Полная версия
Он прокрутил свою жизнь, словно старую плёнку. Казань, первые драки, первая кровь, первые деньги. Друзья, которые исчезли, враги, которых уже не было. Решения, принятые на холодную голову. И одно — принятое на эмоциях. Самое главное.
Он думал, что контролирует всё. Что сильнее обстоятельств. Что может играть по своим правилам. Но правда оказалась проще и жестче: каждый шаг, сделанный ради власти, постепенно лишал его свободы.
Ринат усмехнулся, но улыбка вышла пустой.
— Ошибок, значит…
Он медленно провёл рукой по лицу, словно стирал с него усталость. В его мире за ошибки платили не деньгами и не временем. За них платили близкими.
Где-то далеко, у тёплого моря, его дочь, возможно, в этот момент тоже учила стихи. Может быть, даже те же самые. Он представил, как она запинается на длинных словах, как жена поправляет её, как они смеются.
И от этой мысли стало ещё тяжелее.
Он понимал, что дорога впереди будет короткой и опасной. Но назад пути уже не существовало. Потому что в его жизни было действительно мало дорог. И слишком много ошибок.
«НАШЕ ВРЕМЯ»
Телефон звонил долго, настойчиво, будто знал, что на том конце не хотят брать трубку. Ринат смотрел на экран и чувствовал, как внутри медленно поднимается тяжёлая тревога. Он знал, кто звонит. И знал, что этот разговор ничего хорошего не принесёт. Ответил не потому, что хотел, а потому что выбора не было. На линии был Кириллыч — человек, которого Ринат ненавидел глубоко, почти физически, до ломоты в висках.
Голос Кириллыча звучал спокойно и ровно. Без нажима, без угроз — именно так, как умеют говорить люди, которым не нужно повышать тон, чтобы их услышали. Он коротко изложил задачу: подставить Школьника любым способом. Сыграть двойную роль. Сделать шаг, после которого дороги назад уже не останется. Организовать всё так, чтобы Школьник сначала потерял опору, затем — репутацию, а если получится, то и жизнь.
У Рината пересохло во рту. Он побледнел, опёрся ладонью о стол, будто пол под ним начал уходить. Он просил, объяснял, почти умолял. Говорил, что в Казань едут серьёзные люди, что они рассчитывают на него, доверяют ему. Голос предательски срывался, слова путались, дыхание стало частым, и он вдруг поймал себя на том, что начинает заикаться, как мальчишка на экзамене. Он не хотел становиться предателем. Не хотел пачкать своё имя окончательно.
На том конце линии повисло долгое молчание. А потом голос стал ещё мягче.
Кириллыч напомнил о вилле на Средиземном море. О доме, где все эти годы жили жена и дочь Рината. Там было всё: охрана, дорогие машины, русскоязычная школа, солнце, чистый воздух и безопасность. Они ни в чём не нуждались. Кроме одного — свободы. Они жили в золотой клетке, двери которой открывались только по команде.
Если поручение не будет выполнено, всё закончится в тот же день. Без лишнего шума. Без предупреждений.
Ринат закрыл глаза. Его просьбы теперь звучали глухо и бессмысленно, словно слова человека, который уже слышит приговор.
Кириллыч говорил без злобы. Почти участливо. Как врач, сообщающий пациенту о неизлечимом диагнозе. Он напомнил, что именно Ринат сам когда-то дал ему этот рычаг. Нарушил негласный закон, позволил себе семью, близких, слабость. А в их мире слабость — это не человеческое качество, а точка прицела.
Связь оборвалась.
Ринат ещё долго сидел неподвижно, глядя в стену. Он отчётливо понял: прежняя жизнь закончилась. Осталась только обязанность и страх за тех, кого он любил. Где-то далеко, у тёплого моря, его дочь, не подозревая ни о чём, писала школьное сочинение о будущем. О планах, о мечтах. И это будущее теперь зависело не от её старания, а от решения отца.
А у отца выбора не было. Классическая вилка. Не выполнишь приказ — жену и дочь убьют. Выполнишь — сам окажешься под ножами. Эти люди не простят предательства. Они едут к нему, доверяя, а он должен будет встретить их и провести туда, где их уже ждёт чужая воля.
«Лучше самому в петлю, чем так», — мелькнула мысль. Но она тут же погасла. О каком честном имени можно говорить, если ты уже зависишь от другого человека? Для авторитета это хуже смерти. Если воры узнают, что у него есть уязвимость, спрос будет жёсткий и закономерный. Нарушил закон — отвечай. Позволил найти слабое место — расплачивайся.
— Рузиль, зайди ко мне, — негромко произнёс Ринат.
Через несколько минут в кабинет вошёл невысокий мужчина лет сорока. Плечи широкие, шея мощная, мышцы проступают даже через плотный свитер. Он двигался спокойно, но в каждом шаге чувствовалась тяжесть и сила.
Ринат мельком посмотрел на него и, стараясь придать голосу привычную ироничность, спросил:
— Слушай, тебе не кажется, что человеческое тело всё-таки имеет предел? Ты футболку сам надеть можешь или уже нужен ассистент?
Рузиль прищурился.
— Мы это обсуждали. Это моё тело и моё здоровье. Если нужен худой помощник — скажи, подберу.
— Да не кипятись. Шучу. Ты меня полностью устраиваешь. И, кстати, не похож на тех, у кого в голове вместо мыслей спортивное питание.
Рузиль лишь усмехнулся. Он давно привык к подколам. Ринат не знал, сколько лет тот выстраивал себя — по кирпичику, по тренировке, по надрыву. Сколько железа было поднято, сколько раз он падал под штангой и вставал снова. Он был не просто любителем зала, а мастером спорта международного класса по пауэрлифтингу, двукратным чемпионом мира, многократным чемпионом страны. За внешней массивностью скрывались дисциплина и холодный расчёт.
— Всё готово к встрече гостей? — спросил Ринат, возвращаясь к делу.
— Особняк готов. Охрана усилена на подъездах и внутри. Персонал на местах: повара, официанты, уборщицы, банщик. Ждут сигнала. Элитные шлюхи тоже наготове, не работают, ждут команды.
— Машина сопровождения?
— На позиции. Встретим и доведём без лишнего шума. Я отвечаю за всё.
Ринат кивнул, но напряжение не уходило.
— Ты понимаешь, кто к нам едет? Кипиш, Муха и Школьник. О их турне сейчас говорит вся страна. Школьник вообще, возведен в ранг святых.
— Ты тоже не последний человек в этом списке, — спокойно ответил Рузиль. — Статус у тебя не ниже. Муха ещё не коронован, но, насколько понимаю, они едут через всю страну именно за этим?
— Верно. Коронация в Хабаровске. Так было решено ещё при Костыле. Это его последняя воля.
— Тогда объясни, почему такой маршрут? Почему не провести всё здесь?
— Потому что место определено давно. А дорога — из-за Школьника. Он в федеральном розыске. Самолёты, поезда — не для него. Только машина.
Рузиль покачал головой.
— Мог бы остаться в Москве.
— Не мог. Для Мухи он больше, чем брат. Почти сын. Школьник не пропустит такую коронацию. Даже если бы его попросили остаться, он бы всё равно поехал. Тайком, наперекор.
— За такое ведь наказывают.
— Наказывают. Но ты помнишь историю в Питере? Когда ему приказали ждать в Москве, а он рванул и вытащил Муху и Художника из рук «Ковчега». У него на неприятности особое чутьё. Будто внутри мотор работает. На месте не сидится.
Ринат замолчал. За окном сгущались сумерки. Впереди была встреча, от которой зависело слишком многое. И каждая минута приближала момент, когда ему придётся сделать шаг, после которого никто уже не сможет назвать его прежним именем.
«ЧУЖАЯ ВСТРЕЧА»
Мы подъезжали к Казани. Город проступал из утренней дымки медленно и величественно, а над всем этим, как белый корабль на холме, поднимался Казанский кремль. Даже издалека он выглядел внушительно — стены, башни, строгие линии, будто напоминание о том, что здесь испокон веков умели держать оборону.
Я вёл внедорожник уже который час подряд и сам удивлялся, что усталости почти не чувствую. Только лёгкое притупление от бесконечной трассы, которая, казалось, въелась в глаза и продолжала тянуться даже тогда, когда я моргал. Дорога мерещилась впереди ровной серой лентой, уходящей в никуда. Художник большую часть пути спал, откинувшись в кресле и уткнувшись в ворот куртки, будто экономил силы перед чем-то важным. Павел Игнатьевич, напротив, не замолкал ни на минуту. Телефон почти прирос к его руке.
Он разговаривал со своим человеком, оставшимся в Хабаровске за старшего. Судя по тону, дела там шли не так гладко, как хотелось бы. Помощник путался, оправдывался, и с каждой минутой голос Мухина становился жёстче. Он не кричал, но в нём появлялась такая металлическая нотка, от которой становилось не по себе. В какой-то момент он даже тихо застонал от злости, стиснул зубы и продолжил раздавать указания короткими, рублеными фразами.
Закончив разговор, он откинулся на сиденье и произнёс:
— Совсем распоясались без меня. Стоило на время уехать, как шакалы повылазили и начали рвать добычу.
Эта фраза предназначалась мне. Он по-прежнему относился ко мне с уважением, принял моё решение выйти из этой безумной гонки, но я чувствовал — в глубине души он всё ещё надеется, что я одумаюсь и стану рядом, перенимая его опыт управления не только городом, но и целым краем.
— Что за шакалы? — спросил я, не отрывая взгляда от дороги.
— Чёрные. Стоит только дать слабину — налетают стаей. Я не про наших чеченцев, дагестанцев или ингушей, у которых российский статус и свои понятия. Я про тех, кто приезжает сюда и ведёт себя так, будто здесь филиал их родины. Армяне, грузины, узбеки, таджики. Такое ощущение, что у них там центральный офис, а работать и зарабатывать они приезжают к нам.
Я усмехнулся.
— Есть такое. Только у тебя иностранцы, а у меня свои же россияне пытаются всё отжать. Мало им сфер влияния дома — лезут к нам. Ничего против них не имею, но нельзя же так. Приходят без разговоров, без предупреждений. Захватили рынок или предприятие — и объявили себя хозяевами. Работать никто не хочет, всем подавай быстрые деньги. Потом ещё друг перед другом хвастаются, у кого машина дороже и девушка эффектнее.
Муха посмотрел на меня внимательно.
— Наслышан я про твою бойню в лесном городке. Говорят, больше двадцати кавказцев тогда легло.
Я кивнул.
— Если точно, двадцать три. Сивый уже в машине пересчитал, когда мы их в дом заносили. Нужно было собрать всех вместе, чтобы огонь сделал своё дело и не оставил лишних следов.
В салоне повисла тишина. Двигатель глухо урчал, колёса мягко шуршали по асфальту.
— Тебе не говорили, что ты псих? — спросил Муха спокойно. — Тебе в боксе всю голову отбили?
Я усмехнулся.
— Секрет открою, только не смейся. Боксом я занимался не так долго. Пару серьёзных боёв, кандидат в мастера спорта. Ты же помнишь, как тогда поставил меня с Евгением Сергеевичем на огромные деньги. Потому что я помял людей Татарина. Кстати, где он сейчас?
— Там, откуда не возвращаются, — ответил Муха тихо.
Я на секунду отвлёкся от дороги и посмотрел в зеркало заднего вида. Он смотрел на меня через то же зеркало. Взгляд тяжёлый, неподвижный. Было видно, что решение далось ему непросто, но он его принял и назад не оглядывался.
Я вернул внимание на трассу.
— Так вот, после того случая я на ринг больше не выходил. Так что голову мне отбили не в боксе. Всё самое серьёзное было в подпольных боях. Там не за медали дерутся. Там за жизнь. И когда понимаешь, что второго раунда может не быть, начинаешь думать быстрее, бить точнее и не оставлять никому шанса подняться.
Наш разговор оборвался внезапно.
В салоне коротко треснула рация, и сухой, собранный голос из машины Кипиша прорезал тишину. Они видят встречающую группу. Контакт установлен. Следуем за ними.
Я машинально сбросил скорость и крепче сжал руль. Впереди, у съезда с трассы, уже вырисовывались силуэты нескольких автомобилей. Стояли грамотно — так, чтобы перекрыть обзор посторонним и при этом самим держать под контролем дорогу. Никакой суеты, никаких лишних движений. Только холодный расчёт.
Из динамика снова донеслось: - не терять бдительность, смотреть в оба.
Я кивнул, хотя меня никто не видел. Художник окончательно проснулся и приподнялся в кресле, оглядывая обочину и зеркала. Павел Игнатьевич замолчал, убрал телефон и чуть подался вперёд, будто хотел лучше рассмотреть встречающих через лобовое стекло.
Машины впереди тронулись плавно, без рывков. Мы встали им в хвост. Дистанция — выверенная, чтобы успеть среагировать, если что-то пойдёт не так.
В такие моменты город уже не казался мирным. Даже величественный кремль в стороне выглядел не символом истории, а декорацией к партии, где каждый ход может стать последним.
Я перевёл взгляд с дороги на зеркала и обратно. В такие минуты не бывает мелочей. Один лишний автомобиль, одна резкая остановка, один неверный поворот — и спокойная встреча превращается в бойню.
Колонна набрала скорость и уверенно повела нас вглубь Казани. А я чувствовал, как внутри медленно собирается привычная холодная концентрация. Всё только начиналось.
— А тот, кто нас встречает, ему можно верить? — спросил я, не отрывая взгляда от дороги.
Асфальт тянулся вперёд длинной серой лентой, а за окном мелькали редкие посадки и придорожные столбы. Дорога убаюкивала, но внутри всё равно сидело неприятное чувство — такое бывает, когда едешь навстречу человеку, которого никогда не видел, но от которого может зависеть слишком многое.
— «Карат» зарекомендовал себя правильным и уважаемым человеком. «Мутных дел за ним не имелось», — спокойно сказал Мухин.
Он говорил как обычно — без лишних эмоций, словно читает короткую справку из досье.
— Ага… Или вы просто не смогли их найти, — хмыкнул я.
Мухин чуть повернул голову и на секунду посмотрел на меня. Не зло, не обиженно — скорее устало. Как человек, который уже слишком много лет слушает подобные сомнения.
— Послушай меня внимательно, Федя. «Карат» — вор правильный. Его короновали по понятиям, а не как какого-нибудь апельсина на скорую руку. За ним стоят люди, которые не стали бы рисковать своей репутацией.
Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями, затем продолжил уже чуть тише:
— Поэтому у меня нет оснований не доверять человеку, который вписался в наш приём и сам вызвался сопроводить нас по всему участку дороги.
Машина мягко покачнулась на стыке плит.
— До самого Ижевска он будет рядом. А там… — Мухин кивнул куда-то вперёд, будто уже видел эту дорогу на много километров вперёд.
— В Ижевске мы останавливаться не будем. Пройдём его ходом и сразу возьмём курс на Пермь.
Я молча кивнул и снова уставился на дорогу.
Слова словами…
Но интуиция у меня была как старый сторожевой пёс — если начинала тихо рычать, значит где-то рядом обязательно пряталась неприятность.
Мы шли плотной, собранной группой и вскоре вышли на закрытую территорию давно заброшенного пионерского лагеря. Название «Здоровье» я успел зацепить лишь краем взгляда — выцветшая вывеска висела криво, словно сама устала ждать тех, для кого когда-то была важна. По дороге сюда мелькали дачи, редкие дома, а за ними открывалась широкая, спокойная Волга. Вид был почти мирный, даже красивый — и от этого внутри становилось только напряжённее, будто эта картинка существовала не для нас.
У массивных ворот стоял охранник. Камуфляж, балаклава, бронежилет, поверх него — разгрузка, набитая запасными магазинами. На бедре — кобура, из которой уверенно выглядывала рукоятка пистолета. В руках — укороченный автомат Калашникова. Он стоял неподвижно, как будто врос в землю, но взгляд под балаклавой цеплял каждое движение.
— Павел Игнатьевич, нам обязательно здесь останавливаться? Почему не гостиница — отдохнули бы спокойно, заправились и дальше пошли, — сказал я, не отрываясь от дороги, хотя внутри уже глухо стучало беспокойство.
— Это обычное гостеприимство, — спокойно ответил Муха. — Мы хоть и проехали всего часов шесть, силы ещё есть, но я хочу до Перми идти без остановок. Надо передохнуть.
От его спокойствия легче не стало.
— Я один это чувствую? «Или у кого-то ещё внутри всё на пределе?» — спросил я, оглядываясь.
— Есть такое, — тихо сказал Художник. — Неспокойно.
— Отставить, — отрезал Муха. — Всё нормально.
Но сказал он это так, что стало только хуже.
Мы подъехали к зданию, вокруг которого по периметру стояли вооружённые бойцы. Полная экипировка, слаженные движения, жёсткие взгляды. Создавалось ощущение, что здесь охраняют не заброшенный лагерь, а нечто куда более ценное и опасное. Из здания вышли несколько человек и направились к нам.
— Привет честной народ, — сказал один из них.
— «Карат», это что за место? «Заброшенный лагерь?» — спросил Кипиш, и в его голосе я уловил ту же настороженность, что сидела во мне.
Карат не ответил сразу. Я успел внимательно его рассмотреть. Лет сорок пять, может чуть больше. Короткая стрижка, залысины, крепкое тело без лишнего жира. В нём чувствовалась уверенность человека, который привык контролировать всё вокруг.
Но взгляд цеплялся не за него.
Рядом стоял другой. Ниже ростом, но настолько массивный, что казалось — шея ему просто не нужна. Плечи раздвигали пространство, руки — как трубы, плотные, тяжёлые. Джинсы на нём выглядели странно, будто ткань просто не рассчитана на такую форму. Он стоял спокойно, но от него веяло силой, которую не нужно было демонстрировать.
— Это моя территория, — наконец сказал Карат. — Закрытая. Для таких встреч. Чтобы удивить, пообщаться… отдохнуть.
— Удивить получилось ещё по дороге, — спокойно ответил Муха.
Они обменялись крепкими рукопожатиями и, будто мы перестали существовать, направились в здание. Домом его назвать было сложно — скорее бывшая администрация лагеря: два этажа, много окон, пустые глазницы стекол, за которыми теперь жила совсем другая жизнь.
Нас туда не пустили.
Дорогу преградил тот самый массивный боец. Он коротко объяснил, что для нас подготовлены отдельные помещения. Голос у него был ровный, без лишних эмоций, но спорить с таким не хотелось.
Мы обошли здание, и за ним открылись аккуратные коттеджи. Слишком уютные для такого места. Слишком новые для всего остального вокруг. Художнику указали на один, меня отвели в соседний. Сказали располагаться, отдыхать. Когда будет еда — позовут. Или можно заказать прямо сюда.
Коттедж оказался одноэтажным: отдельная спальня с кондиционером, небольшая кухня, санузел. Всё чисто, аккуратно, продумано.
Слишком аккуратно.
Я медленно прошёлся взглядом по комнате, не делая резких движений, проверяя углы, потолок, технику, мелкие детали. Искал камеры, скрытые датчики, любые признаки чужого контроля.
Визуально — пусто.
Но ощущение, что за тобой всё равно наблюдают, никуда не делось.
Я попытался открыть окно, но оно не поддалось. Рама даже не дрогнула, словно её намертво вварили в бетон, и от этого простого факта внутри стало неприятно холодно. Я тут же побежал к входной двери — та же ситуация. Ручка не шла, замок молчал, и с каждой секундой становилось всё яснее: нас сюда не просто привезли, нас сюда посадили. Дверь была закрыта на какой-то электронный замок скрытого монтажа, без щелей, без шансов подцепить или выбить с ходу. Нас очень грамотно разделили друг от друга, и теперь каждый из нас оказался в своей коробке, отрезанный от остальных.
Я медленно отошёл от двери, прислушиваясь. Тишина стояла плотная, неестественная, будто звук здесь тоже держали под контролем. Ни шагов за стеной, ни голосов, ни намёка на присутствие людей. Только глухое напряжение, которое нарастало внутри, как перед чем-то неизбежным. Я снова подошёл к окну, провёл пальцами по раме, по стеклу, по откосам — ничего. Всё выглядело обычным, но ощущалось чужим, как будто это место заранее подогнали под одну задачу.
И в какой-то момент я уловил это.
Сначала — едва заметный запах. Лёгкий, почти неуловимый, будто кто-то пролил что-то химическое в соседней комнате. Я замер, сделал вдох глубже — и понял, что не ошибся. Воздух изменился. Он стал плотнее, тяжелее, будто в нём появилось что-то лишнее. Я резко развернулся к двери, ударил в неё плечом, потом кулаком, без особой надежды, но уже с нарастающим раздражением. Ответа не было.
Запах усиливался.
В висках глухо застучало, в груди появилось неприятное давление. Я сделал ещё шаг, потом ещё, стараясь держаться на ногах ровно, но пространство будто поплыло, стало мягким, ненадёжным. Мысль пришла сразу, холодная и ясная: газ.
Я рванул к окну ещё раз, попытался выбить стекло локтем, но удар вышел слабым, будто рука больше не слушалась. Воздух уже не просто давил — он тянул вниз, затягивал, как густая вода. Я вдохнул ещё раз и тут же пожалел об этом: в голове вспыхнула короткая вспышка, как от перегрузки, и всё вокруг начало терять резкость.
Я отступил на шаг, упёрся ладонью в стену, пытаясь удержать равновесие. Сердце билось чаще, но с каждым ударом становилось тяжелее. Взгляд цеплялся за детали — стол, дверную ручку, тень от окна — и тут же соскальзывал, будто мозг не успевал за происходящим.
Последнее, что я успел подумать, было простым и злым: нас не просто закрыли — нас убирают.
Ноги подогнулись неожиданно легко. Я ещё попытался удержаться, сделать шаг, но тело уже не слушалось. Пол встретил быстро и глухо. Сознание уходило так же стремительно, как и пришло понимание происходящего. Мир сжался до узкой полосы, в которой остался только тяжёлый воздух и собственное дыхание, становящееся всё тише.
Потом стало темно.
Глава № 3 «ЛОВУШКА ЗАХЛОПНУЛАСЬ»
Не знаю, сколько прошло времени. Я с трудом приоткрыл глаза, и мир передо мной расплылся, словно его накрыли мутной плёнкой. Контуры предметов плыли, не складываясь в чёткую картину, и я не мог понять, где нахожусь — в том же коттедже или уже где-то внизу, в холодном и тесном подвале. Ощущение пространства исчезло, осталась только вязкая неопределённость.
Голова раскалывалась так, будто внутри неё медленно проворачивали что-то тяжёлое и тупое. Во рту стояла сухость, язык прилипал к нёбу, а дыхание давалось с усилием, словно воздух по-прежнему был чужим. Я попытался пошевелиться, но тело отозвалось с задержкой, неохотно, как после сильного удара.
Голову было трудно оторвать от пола. Казалось, её придавили чем-то массивным, невидимым, и любое движение требовало усилия, на которое у меня почти не оставалось сил. Я сжал зубы, медленно упёрся ладонями и попытался приподняться, но мир тут же качнулся, поплыл сильнее, и в висках снова глухо застучало.
Сознание возвращалось рывками, будто меня вытаскивали из глубины не до конца. Я задержал дыхание, прислушался к тишине вокруг и почувствовал, как вместе с болью начинает подниматься другое чувство — холодное, цепкое.
Я был жив и это самое главное.
В чувство меня вернул сильный удар в солнечное сплетение. Воздух вышибло резко и глубоко, будто изнутри вырвали опору, и я понял — били ногой, били точно и без лишних сомнений. Боль пришла сразу, тяжёлая и вязкая, расползлась по телу, возвращая сознание быстрее любого крика. А раз есть боль — значит, я жив и скоро приду в форму.
Я сделал короткий, рваный вдох, стиснул зубы и попытался собраться, удержать мысли в одной линии. Нужно было понять, что происходит: чья это работа — чья-то самодеятельность или за этим стоит Кириллыч, который снова играет свою игру, не оставляя лишних следов. В голове медленно выстраивалась цепочка, но пока она больше напоминала обрывки, чем ясную картину.
Не менее важно было другое — где сейчас Муха и Художник. Их тоже должны были вырубить, развести по разным точкам, и теперь каждый из нас мог оказаться в своей ловушке. Эта мысль зацепилась и не отпускала, заставляя держаться, не проваливаться обратно в темноту.
Я лежал, чувствуя, как тело постепенно возвращает контроль, и внутри появилась знакомая холодная ясность. Чуйка не подвела — она сработала вовремя, как и всегда. Только вот теперь это уже не имело значения: всё, что должно было случиться, уже случилось.
И странно, но тревога исчезла. Индикатор внутри замолчал, будто выгорел до нуля. Значит дальше – только действие и весьма решительные.
Они ещё не знают, с кем связались. Во мне медленно поднималась жёсткая, холодная решимость: доведу до конца, не дам слабину и никого не пожалею. Пусть потом не удивляются тому, что сами же и запустили. Вот тебе и гостеприимство, вот тебе и показное уважение — пустые слова, за которыми скрывалась совсем другая игра. Плевать хотел «Карат» на всё это, и теперь это стало очевидно и до боли ясно.
Но одной злости было мало. Нужно было понять, что им движет, ради чего он пошёл на такой шаг. Это не выглядело как импульс или ошибка — слишком всё было выстроено, слишком аккуратно нас развели и закрыли. Значит, решение было принято заранее, и за ним стояло нечто большее, чем простая прихоть.
Я медленно втянул воздух, стараясь унять боль и привести мысли в порядок. Если «Карат» решил сыграть против нас, то он должен был понимать, чем это для него закончится. Ему грозит «деревянный макинтош». Люди такое не прощают, и последствия всегда находят своего адресата. Возникает только один вопрос: что должно было перевесить страх перед этим?
