терпеливо выжидал, не двигаясь, словно сам стал частью холодного воздуха вокруг. Через несколько секунд занавеска едва заметно дёрнулась, и в проёме мелькнуло лицо Школьника. Быстро, настороженно. Тот явно не расслаблялся — взгляд цепкий, движения резкие. Похоже, первым делом решил проверить окно.
Монах чуть сместил прицел, переводя внимание на входную дверь. Ручка. Вот сейчас всё станет ясно.
Если человек внутри чувствует подвох — он идёт к выходу. Это всегда так. Инстинкт сильнее любых договорённостей.
И вот — едва заметное движение.
Ручка дёрнулась.
Сначала один раз, будто на пробу. Потом ещё. Уже с усилием, с нарастающим напряжением. Дверь не поддалась. Металл остался глух и равнодушен к чужой воле. Ручка задвигалась чаще, нервнее — короткая вспышка борьбы, запертая в нескольких квадратных метрах.
И вдруг всё стихло.
Ни движения, ни тени.
Монах медленно выдохнул, не отрывая глаза от прицела.
— Чисто сработано… — пробормотал он себе под нос.
«Карат» сыграл грамотно. Развёл всех по отдельным клеткам, не дав ни малейшего шанса на координацию. Всё тихо, аккуратно, без лишней крови. Как будто не люди — фигуры на доске.
Но держать такого, как Школьник, просто запертым — это не про осторожность. Это про план.
Монах чуть прищурился, прокручивая в голове варианты. Слишком опасный зверь, чтобы оставлять его в сознании. Слишком непредсказуемый, чтобы пытаться разговаривать на равных.
Значит… Усыпить.
Он едва заметно кивнул сам себе, будто поставил точку.
— Конечно… — тихо произнёс он. — Всё проще, чем кажется. Газ.
Они заперли его в коттедже и пустили усыпляющий газ.
Монах медленно повёл стволом оптики в сторону, отрываясь от безмолвного коттеджа. Там не происходило ничего — тишина стояла такая, будто домик вымер. Ни движения, ни намёка на жизнь. Как будто внутри и не было человека вовсе. Зато жизнь кипела чуть дальше.
Его взгляд зацепился за контейнер, зарытый в землю по самую крышу. Металлическая коробка, ничем не примечательная, таких здесь было десятки. Но именно к контейнеру в земле вдруг быстро подбежал один из бойцов. Двигался он уверенно, без лишних жестов, как человек, выполняющий давно отработанное действие.
Он ловко вскарабкался наверх, стукнув ботинками по рёбрам жёсткости, и, не теряя ни секунды, откинул верхний люк.
Монах чуть подался вперёд, прижимаясь к окуляру. В оптике всё стало чётким, почти осязаемым.
Боец наклонился внутрь, и на мгновение в его руках мелькнули предметы — один за другим. Пара коробок армейского сухпайка. Бутыли с водой. И пластиковое ведро.
Короткий, будничный набор для человека, которому предстоит провести время взаперти.
Монах замер.
А потом едва заметно усмехнулся.
— Ну конечно… — выдохнул он.
Всё встало на свои места мгновенно, как будто кто-то щёлкнул выключателем в голове.
Школьник уже не в коттедже. Он в контейнере. Но как?..
Монах снова перевёл взгляд на домик, словно проверяя сам себя. Всё было так же тихо. За всё это время к нему никто не подходил. Ни одного движения, ни одной лишней тени.
Значит… Туннель.
Подземный ход, заранее подготовленный, выверенный до мелочей. Вход в коттедже, выход — где-то под контейнерной площадкой. Чисто, быстро, без шансов что-то заметить со стороны.
Монах тихо хмыкнул.
— А ты хорош, Карат…
Это уже был не просто план — это была постановка. С декорациями, с паузами, с правильными акцентами.
Он быстро прокрутил ситуацию в голове. Значит, что имеем.
Школьника аккуратно завели в ловушку. Дали понять, что он заперт. Включили газ — чтобы не сопротивлялся, не ломал схему. И пока тот терял сознание, его уже уводили вниз, под землю, в заранее подготовленный коридор. А дальше — контейнер. Закрытый, неприметный, готовый к отправке. Куда? Вот это уже вопрос. Пока — неизвестно.
Но самое интересное даже не это.
Монах чуть прищурился, наблюдая, как боец захлопывает люк и быстро подходит к машине.
Самое интересное начнётся позже. Через час. Может, через два. Когда Мухин поймёт, что Школьник исчез. Вот тогда начнётся настоящее представление.
Как Карат будет выкручиваться? Какие лица наденут все эти люди? Кто будет первым «искать», кто — «переживать», а кто — тихо отводить взгляд?
Спектакль.
Грязный, но отрепетированный. Сначала они вывезут контейнер. Спокойно, без суеты. А потом начнётся шоу — поиски, догадки, разговоры вполголоса.
«Куда он делся?..» «Может, сам ушёл?..» «Надо проверить территорию…»
Монах даже скривился от этой мысли.
— Артисты… — пробормотал он.
Он уже хотел было вернуть взгляд к коттеджу, но не успел. Глухо заурчал двигатель.
На площадке плавно начал свою работу кран-манипулятор. Медленно, почти бесшумно он опустился механизм к контейнеру, как хищник, который точно знает, что добыча никуда не денется.
Стрела поднялась. Крюк лёг на крепления. Металл тихо скрипнул. Контейнер оторвался от земли.
Монах внимательно следил за каждым движением. Всё происходило аккуратно, без спешки, но с той уверенностью, которая выдаёт заранее отрепетированную операцию.
Контейнер подняли, перенесли и мягко опустили на платформу грузовика.
Фиксация. Пара быстрых движений. И всё готово к отправке.
Грузовик тронулся почти сразу, не давая лишнего времени на раздумья. Он пошёл не к основным воротам, а в сторону, по узкой дороге, скрытой от лишних глаз.
Окольный путь. Ну разумеется.
Монах проводил его взглядом до тех пор, пока машина не приблизилась к другим воротам лагеря. Те уже были открыты — заранее, без лишней возни. Ещё несколько секунд и контейнер исчез за пределами территории.
Тишина снова накрыла площадку, будто ничего и не происходило.
Монах ещё пару мгновений сидел неподвижно, затем медленно оторвался от оптики.
— Ну что ж… поехали, — тихо сказал он сам себе.
Он аккуратно спустился с дерева, двигаясь быстро, но без лишнего шума. Земля под ногами пружинила, ветки едва слышно трещали, но он уже не скрывался так тщательно — время наблюдения закончилось, началась работа.
Он быстрым шагом направился к своему автомобилю. Дорога отсюда была всего одна.
