Полная версия
Георгий Егоров
Аномалия, рожденная смертью 3
Глава № 1 «РЕШЕНО И ТОЧКА»
— Ты точно решил? «Всё хорошо обдумал?» — тихо спросил Мухин.
Он смотрел не на меня, а вперёд, на серую ленту трассы. Утро за лобовым стеклом было блеклым, холодным, как алюминиевая ложка на столе. Я сидел на пассажирском сиденье, упёрся локтем в дверь и кулаком подпирал подбородок. Несколько секунд молчал. Не потому, что сомневался. Просто впервые говорил это вслух, и слова внутри вставали тяжело, как кости после старого перелома.
— Да.
Пауза повисла, между нами, как сигаретный дым в закрытом помещении.
— Как только мы закончим с Кириллычем… я ухожу.
Муха едва заметно кивнул, будто подтверждал собственные мысли. Он и так всё понимал. Всегда понимал раньше, чем я успевал сформулировать.
— Совсем? — спокойно спросил он.
— Совсем. Без «если что — наберу». Без возвратов. Без «надо всего один вопрос решить». Всё. Я выхожу из воровского братства. Из всех дел. Из всей этой… жизни, — я повёл рукой в воздухе, будто мог стряхнуть её с пальцев. — Хватит. Сыт по горло.
В машине было тихо. Только шины ровно гудели по асфальту, как далёкий трансформатор.
— И чем жить будешь? — спросил он без насмешки. Просто по-человечески.
Я усмехнулся краем рта.
— Тем, что у меня лучше всего получается.
— Стрелять? Штабелями людей укладывать и заполнять ими кладбища? — хмыкнул он.
— Драться. На профессиональном ринге.
Я повернулся к окну. В стекле отражалось моё лицо — усталое, жёсткое, с длинным шрамом на щеке и сбитыми костяшками. Лицо человека, который слишком долго жил на адреналине и слишком мало — по-настоящему.
— Я обещал одному человеку. Давно. Когда всё только начиналось… Тренеру своему. Евгению Сергеевичу. Он говорил: «У тебя удар не злой. У тебя удар честный. Такие всегда чемпионами становятся».
Муха тихо хмыкнул.
— Значит, толковый мужик был. Муха помнил про смерть тренера и то, что его повесили, выдав убийство, за самоубийство.
— Он верил, что я стану чемпионом мира. Не района. Не округа. Мира. А я вместо ринга по подвалам скрывался, да в другой стране жил — я пожал плечами. — Кривой маршрут к славе, если честно.
Я помолчал, потом заговорил тише:
— Я ведь больше ничего не умею, Павел Игнатьевич. Ни бизнес строить, ни бумаги читать, ни улыбаться тем, кого презираю. Я умею одно — драться. И очень хорошо умею. Так почему бы не вписать своё имя туда, где дерутся по правилам? В историю бокса. Как Тайсон. Как Гатти. Как Али…
— Представляешь? — усмехнулся он. — «Фёдор по прозвищу Школьник — чемпион мира». Не в сводке. Не в ориентировке. А на плакатах. А не староват ли ты для профессионального бокса?
Он впервые посмотрел на меня прямо.
— В самый раз, — сказал я спокойно. — И знаешь что? Я смогу это всем доказать.
Я сам на секунду растерялся от того, как уверенно это прозвучало.
— Я верю тебе Федя, — сказал Мухин.
— Серьёзно?
— Когда ты дерёшься, у тебя глаза другие, — сказал он. — Не как на стрелке. Не как когда ты кого-то приговорил. Там злость. А в ринге у тебя… жизнь. Ты там живой.
Слова зависли в салоне. Я сглотнул и отвернулся к окну, потому что в груди вдруг стало тесно. Художник в наш разговор не влезал, молча рулил и слушал.
— Я не хочу всю оставшуюся жизнь провести за решёткой, — сказал я глухо. — Как тигр, которого ловят только потому, что он сильный. Я хочу просыпаться и радоваться жизни. Чтобы утро — это просто утро. А не «кто сегодня предаст» и «откуда прилетит».
Я сжал кулак, разжал.
— Хочу идти по улице и не сканировать каждую машину. Не вздрагивать от хлопка двери. Не прятать лицо от камер. Просто жить. Тренироваться. Уставать по-настоящему — от бега, от спаррингов, от работы. А не от того, что мозг всё время в режиме войны и самовыживания.
Муха молчал долго. Потом сказал:
— Ты знаешь, что перестроиться будет тяжело?
— Знаю.
— Там не уважают за прошлое. Там уважают за сегодняшний раунд.
— Тем лучше, — я кивнул. — Значит, всё будет честно.
— А если проиграешь?
Я усмехнулся.
— Я полжизни проигрывал, Павел Игнатьевич. Просто выживал при этом. Проиграть по очкам — это вообще подарок судьбы.
Он медленно кивнул.
— Я тебе помогу.
Я повернулся к нему от неожиданности.
— В любом исходе, — продолжил он. — Выиграешь — буду в первом ряду орать громче всех. Проиграешь — подниму и снова в зал отведу. Захочешь всё бросить — напомню, зачем начал. Но есть только одно условие.
— Какое?
— С Кириллычем — до конца. Чтобы он тенью за спиной не ходил, когда ты на ринг выйдешь. Вообще до конца.
Я протянул ему кулак.
— С этим разберёмся. Для этого мы сейчас и едем на Дальний восток.
Он стукнул своим кулаком о мой.
Машина шла дальше на восток — туда, где нас ждали долги, кровь и последняя война. А где-то глубоко внутри, там, где раньше жила только злость, появилось что-то новое. Не яркое. Не громкое. Просто тихая, упрямая мысль:
Если выживу, обязательно стану чемпионом.
Трасса тянулась серой лентой, машина жадно глотала километры. Впереди выстраивался длинный, как судьба, маршрут: Нижний Новгород, Казань, Пермь, Екатеринбург, Тюмень, Омск, Новосибирск, Красноярск, Иркутск, Чита… и Хабаровск — точка, где всё должно было либо закончиться, либо начаться заново.
Первой серьёзной остановкой значился Нижний. Там нас ждал человек из старых времён — Кипиш. Имя звучало громко, с налётом беспокойной славы, но для меня было пустым звуком. Я о нём не слышал. А такие люди особенно опасны — про них знают все, кроме тех, кому с ними работать.
В дороге мысли разрастаются быстро. Каждый поворот руля подкидывал новый вопрос. Можно ли ему доверять, когда ставки давно выше человеческой жизни? Не решит ли он в последний момент сыграть на другой стороне и продать нас Кириллычу? Тот ради цели скупит людей, технику, дороги и даже тишину вокруг. Если понадобится — поднимет целую армию и погонит её хоть в Хабаровск, хоть на край карты, лишь бы перекрыть мне воздух.
От этих мыслей внутри становилось холодно. Но назад дороги уже не было. Риск сидел с нами в машине молчаливым четвертым пассажиром и тоже смотрел в лобовое стекло.
И всё же я держался за простую вещь — за доверие к Мухе. Он знал Кипиша лично. Не по слухам. А Павлу Игнатьевичу я верил так же крепко, как самому себе. А себе в такие моменты лучше не врать.
Мотор гудел ровно. Дорога тянулась бесконечно. И каждый километр приближал нас к встрече, которая могла изменить весь расклад — или поставить в этой истории жирную точку.
«КИПИШ»
Детство у него, вопреки всему, начиналось светлым.
Мать умела смеяться так, что маленькая кухня в хрущёвке превращалась в целый мир, где можно было дышать спокойно. По выходным она пекла оладьи, ставила на старенький магнитофон песни Аллы Пугачёвой, и они танцевали прямо между столом и плитой. В такие минуты он верил, что так живут все люди, что за пределами их стен нет ни тревоги, ни боли, ни чужих шагов на лестнице.
Отца он не знал. Только выцветшая фотография в шкафу и короткое, словно обрубленное объяснение: «Ушёл, когда ты был маленький».
Зато был отчим. Тяжёлый, как запах перегара, и такой же неизбежный. Сначала он кричал. Громко, долго, срывая голос. Потом начал толкать мать. А потом дом стал местом, где тишина пугала больше шума. Потому что тишина означала ожидание.
Коля рано научился различать шаги на лестнице. По ним он понимал, каким будет вечер. Он прятал голову в подушку, когда за стеной гремела посуда, а мать плакала так, будто из неё выжимали последние силы. Он взрослел быстро — не в рост, а внутри. Детство сжалось до одного желания: чтобы всё это когда-нибудь закончилось.
В тот день он не собирался никого убивать. Просто всё сошлось в одну точку. Крик. Удар. Упавшая на пол мать. И отчим, который уже не выглядел человеком — только опасностью, нависшей над ними.
Дальше всё произошло стремительно, как во сне, где бежишь и не чувствуешь ног. Он действовал не из ярости, а из холодного отчаяния. Он понял, что если сейчас не он, то больше некому.
Когда приехали взрослые люди в форме, он не сопротивлялся. Просто сел на табурет и смотрел в пол. Мать что-то объясняла, плакала, хватала его за плечи, но он уже словно ушёл далеко. В тот день Николай закончился. Началась дорога будущего Кипиша.
Ему было четырнадцать, когда за ним захлопнулась первая тяжёлая дверь. Металл лязгнул так, будто поставил окончательную точку.
Малолетка встретила его не криками, а внимательными взглядами. Здесь не спрашивали, кто ты. Здесь смотрели, какой ты.
Запах сырости, варёной капусты и дешёвого мыла въелся в память навсегда. Камера была тесной, но главное — чужой. Чужие лица, чужие правила, чужая жизнь, где слабость чувствовали быстрее, чем холод.
В первую же минуту ему бросили под ноги полотенце.
Никто ничего не объяснил. И не нужно было. Это была проверка.
Он посмотрел на тряпку, потом на ребят вокруг. Почти все старше, с жёсткими глазами и насмешками людей, которые слишком рано всё поняли. Коля ничего не сказал. Просто шагнул вперёд, не опуская взгляда, и наступил на лежащее полотенце двумя ногами.
В камере стало тихо.
Кто-то хмыкнул, потому как формально проверка была пройдена. Стоило ему поднять полотенце, все, считай конченный.
— За что? – раздался чей-то голос из глубины камеры.
— Убийство, — тихо ответил он в пространство.
Вопросов больше не было.
Жизнь там текла медленно и беспощадно. Дни были одинаковыми, как решётки на окне. Учились быстро — кто как говорит, кому можно доверять, а кого обходить. Драки случались не из злобы, а из необходимости. Каждый выстраивал себе место в этом замкнутом мире.
Николай не лез вперёд, но и не отходил. Он умел молчать. Умел наблюдать. Умел ждать. И главное — он уже познал настоящий страх дома, поэтому страх за решёткой не ломал его. Здесь всё было честно. Удар наносили без улыбки и без слов про заботу.
Старшие быстро узнали, за что он сидит. История разошлась по корпусу. О матери он не позволил сказать ни одного плохого слова. Постепенно к нему начали относиться иначе. Без насмешек. Без лишних проверок. Не как к герою. Но как к человеку, который однажды сделал то, на что не каждый взрослый способен.
Там он впервые почувствовал странное спокойствие. Мир за решёткой был жестоким, но понятным. Правила грубыми, но прямыми. Там он начал учиться главному — думать наперёд, видеть людей насквозь, отличать шум от настоящего движения.
Малолетка не сделала его зверем. Она сделала его внимательным.
А внимательный человек, выросший из боли, однажды становится тем, кто умеет устроить такой кипиш, что целые города потом не могут понять, откуда всё началось.
Исправила ли его малолетка? Конечно нет. Именно здесь начиналась настоящая преступная иерархия. На зоне правили «активисты», и их слушались все. Администрация делала вид, что не замечает происходящего. Такой порядок был удобен. «Активисты» собирали вокруг себя сильных и опытных подростков, готовых выполнять любые поручения.
Николай поначалу ничего об этом не знал. Со временем понял и выбрал для себя середину. Он решил не прогибаться, но и не переходить черту. Выжидать. Смотреть. Учиться. А дальше — как распорядится судьба.
Учились здесь все хорошо. За плохую оценку учитель сообщал старосте, а тот был приближённым к «активисту». После этого подростка жестоко избивали, чтобы он не позорил коллектив. Администрация закрывала глаза. Успеваемость была отличной, отчёты — красивыми, а значит менять ничего не требовалось.
Били регулярно. Так, чтобы лишний раз головы не поднимали.
В один из вечеров выстроили строй. Приближённый громила шёл вдоль рядов и проверял каждого. Он просто наносил мощный удар в солнечное сплетение. От этого перехватывало дыхание, мир темнел, и человек складывался пополам.
Когда очередь дошла до Коли, громила замахнулся.
Но Коля ушёл в сторону и лёгким толчком направил его собственную силу дальше. Тот потерял равновесие и рухнул на колени.
Коля не стал ждать. Он шагнул вперёд и точным ударом ноги вложил всю силу в затылок противника. Всё произошло за секунды. Тишина обрушилась на барак.
Он понимал, что сделал. Для такого поступка нужна не только смелость, но и внутренний стержень. Он ясно осознавал последствия своего одиночного бунта. Потерять положение — это было ещё не самое страшное. В этих стенах могли лишить и самой жизни.
Но в тот момент он впервые почувствовал, что страх больше не управляет им.
И именно тогда в нём окончательно родился тот человек, которого позже будут называть Кипиш.
За этот поступок старшие его не наказали, а наоборот подтянули к себе, а тот, кто позволил себя ударить и так тупо подставился, опустили и загнали под шконку. Был громила, а теперь стар громила - петушок.
На малолетке его становление происходило не громко, а постепенно, почти незаметно. Там редко выживают те, кто суетится. Там выживают те, кто умеет слушать и делать выводы.
Первый урок он получил уже через пару недель. В столовой начали пропадать хлеб и сахар. Сначала грешили на новеньких, потом на кухню, потом на охрану. Начались подозрения, шёпоты, мелкие разборы. Однажды вечером «актив» решил устроить показательную проверку. Выстроили всех, начали давить, искать виноватых. Николай стоял в конце строя и смотрел не на людей, а на окна. Там каждый день сидел один и тот же парень — тихий, незаметный, почти прозрачный.
В тот вечер Николай просто подошёл к старшему и сказал, что искать надо не среди голодных, а среди тех, кто не ест. Через час нашли тайник. Никто не понял, как он догадался. А он всего лишь заметил, что тот парень каждый день уносит пустую миску, но никогда не просит добавки. После этого на него начали смотреть иначе.
Второй случай произошёл зимой. В корпусе назревал конфликт между двумя группами. Всё шло к большой драке. Администрация уже готовилась закрыть весь блок на строгий режим. Николай предложил старшим не лезть в открытый конфликт. Ночью он пустил слух, что утром ожидается внезапный обыск.
Утром драки не случилось. Все были заняты тем, что прятали запрещённые вещи. Обыск, конечно, не состоялся. Но напряжение ушло. Тогда он впервые увидел, как слух может быть сильнее кулаков и взял этот момент на заметку.
После этого его начали уважать не за силу, а за голову.
Срок у него был большой. Когда подошло время перевода во взрослую зону, он уже не был новеньким. Он был системой.
Во взрослой тюрьме его встретили осторожно. Сидел за тяжёлое дело, но вёл себя спокойно. Он не лез в разговоры, не спорил, не показывал характер. Он просто наблюдал.
Первый месяц он почти не говорил. Второй — начал советовать. Третий — к нему уже приходили.
Однажды в отряде пропал человек. Никто не мог понять, куда он делся. Администрация нервничала, зона гудела. Николай сказал, что искать надо не в камерах, а в больничке. И оказался прав. Человек спрятался там, надеясь переждать конфликт. С этого момента его стали слушать.
Он никогда не рвался наверх. Его поднимали сами. Ему доверяли переговоры, сложные вопросы, ситуации, где любое неверное слово могло привести к крови. Он умел говорить так, что люди сами приходили к нужному решению.
На свободе Кипиш работал по ювелирным магазинам и скупкам антиквариата так, будто это была обычная служба доставки. Вещи исчезали, а милиция даже не подозревала, что в городе происходят кражи. Всё проходило чисто, без крови и лишнего шума. Он не оставлял явных следов, не дарил следствию ни отпечатков, ни случайных улик. И всё же на воровских сходках он никогда не упускал случая между делом обронить пару слов о том, как удачно завершилось очередное дело. Не хвастался, не кичился, просто напоминал о себе. Этого было достаточно.
К тридцати годам его имя уже обгоняло слухи. К сорока он стал легендой. К пятидесяти превратился в часть тюремной мифологии, в историю, которую пересказывали новички, чтобы понять, как устроен этот мир.
К шестидесяти он выглядел не как человек из криминальных хроник, а как усталый профессор. Тонкие пальцы, спокойный взгляд, привычка пить крепкий кофе и долго молчать. Казалось, что он больше принадлежит библиотеке, чем улицам. Но в девяностые, когда ему было чуть за тридцать, его имя произносили быстрее, чем слово «опасность».
Прозвище он получил не за характер и не за вспыльчивость. Он получил его за метод.
Там, где обычный вор действовал тихо, как тень, он приходил как гроза.
Он поднимал такой шум, что города ещё долго пытались понять, что именно произошло.
В одном районе внезапно начиналась массовая драка. В другом срабатывали тревоги на складах, где ничего не исчезало. Где-то перекрывали дороги, где-то появлялись проверки с поддельными документами. Службы метались, начальство теряло самообладание, телефоны разрывались от звонков. Все тушили пожар, которого на самом деле не существовало.
А в стороне от этого хаоса спокойно исчезал груз.
Вагоны, фуры, контейнеры — не по мелочи, а так, словно их просто вычёркивали из реальности. Без свидетелей, без шума, без следов.
И самое удивительное заключалось в том, что он не скрывался.
Ему было мало денег и уважения. Ему нужна была сцена.
Он умел запускать слухи через третьих людей, намекать нужному человеку, улыбаться при встрече так, что всё становилось понятно без слов. Это была его подпись, его автограф.
Доказать ничего не удавалось никогда.
Все знали. Но знание без доказательств оставалось лишь разговорами на кухнях и в прокуренных кабинетах.
Старшие ценили его не за дерзость, а за расчёт. К нему приходили тогда, когда дело считалось потерянным. Когда схема рушилась, люди попадали под наблюдение, сроки поджимали.
Он слушал. Молчал. Задавал несколько коротких вопросов.
И перестраивал всё так, что операция превращалась в сложную игру.
Он создавал ложные цели, второстепенные катастрофы, фальшивые следы. Пока все бегали по кругу, он закрывал дело и спокойно пил чай.
В нём не было суеты.
Будто он заранее знал, что мир всё равно побежит туда, куда он его направит.
Со временем его имя стало не просто кличкой, а явлением.
Если где-то начинался необъяснимый беспорядок, старые оперативники вспоминали фильм Крёстный отец, тяжело вздыхали и говорили, что, похоже, снова прошёл Кипиш.
И самое тревожное заключалось в том, что чаще всего они оказывались правы.
Некоторое время назад его имя всерьёз обсуждали на самом верху. Старшие собирались, спорили, прикидывали расклады и даже выдвигали Кипиша на роль смотрящего по всей России. Для многих это казалось логичным шагом. Он умел держать баланс, не светился, не подставлял людей и, главное, всегда доводил начатое до конца. В его пользу говорили опыт, холодный ум и та самая редкая способность видеть на несколько ходов вперёд.
Но Кипиш отказался. Спокойно, без пафоса и лишних слов. Он выслушал всех, не перебивая, как обычно, долго молчал, а потом лишь усмехнулся и сказал, что человеку достаточно малого, если он умеет это малое сохранить. Объяснил просто, почти по-житейски: нужно сидеть ровно на одном стуле, потому что на двух сразу не усидишь, да и неудобно это.
Старшие переглянулись, но спорить не стали. Они понимали, что за этой внешней простотой скрывался холодный расчёт. Большая власть всегда притягивает внимание, а внимание приносит ошибки. Ошибки приводят к потерям. А Кипиш никогда не играл в игры, где шансы на проигрыш были выше, чем на победу.
С того дня его уважение только выросло. Люди видели, что перед ними человек, которому не нужны титулы, чтобы оставаться силой. Он продолжал работать так же тихо, выстраивая сложные комбинации, двигая людей и события, словно фигуры на шахматной доске. И чем меньше он стремился к вершине, тем больше казалось, что он уже стоит над ней.
Вот такой человек и встречал нас в Нижнем Новгороде, лично гарантируя Мухе полную безопасность. В его манере не было показной серьёзности, не звучало громких обещаний. Всё выглядело буднично, почти спокойно, но за этой простотой чувствовалась тяжесть слова, которое здесь ценили больше любых подписей и печатей.
Павел Игнатьевич ехал к нему стремительно, не оглядываясь, не задавая лишних вопросов. Это многое говорило. Мухин не из тех, кто доверяет наугад. Он видел людей насквозь, и, если уж решал опереться на кого-то, значит, был уверен до конца. Поэтому, наблюдая за его спокойствием, я постепенно тоже отпустил напряжение.
Дорога казалась короче, чем обычно. Внутри не было той привычной готовности к неожиданностям, не возникало желания держать руку ближе к оружию. Всё происходило так, будто мы ехали не на встречу с человеком, вокруг которого ходили легенды, а к старому знакомому, который просто решил помочь.
Если Павел Игнатьевич не боялся, значит, бояться было нечего. Я поймал себя на том, что впервые за долгое время позволил себе расслабиться. Без колебаний, без внутреннего сопротивления. Я полностью доверился Мухе, как доверяются тем, кто уже не раз вытаскивал из самых безнадёжных ситуаций. И в тот момент это казалось единственно правильным решением.
«ДОРОГА ДАЛЬНЯЯ»
На подъезде к городу, там, где над трассой возвышалась стела с алыми буквами «Нижний Новгород», воздух вдруг стал плотнее. Впереди виднелось скопление машин, мигающие огни и фигура инспектора, который так рьяно размахивал жезлом, будто дирижировал оркестром на последнем аккорде.
Художник спокойно сбросил скорость и аккуратно вывел машину на обочину. Поводов для волнения не было: шли ровно, без рывков, по правилам, ремни безопасности на месте, лица спокойные. Но я давно знал — когда тебя останавливают вот так, с лишним энтузиазмом, дело редко ограничивается проверкой документов.
Стекло медленно опустилось. Инспектор подошёл, козырнул, назвал фамилию. Голос сухой, взгляд живой и слишком внимательный. Он взял документы, но глаза его метались — то на Художника, то на Муху, словно пытались сложить в голове какую-то картинку, где мы никак не вписывались в привычный пейзаж трассы.
— Куда направляетесь? — спросил он.
— Туда, — спокойно ответил Художник, махнув рукой вперёд.
— А откуда?
— Оттуда, — так же невозмутимо показал он себе за спину.
Мухин не выдержал и рассмеялся в голос. Смех его прозвучал слишком свободно для обочины с мигалками. Инспектор прищурился, но лицо его осталось каменным.
— Следуйте за моей машиной, юмористы, — произнёс он, возвращая удостоверение.
Колонна выстроилась быстро. Спереди — патрульная машина, сзади — ещё одна. Мы оказались в аккуратном коридоре из фар и стекла. Дорога тянулась вперёд, сворачивала, уходила в сторону частного сектора. Полчаса пути прошли в напряжённом молчании. Ни сирен, ни лишних разговоров. Только ритм двигателя и понимание, что маршрут нам сейчас не принадлежит.
Вскоре мы въехали в распахнутые ворота огромного особняка. Металлические ворота медленно разошлись в стороны, пропуская колонну внутрь. Передняя машина без остановки прокатилась дальше и исчезла через вторые ворота, которые предусмотрительно уже были открыты. Замыкающая повторила манёвр. Нас же остановили жестом — ладонь вперёд, короткое ожидание.
Автоматические створки за спиной медленно сомкнулись. Пространство двора стало замкнутым и глухим. Охранник, не говоря ни слова, кивнул нам выходить. Мы забрали вещи, едва ступили на плитку, как тот же человек ловко сел за руль нашей машины и укатил вглубь территории. Звук двигателя растворился за поворотом, оставив нас на пустом дворе под камерами и взглядами людей, которых не было видно, но которые точно наблюдали.
— Кого я вижу, — раздался голос.
К нам шёл крепкий мужчина с распахнутыми руками, уверенный в каждом шаге. Он двигался так, будто весь этот двор — продолжение его ладони.
— Коля! «Отлично выглядишь», —сказал Муха, и они обнялись крепко, по-мужски, с тем коротким напряжением в плечах, в котором читается прошлое.
— Когда я узнал, что самому Мухе понадобилась всероссийская поддержка, чуть стакан не выронил, — усмехнулся мужчина. — Видать, крепко тебе надавили на одно место.
— Есть такое дело, Коля. А ты для своих лет бодр, старик, — ответил Мухин.
Смех у них вышел громкий, но глаза оставались внимательными.
Кипиш — а это был именно он — перевёл взгляд на Художника. Тот переминался с ноги на ногу, словно ждал своей очереди на сцену.
— Художник, старый бродяга. Лет тридцать прошло, не меньше?
Он подошёл и протянул руку. Без объятий, только крепкое рукопожатие. Но в этом жесте было больше признания, чем в любых словах. Художник сжал его ладонь с уважением, которое не нуждалось в показной теплоте.
