Полная версия
Я невольно усмехнулся. Интересно, чем сейчас кормят тех, кто на передовой? В армии я не был, и подобные вещи видел впервые.
Пробежав глазами по содержимому, я даже удивился. Этого набора мне бы хватило на несколько дней, а тут — суточная норма. Галеты, джемы, мясные консервы, каши, чай, кофе. Пакеты сахара и сухих сливок. Но особенно зацепили сухое топливо и охотничьи спички, которые, как было указано, горят даже в воде. Там же лежал порошок для обеззараживания — засыпал в кружку, и можно пить хоть из лужи.
Только вот одну вещь мои «заботливые» похитители не учли. Крышки консервов открывались кольцом, и после вскрытия превращались в тонкие, но острые металлические лепестки. Если их немного выправить, заточить край — получалось вполне приличное оружие ближнего боя. Ладонь крышку скрывает и бьёт уверенно.
Я поел плотно, не торопясь, будто впереди был обычный день, а не неизвестность. Потом ногой выпрямил крышки, убрал их, распределил по карманам порошок, сухое топливо и спички. Что ждёт дальше — я не знал, но внутри что-то упрямо твердило: бери всё, что может пригодиться.
Спустя какое-то время движение стало гаснуть. Машина начала тормозить, затем остановилась. И вдруг всё пошло не так. Контейнер резко рванул вверх, и я вместе с ним оказался в воздухе. В этот момент внутри всё сжалось до предела.
Мысль была простой и холодной: конец.
Я уже представлял, как меня сбрасывают с высоты, как железный ящик летит вниз, и вместе с ним обрывается всё остальное. Или утопят где-нибудь, отправят на дно вместе с этим железным гробом.
Только одно не сходилось — зачем кормить? Чтобы напоследок сыграть в человечность?
Полёт тянулся бесконечно. Час, два, может, три — время потеряло смысл. Контейнер иногда покачивало, но в целом его вели уверенно, без лишней суеты. И вдруг снизу пришёл мягкий, почти аккуратный толчок — меня поставили на землю.
Я замер, прислушиваясь. Вертолёт ещё некоторое время шумел где-то рядом, затем звук начал уходить, растворяясь в пустоте, пока совсем не исчез.
И снова — тишина.
Никто не спешил открывать контейнер. Никто не спешил за мной.
Мысли начали снова разгоняться, одна хуже другой. Глухой лес, пустота, забытый груз. Медленная смерть внутри железной коробки, которая по размерам больше похожа на роскошный гроб — в нём можно стоять, ходить, ждать.
Кричать я не стал. Звать кого-то — тоже. Это только выдаст меня раньше времени.
Я опустился на пол и замер, заставляя себя дышать ровно.
Прошло время, и вдруг где-то снаружи прорезался звук двигателя. Чёткий, уверенный. Затем хлопнули двери.
И вместе с этим внутри, сквозь холод и напряжение, впервые за всё время шевельнулась тонкая, почти невесомая надежда на жизнь.
Боковая дверь контейнера с резким скрежетом распахнулась, впуская внутрь ослепительный свет и холодный воздух.
— Эй ты, животное, быстро к двери, — прозвучал грубый мужской голос, без намёка на эмоции, как будто он отдавал команду не человеку, а зверю.
Я не стал проверять его терпение. В таких ситуациях лишние движения и слова стоят дороже всего. Поднявшись, я медленно подошёл к проёму, чувствуя, как свет режет глаза. Пришлось прищуриться — после темноты контейнера солнце било прямо в лицо, лишая всех ориентиров.
Я так и не успел толком разглядеть, кто стоит снаружи.
В следующий момент я почувствовал короткий, почти безболезненный укол в левое плечо. Рефлекторно повернул голову и увидел, как в плече торчит маленький шприц.
Мысль мелькнула мгновенно, но додумать её я уже не успел.
Мир поплыл. Контуры начали расплываться, звук будто ушёл под воду. Тело стало чужим, тяжёлым, непослушным. Я попытался удержаться на ногах, но равновесие предательски исчезло.
Темнота накрыла быстро и плотно, без остатка.
Очнулся я в каком-то вагончике, на раскладушке. На окнах мутные стекла и решетки, дверь заперта снаружи на навесной замок. Его было видно, если чуть надавить на дверь.
Меня продержали взаперти почти двое суток. Время теряло форму, растекалось между короткими провалами в сон и редкими моментами бодрствования. Я не знал, где нахожусь, зачем меня держат и чего ждут. Свет в вагончик пробивался с трудом, будто и сам не хотел сюда заходить.
Я пытался говорить с охраной. Сначала спокойно, потом жёстче, потом просто из упрямства. Ответа не было. Люди снаружи существовали как тени — шаги, скрип двери, редкие силуэты за мутным стеклом. Ни слова. Будто им дали чёткую команду: молчать.
За это время сюда, судя по звукам, подтянулись другие. Двигатели, голоса, суета. Кто-то приезжал, кто-то разгружался. В какой-то момент стало ясно — это не случайное место и не временная точка. Здесь для чего-то собирались люди. Может это какое-то лобное место, где меня прилюдно казнят? Очень много было вопросов, но никто не мог на них дать ответ.
Когда прошла ещё одна ночь и серое утро медленно вползло внутрь, дверь распахнулась. На пороге стояли двое. Они не подходили близко, держали дистанцию, как будто я мог броситься на них в любой момент.
— Выходи, — коротко приказал один.
Я вышел без лишних движений.
Меня провели по сырой земле и вывели на середину широкой поляны. Там остановили и отошли, оставив одного. Пространство вокруг дышало холодом и тишиной. Лес стоял стеной, плотной, неприветливый.
Через несколько минут к поляне начали подводить людей. Сначала одного, потом ещё и ещё. Вид у большинства был тяжёлый — грязная одежда, потухшие лица, взгляд, в котором давно не осталось лишних вопросов. Несколько человек выглядели так, будто их выдернули прямо с улицы.
Среди них я заметил девушек. Молодых. Не из тех, кто привык к такой жизни. Если их привести в порядок, причесать, дать нормальную одежду — они могли бы выглядеть совсем иначе. Но сейчас они стояли рядом с остальными, такие же потерянные, такие же чужие в этом месте.
Нас попросили встать плотнее друг к другу.
И почти сразу к поляне начали подъезжать квадроциклы, лёгкие мотоциклы, техника, на которой удобно двигаться по лесу. Они появлялись один за другим, выстраиваясь по краю поляны. Двигатели рычали, воздух наполнялся запахом топлива и разогретого металла.
Я внимательно смотрел на них. И чем дольше смотрел, тем яснее становилось.
Каждый из прибывших был вооружён. Не просто оружие — полноценная экипировка, продуманная, собранная не наспех. Они чувствовали себя уверенно. Спокойно. Как люди, которые приехали делать привычную работу.
И тогда всё встало на свои места.
Они — охотники. А мы — дичь.
Я медленно переводил взгляд с одного лица на другое, пытаясь зацепиться хоть за что-то знакомое. Но эти люди были мне чужими. До тех пор, пока взгляд не остановился на одном из квадроциклов.
Там сидел человек в шлеме с тёмным стеклом, полностью скрывающим лицо. Но рядом с ним стоял тот, кого невозможно было перепутать. Невысокий, плотный, сбитый до предела, с такой фактурой, которую не спрячешь ни за какой экипировкой.
Телохранитель Карата, который меня и проводил в тот коттедж.
А значит, и человек на квадроцикле, сам Карат.
Я смотрел на него несколько секунд.
— Ну что, Карат… надеюсь, за это тебя воры на ножи поставят, — сказал я спокойно, без крика.
Ответа не последовало. Я сплюнул в эго сторону, что с моей стороны означало полное его призрение.
Вместо этого вперёд вышел другой человек — в полной экипировке, с дробовиком в руках. Его голос прозвучал чётко, без лишних интонаций:
— Я не буду рассказывать вам сказки. Вы здесь не случайно. Перед вами один путь.
Он кивнул в сторону леса за нашими спинами.
— Там заповедник. Сотни километров. У вас есть час. Ровно час форы. Потом мы пойдём за вами. Кого найдём — тот не уйдёт. Кого не найдем — значит тому повезло.
Он сделал паузу и громко крикнул:
— Время пошло.
Секунда тишины — и всё сорвалось.
Люди рванули в сторону леса. Кто-то сразу, кто-то с задержкой. Одна из девушек споткнулась и упала, но быстро поднялась и побежала дальше, не оглядываясь.
Я остался на месте ещё на мгновение. Посмотрел в сторону Карата и коротким жестом провел своей ладонью себе по горлу, показывая, что этот разговор ещё не закончен и что ему конец.
А потом развернулся и побежал. Побежал быстро и без остановок.
«ФУРА»
Фуру никто не звал по имени. Оно осталось в той жизни, где существовали просторные дома, дорогие машины у ворот и отец, привыкший решать любые вопросы деньгами. Она выросла в полной и благополучной семье, где у неё было всё — образование, возможности, безопасность. Только вот сама она выбрала совсем другое. Пока её ровесницы примеряли украшения и строили планы на светскую жизнь, она разбирала оружие на скорость, изучала баллистику и ловила себя на странном, почти болезненном ощущении — без металла в руках ей становилось пусто. Будущее, которое для неё рисовали, она отвергла без колебаний. У неё не осталось ничего лишнего — только прицел.
В пионерском лагере, где Амбал устроил свою базу, она появлялась редко и почти бесшумно, словно тень, скользящая вдоль стен. Её присутствие ощущалось кожей, хотя увидеть её удавалось не каждому. Мужики поначалу пытались сблизиться: кто с глуповатой ухмылкой, кто с показной бравадой, кто с уверенностью, что любую можно продавить. Итог всегда был одинаковый — ломались они. После пары холодных, как стекло, взглядов и одного наглядного урока, когда пуля прошла в сантиметре от чужого уха, оставив после себя звенящую тишину, к ней перестали подходить вовсе.
Её единственной привязанностью оставалась винтовка — тяжёлая, чёрная, идеально выверенная до последнего грамма. Она чувствовала её так, как другие чувствуют дыхание близкого человека, и доверяла ей больше, чем самой себе.
Первый заказ она запомнила не из-за денег. Его она помнила из-за дрожи в руках.
Набережные Челны встретили её сыростью, липкой серой дымкой и напряжением, которое будто висело в воздухе. Объект — местный авторитет — жил нагло и уверенно, словно считал себя неприкасаемым. Охрана была скорее привычкой, чем необходимостью. Таких убирают быстро, без лишнего шума, чтобы остальные сделали выводы.
Она заняла позицию в недостроенном доме напротив. Всё складывалось идеально: дистанция выверена, ветер почти отсутствует, цель открыта и доступна. Любая учебная задача выглядела бы сложнее.
И всё же её руки дрожали.
Не от холода, не от усталости — от понимания, что после этого выстрела назад дороги уже не будет. Это не тренировка и не стрельбище. Это точка, после которой человек перестаёт быть тем, кем был.
Она медленно выдохнула, затем ещё раз, заставляя дыхание лечь в ритм. Палец мягко коснулся спуска, без рывка, без лишнего напряжения.
Выстрел прозвучал коротко и сухо, словно кто-то выключил свет. Авторитет не успел ни понять, ни испугаться — его просто не стало. Он осел, как тело без опоры, будто в нём выключили саму жизнь.
Фура осталась лежать неподвижно. Секунды растянулись, стали густыми и тяжёлыми. Мир вокруг будто остановился, давая ей осознать сделанное.
Затем включилась привычная холодная логика. Винтовка быстро и точно разобрана, части разложены и упакованы. Что-то отправилось в мешок, что-то — в тёмную глубину шахты. Гильза осталась на месте, как и положено. Соль и табак рассыпались тонкой линией, стирая возможные следы. Ни отпечатков, ни шансов зацепиться за неё.
Когда она покинула позицию, город уже жил своей жизнью, как будто ничего не произошло.
Только не она.
Первые ночи были тяжёлыми. Её трясло, мысли не давали уснуть, и каждый звук за дверью казался предвестником конца. Она ждала, что за ней придут, что всё закончится быстро и без разговоров.
Но никто не пришёл.
Прошёл месяц, затем год, затем ещё один. Страх постепенно потерял остроту, превратился в привычный фон, а затем исчез вовсе. Вместо него пришёл холод — ровный, надёжный, лишённый сомнений. Руки больше не дрожали, сердце не сбивалось с ритма. Осталась только работа.
К тому моменту, когда «Амбал» вызвал её, за её спиной уже было несколько точно выполненных заказов. Каждое дело — аккуратное, чистое, без следов и лишних вопросов.
Он встретил её в своей привычной манере — развалившись, будто владел всем, что происходило вокруг.
Он заговорил спокойно, без лишних вступлений, обозначив, что работа будет непростой. Она не перебивала, не задавала лишних вопросов, просто слушала.
Когда он назвал сумму, она едва заметно изменилась в лице. Это было не удивление в привычном смысле — скорее мгновенная оценка масштаба задачи.
Она спросила коротко и по делу.
«Амбал» протянул папку, подчеркнув, что речь идёт не о рядовой цели.
Фура открыла её сразу. С фотографий на неё смотрел человек, у которого было слишком много лиц. Сначала уверенный, тяжёлый, с властью в глазах, затем — другой, почти иссушенный, острый, будто прошедший через что-то, что ломает людей.
Матвей Кириллыч — человек, который должен был остаться в прошлом, но почему-то вернулся.
«Амбал» спокойно пояснил, что объект находится в Хабаровске, под постоянной охраной, почти не покидает убежище и действует осторожно, как тот, кто уже однажды пережил смерть.
Фура листала материалы, отмечая детали: маршруты, схемы, лица охраны, возможные слабые места. Задача выглядела сложной, требующей терпения и точности.
И именно поэтому она вызывала интерес.
Она закрыла папку и задала единственный вопрос, который имел значение.
— Когда?
— Вчера, — сказал: «Амбал» и впервые позволил себе лёгкую усмешку, словно получил подтверждение своих ожиданий.
Фура не ответила. Её мысли уже были далеко — там, где есть только точка, расстояние и дыхание.
Где-то глубоко внутри, едва заметно, вновь шевельнулась та самая первая дрожь.
Но теперь она была не слабостью, а инструментом.
До Хабаровска Фура добралась без лишнего шума и ненужных остановок. Маршрут был выстроен так, чтобы не оставлять следов: смена билетов, пересадки, короткие паузы в безликих местах, где никто никого не запоминает. Она двигалась спокойно, почти лениво, но за этой внешней простотой скрывалась привычная точность. Каждый шаг был просчитан заранее, каждая деталь — проверена. Город встретил её холодным ветром и тяжёлым небом, словно заранее предупреждал, что здесь всё будет сложнее, чем кажется.
Человек «Амбала» нашёлся быстро. Никаких лишних разговоров, никаких взглядов дольше положенного. Короткая встреча, обмен фразами, в которых было больше проверок, чем смысла, и точка. Он отвёл её к схрону — старому, неприметному месту, которое выглядело так, будто там давно уже ничего не осталось. Но внутри всё было как надо.
Винтовка лежала аккуратно, разобранная, завернутая, готовая к работе. Фура проверила её молча, с той внимательностью, которая заменяла ей любые эмоции. Пальцы двигались уверенно, собирая механизм в единое целое, словно она возвращала к жизни что-то давно знакомое. Металл лёг в руки правильно — без люфта, без сюрпризов. Всё было чисто.
Она забрала оружие и сразу ушла, не задерживаясь ни на секунду. Уже через несколько кварталов начала проверку — меняла темп, делала лишние повороты, использовала отражения витрин и стекол, ловила движения за спиной. Всё выглядело спокойно. Город жил своей жизнью, и никто, казалось, не обращал на неё внимания. Фура не заметила ничего лишнего.
И в этом была её единственная ошибка.
Потому что ни она, ни «Амбал» не учли одного — цепочка с оружием уже давно находилась под контролем бригады Мухина. Все подобные точки, все проверенные люди, все старые схемы — всё это постепенно переходило под чужое наблюдение. Тихо, без лишнего шума, но уверенно.
Человек, которого «Амбал» считал своим, на самом деле уже работал под другим контролем. И когда в схрон закладывали винтовку, в сумке появился крошечный передатчик — незаметный, аккуратно спрятанный, он не мешал, не звенел, не выдавал себя ничем. Он просто делал свою работу.
Теперь её маршрут был известен.
О том, что в Хабаровск прибыл киллер и для него заранее подготовлено оружие, знали уже не двое и даже не трое. Информация начала расползаться, как трещина по стеклу. Сначала осторожно, затем быстрее. А дальше всё пошло по старому правилу — если знают несколько, значит, скоро узнают все, кому это нужно. «Что знают двое, то знает и свинья».
Неизвестным оставалось только одно — цель.
И это многих напрягало.
Люди Мухина начали работать быстрее, внимательнее, проверяя связи, маршруты, старые контакты. Кто-то нервничал, кто-то делал вид, что всё под контролем, но общее напряжение ощущалось почти физически.
Информация дошла и до Кириллыча.
Он выслушал её спокойно, без лишней реакции. Для него всё выглядело просто: Школьник и Мухин сейчас были заняты своими делами у «Карата», а других серьёзных игроков, способных рискнуть, он не видел. Карат не стал бы лезть в открытую игру, тем более ставя под удар то, что для него действительно важно. Семья.
Значит, либо это шум без смысла, либо кто-то решил поиграть в опасные игры.
Кириллыч отмахнулся от этой мысли почти сразу. У него были дела поважнее. На горизонте появлялись новые возможности, такие, от которых сложно отказаться. Деньги, влияние, контроль — всё это манило сильнее любых слухов. Азарт подогревал кровь, заставляя двигаться быстрее и шире.
Он не видел угрозы.
И именно это делало ситуацию ещё опаснее.
А в это время Фура уже заняла временное укрытие и готовилась к работе. Она снова проверила винтовку, настроила оптику, разобрала возможные точки. Её движения были точными, лишёнными суеты. Всё шло по плану.
Только вот план этот уже перестал быть только её.
Где-то далеко от неё на экране тихо мигала точка, показывая её местоположение. Маленькая, почти незаметная, но достаточно важная, чтобы за ней внимательно следили.
Фура об этом не знала.
И продолжала работать так, будто всё ещё контролирует ситуацию.
«МУХА»
Когда вечером Школьник не появился на ужине, это не вызвало ни тревоги, ни даже тени подозрения. Здесь каждый жил в своём ритме, и Фёдор никогда не был тем, кто подстраивается под чужой распорядок.
Художник, лениво ковыряя вилкой в тарелке, только хмыкнул: света в коттедже нет — значит, лёг раньше всех, вырубился, как после хорошей драки. Такое с ним бывало. Никто не удивился. Даже не переглянулись.
Для приличия, больше из привычки соблюдать порядок, чем из настоящей заботы, отправили одного из бойцов. Тот дошёл до коттеджа, постучал — сначала аккуратно, потом уже с нажимом. Дверь осталась глухой, как бетон. Ни шагов, ни скрипа, ни привычного ответа изнутри. Боец постоял ещё пару секунд, прислушался — тишина. Воздух вокруг был мёртвый, неподвижный, будто дом выдохся и больше не дышал.
Он вернулся обратно, пожал плечами: спит. На этом тему закрыли.
Ночь прошла спокойно. Слишком спокойно — как потом скажет Муха, уже сквозь зубы, вспоминая эту вязкую тишину, в которой ничего не происходило и именно поэтому всё пошло не так.
А вот утро всё испортило.
Когда Фёдор не появился на завтраке, это уже выбивалось из его привычек. Он мог пропустить ужин, мог исчезнуть на ночь, но завтрак он не пропускал никогда. Это было как внутренняя дисциплина — встать, поесть, держать себя в строю.
И вот тогда Муха первым поднял голову. Медленно, без слов, но в глазах уже появилось то самое — нехорошее, холодное.
Кипиш среагировал быстрее. Он даже не сел за стол — ходил вокруг, будто зверь, которому перебили запах добычи чужим, резким одеколоном.
— Где он?
Вопрос был риторический, но звучал так, словно ответ уже должен был лежать на поверхности.
Через минуту никто не ел. Решение приняли быстро — вскрыть коттедж. Без стука и лишних движений. Дверь выбили с первого удара, и звук треснувшего замка будто разрезал утро надвое.
Внутри оказалось пусто.
Не просто никого — пусто так, что это давило на виски. Кровать не тронута, воздух застоявшийся, вещи на своих местах. Ни следов борьбы, ни намёка на сборы. Ни единого движения жизни. Как будто человек вошёл… и исчез.
Карат тихо выдохнул, но в голосе уже не было привычной уверенности. Никто ничего не понимал. Ни он, ни его люди. Ситуация выглядела так, будто кто-то аккуратно вырезал кусок реальности и зашил края так, что даже шва не видно.
Пошли к камерам.
В комнате наблюдения стало тесно и душно. Экран за экраном, перемотка, стоп, снова перемотка. Напряжение нарастало с каждой секундой.
Вот Фёдор заходит в коттедж. Спокойно, без спешки. Один.
Дальше — пустота. Ни выхода. Ни движения внутри. Ни одной тени.
— Ещё раз, — процедил Муха.
Перемотали снова. Та же картина. Человек зашёл — и пропал.
«Карат» сорвался окончательно. Его голос разорвал комнату, как удар по металлу. Слова сливались в сплошной поток злости. «Амбал» стоял рядом, бледный, напряжённый, и ловил каждый взгляд босса, как удар.
Потом досталось охране.
На воротах двоих просто смяли. Быстро, жёстко, без лишних разговоров. «Амбал» работал коротко и точно, будто пытался выбить из них ответы, которых у тех не было.
Где он? Кто заходил? Кто выходил? Ответ был один — никто. И это злило ещё сильнее.
Собрали группу. Быстро, чётко, без лишних слов. Люди Карата, люди Кипиша — всех подняли. Лес вокруг базы прочёсывали, как после побега особо опасного преступника. Каждую тропу, каждую канаву, каждую яму. Следов не было. Ни сломанных веток. Ни отпечатков. Ни крови.
Вообще ничего.
Даже собаки, которых притащили ближе к обеду, вели себя странно — брали след у входа в коттедж и теряли его в двух метрах от двери, будто дальше начинался воздух без запаха.
К вечеру стало ясно — это уже не поиск. Это попытка зацепиться хоть за что-то, чтобы не сойти с ума.
Школьник не сбежал. Его не вывели. Он не оставил ни единого следа. Он просто исчез.
И хуже всего было то, что каждый это понимал. Такого не может быть. А значит, произошло именно то, что никто объяснить не мог. Идеальное исчезновение.
Но идеальное — это когда никто не начинает задавать вопросы. А здесь вопросы уже пошли. Медленно, тяжело, и всё чаще — в сторону принимающей стороны.
Муха вышел из коттеджа последним. Не торопясь. Закрыл за собой дверь, хотя смысла в этом уже не было, и оглядел двор.
— Всех сюда, — негромко сказал «Карат».
Никто не переспросил и не стал спрашивать за чем.
Через пару минут двор стал плотным. Бойцы, обслуга, водители — все, кто был на территории. Даже те, кто обычно держался в тени, теперь стояли на виду.
Кипиш встал справа от Мухи. Художник — чуть в стороне, но именно он смотрел внимательнее всех. Муха медленно прошёлся взглядом по людям. «Карат» заговорил спокойно, но от этого становилось только тяжелее. Человек исчез. Не ушёл. Не уехал. Исчез. Никто не шевельнулся.
Значит, либо он стал фокусником… либо ему помогли.
Тишина легла сверху, как груз.
«Кипиш» выдохнул. «Амбал» сказал, что поднимет камеры с архивом, по минутам. Муха кивнул и только добавил, чтобы смотрели внимательно. Не как в прошлый раз.
«Амбал» сжал челюсть от злости, но промолчал.
Художник шагнул вперёд. Спросил, кто последний видел их человека? Один из бойцов поднял руку и сказал, что видел его днём — тот шёл в коттедж. Не один. Его сопровождал Рузиль. Довёл до двери и ушёл.
Никто больше не подходил. Никто не звал.
Художник кивнул. Слишком спокойно. И сказал, что всё было сделано тихо. Значит, либо Школьник сам открыл… либо его ждали внутри.
«Карат» резко отреагировал, но в его голосе уже чувствовалась не злость, а тревога. Вопрос про закрытую изнутри дверь завис в воздухе. И вот тогда стало по-настоящему тяжело.
Художник заговорил про ключи. Про дубли.
«Амбал» сказал, что ключи были у него и у техников, которые ставили замки. Техников позвали.
Но их не оказалось. Пауза растянулась, как веревка перед обрывом.
Муха коротко хмыкнул и сказал, что, конечно, их тут нет и быть не может.
Художник спокойно отметил, что всё слишком аккуратно. Слишком чисто. Это не случайность — это подготовленная операция. И тревога Школьника, о которой он говорил ещё по дороге через Казань, теперь звучала совсем иначе.
Кипиш провёл рукой по лицу, словно пытался стряхнуть с себя липкое ощущение происходящего.
Он начал говорить, но Муха его перебил. Сказал, что уже всё понял. И посмотрел сначала на людей «Карата», а потом и на самого «Карата». Уже не как на своего. Как на человека, который заманил их в ловушку. Как только Муха хотел предъявить это Карату, у него зазвонил телефон. Резко, глухо, как выстрел в тишине.
Никто не дёрнулся, но все услышали. Муха посмотрел на экран. Звонил его человек из Хабаровска — тот самый, которого он оставил на хозяйстве. Он отошёл подальше в сторону, но так, чтобы видеть всех.
