Не время умирать. Назад в ГДР

«Русский выговор пока ничего не доказывает. И всё-таки отложить его в сторону я уже не могу», — напоминаю снова себе не спешить с выводами.

— Что именно он приказал?

Биндер начинает перечислять, глядя в пол и явно вспоминая сейчас, но память у него очень хорошая, как я уже знаю:

— Четырнадцатого числа встреча в «Цур Линде» пройдёт как обычно. Соболева нужно в любом случае убрать. Лучше дождаться, пока тот выйдет во двор в туалет. Оружие Биндер должен спрятать сам, не сообщая места никому. После выстрела, если он случится не во дворе, спокойно уйти через зал, не бежать. Если во дворе, то стрелять лучше прямо в туалете. Приготовить простой путь отхода, где нет злых собак, случайных полицейских и лишних свидетелей.

Он перестает говорить, вздыхает, продолжает дальше:

— Если всё пройдёт тихо во дворе, вообще без свидетелей, утром явиться на завод и жить, как живу обычно. Если Соболев останется жив, появится полиция или Биндера кто-нибудь увидит с оружием, тогда перейти на запасной маршрут — камера хранения на Нойштадте, чемодан, поезд в двадцать один тридцать. На станции назначения к нему должны подойти, назвать пароль и дать адрес квартиры.

— Про отсутствие страховки у меня он сказал тогда же? — вот что сейчас очень интересует меня.

— Нет. Тогда сказал, что условия подтвердят перед встречей. В четверг, тринадцатого, в тайнике лежала вторая записка. Одна строка: «14.IV. 17.40–18.00. Страховки нет. Обычный порядок». Сверху тот же проверочный знак, — снова уверенно рассказывает Биндер.

«Дыра» у нас точно уже знала время, когда прикрытия не будет. Это очень сужает круг подозреваемых», — вздыхаю я с облегчением.

— Когда ты её забрал?

— После смены. Около шести часов.

— А пистолет?

— Лежал там же ещё со среды, я его тогда увидел. Сказали ходить к тайнику пока каждый день. В хорошо промасленной бумаге, рядом моток качественной чёрной изоленты, явно не нашей. После записки я зашёл в «Цур Линде», как заходил десятки раз, дождался, когда двор опустеет, примотал свёрток под крышкой бачка. Изолента оказалась очень липкая, приклеила пистолет крепко.

— Такое место тебе указали? — удивляюсь я.

— Нет. Велели выбрать самому и никому не говорить, — повторяет Биндер. — Я и выбрал в туалете, самое удобное, чтобы никто не видел.

Значит, приказ на убийство существовал с конца марта. Точное окно для убийства появилось только накануне. После того, как утвержденный маршрут Соболева, замена одной машины на другую и двадцать минут между выездом и контрольным докладом прошли по служебным столам. Две разные утечки или один человек, получавший сведения по мере готовности.

«Пока — остаются оба варианта», — признаю я.

— Кто положил чемодан? — как я и думал, чемодан собрали без Биндера.

— Ключ от камеры дала Инге в среду. Сказала, что внутри всё нужное. Я не открывал до сегодня.

— Значит, те двое в поезде знали твой аварийный маршрут? — спрашиваю еще раз я.

— Если это были они.

Он ловко возвращает мне мои же слова. Я согласно киваю:

— Если это были они.

— Незнакомец сказал ещё, что канал через Запад слишком медленный, а ждать нельзя, — продолжает Биндер. — И назвал тебя…

Сейчас он сначала медлит, но все же произносит:

— «Unser Ingenieur». Наш инженер, но с определенным сарказмом почему-то сказал.

— Точно «наш»? — переспрашиваю я.

— Точно. Не «русский инженер», не «объект». Я переспросил, потому что не понял. Он ответил: «Вы поняли достаточно».

«Наш инженер?»

Так мог сказать сослуживец Соболева. Так мог сказать немец, работавший с советской группой. Так мог сказать западник, желавший подчеркнуть, что речь идёт о человеке из советской системы. Фраза сужает круг, но не настолько, как хотелось бы.

— Лицо видел? — продолжаю я опрос.

— Нет.

— Рост?

— Он сидел.

— Возраст?

— По голосу… сорок, пятьдесят. Может больше, — сейчас Клаус не так уверен.

— Особые слова? Кашель, привычка, запах?

Биндер прикрывает глаза. Я его не тороплю, пусть хорошенько сосредоточится и вспомнит.

— Табак, — говорит он. — Хороший. Не наши сигареты и не ваши магазинные. Тяжёлый запах, сладковатый. В старых квартирах так пахнет, где мебель тёмная и окна редко открывают.

Да, как курильщик, он сразу почувствовал отличие западного табака от нашего, тут я совсем не удивлен.

Описание получается расплывчатое, но здесь он хотя бы вспоминает, а не строит догадки.

— Курил при тебе?

— Один раз, перед тем, как я вышел. Прикурил от зажигалки. Рукав поднялся, я еще увидел часы.

— На какой руке?

— На левой.

— Ремешок?

— Тёмный. Кожаный, кажется.

— Циферблат?

— Тоже тёмный. Стрелки светились зелёным. И головка большая, ребристая. У ваших военпредов есть похожие. Вроде называются «Командирские»?

Похожие часы носят тысячи советских офицеров и специалистов. Их дарят, достают по знакомству, выменивают. Для опознания — данный факт почти ничто не значит. Но человек в перчатках следил за отпечатками, прятал лицо и не подумал о вещи, которую привык видеть на собственном запястье. Если это вообще были его часы, а не чужая деталь, надетая специально для Клауса.

«Хотя, зачем ему давать Клаусу ложную информацию с часами. Слишком уж продуманно получается и вообще не для чего, — решаю я. — Не могли же они настолько заранее привести через Клауса наших людей к теперь хорошо понятной мысли, что внутри организации есть дыра. Клауса никто подобным образом расспрашивать не должен был, вот что заказчик знал тогда с определенной уверенностью».

— Больше ничего приметного не случилось?

— Когда я уже открыл дверцу… Он сказал два слова. Не мне, именно себе и очень тихо. Я сначала решил, что он почему-то выругался, — вспоминает Клаус.

— Повтори.

Биндер старательно сводит губы и произносит:

— «Ну, з бо́гам».

— Ещё раз, — не понимаю сразу я.

Он повторяет. Ударение ставит не туда, последний согласный проглатывает, но теперь фраза мне ясна.

«Ну, с Богом!»

Я знал людей, которые не верили ни в рай, ни в ад, ни в собственную удачу, но перед трудным делом всё равно говорили подобные слова. Привычка явно старше убеждений. Незнакомец мог слышать её от русских, мог выучить нарочно. Только сказал он их тогда, когда, по словам Биндера, уже не должен был оказаться услышан.

— Это ругательство? — спрашивает Клаус.

— Нет. Просто пожелание.

— Хорошее? — наивно спрашивает он.

— Когда посылают убивать — уже не очень, — хмуро отвечаю я.

Он вытирает пальцы от галетных крошек и прячет целую руку под мышку, точно замёрз.

Я повторяю услышанное про себя — русский выговор, «наш инженер», военные часы, два слова на прощание. Четыре признака. Нет, еще пятый есть — качественный западный табак, не говоря про сам то ли серый, то ли синий «Вартбург». Значит, человек в «Вартбурге» тоже явно волновался, поэтому засветил заграничные, а не обычные здешние сигареты, заодно к ним часы на темном ремешке. Ни один признак не даёт фамилии, но вместе со всеми остальными вопросами от круга людей, близких к Соболеву, отмахнуться уже не получается.

— Теперь расскажи про связь, — говорю я. — Не людей. Только порядок.

На такой рассказ уходит гораздо больше времени. Клаус путает плановую встречу с аварийной, перескакивает с газет на телефон, сердится, когда я возвращаю его к одной и той же дате. Я заставляю его закрыть глаза и представить дорогу от заводской проходной до главпочтамта. Только тогда он исправляется.

Основной канал идёт через частные объявления в субботней «Зэксише цайтунг».

«Продаётся аквариум, шестьдесят литров, с рыбками» означает вызов на плановую встречу. «Аквариум без рыбок» — тревогу, не приходить, прекратить связь и ждать.

Ответ сам Биндер подаёт объявлением о фотоувеличителе «Крокус». Слово без добавлений — сообщение принято, «торг уместен» — нужна срочная помощь. Тогда в тот же день в одиннадцать его ждут у газетного киоска на Постплац. У Биндера субботняя газета в левой руке, следует вопрос о свежем номере, от него ответ про вчерашний.

— И сколько раз ты вызывал связного? — становится интересно мне.

— За три года «торг» я подавал трижды. Дважды приходила Инге, один раз — незнакомый мужчина лет тридцати, в очках.

Я запоминаю все его слова об объявлениях и прошу рассказать по связь по телефону.

Экстренный телефон работает по вторникам и пятницам. В девятнадцать десять — крайняя будка у главпочтамта, три длинных гудка, тогда отбой, через несколько минут аппарат звонит сам. Нет ответного звонка до девятнадцати двадцати — уходи и не возвращайся.

— Номер помнишь?

Он называет.

Я заставляю повторить в обратном порядке, потом снова обычно, все совпадает.

— Ты хочешь вызвать их, — говорит Биндер.

Эти слова не звучат вопросом, он хочет знать о моих будущих действиях.

— Я хочу знать, чем вообще располагаю, — говорю я.

— Они поймут. Инге поймёт сразу.

— Возможно.

— Ты её не знаешь, — серьезно говорит Клаус.

— Поэтому рассказывай, — предлагаю я.

Инге работает в отделе перчаток и сумок магазина «Эксквизит» на Прагерштрассе. Светлые волосы, серые глаза, около тридцати лет, довольно красивая, но очень холодная. Покупателя обслуживает долго, не суетится, помнит размеры постоянных клиенток. Для постороннего — просто образцовая продавщица дорогого магазина.

Связь выглядит просто. Биндер приходит ближе к закрытию и просит подобрать перчатки к пальто. Инге выносит две коробки. В одной лежит товар, в другой под папиросной бумагой — инструкция или деньги. Возврат он приносит через неделю: коробка, чек, вежливое недовольство качеством. Всё проходит у прилавка, прямо среди людей, поэтому очень хорошо продумано для срочной связи.

— Она когда-нибудь угрожала тебе прямо? — я чувствую, что к самой красавице Инге у Клауса есть отрицательные эмоции.

— Прямо — нет. Однажды я опоздал на десять минут на встречу. Она как раз заворачивала покупательнице перчатки и спросила, люблю ли я аккуратные свёртки. Я сказал, что да, очень люблю. Она равнодушно улыбнулась: «Тогда не вынуждайте заворачивать вас». И так подчеркнуто аккуратно завязала бантик.

Биндер рассказывает это без прежней театральности. Страшно ему не от самой фразы, страшно стало в основном от того, что Инге произнесла её при покупательнице, никак не изменив голоса.

— В среду она передала ключ от камеры хранения, — продолжает он. — Я спросил, надолго ли всё это. Она сказала: «Потерпите, герр Биндер. После воскресенья всё станет значительно проще».

— Именно «всё»? Не «вам станет проще»? — я только что услышал важные слова, которые много чего могут объяснить.

Он задумывается.

— Всё. Да. «Всё станет значительно проще».

— Каким тоном?

— Обычным. Она в этот момент проверяла строчку на чеке.

Фраза могла означать отъезд Биндера. Могла зачистку нескольких людей из ниточки сразу. В архивной истории воскресный тайник погубил связного и потянул за собой на дно всю сеть на Западе. Теперь эти события впервые для меня складываются в один план.

«Ведь Инге о чем-то подобном уже знала, получается».

Договорить мы не успеваем.

Издалека, со стороны литейного, снова плывёт «Катюша». Второй круг обхода, Опиц идёт своим маршрутом, по его мурлыканью в ночном «Заксенверке» можно сверять часы. Биндер заметно расслабляет напряженные плечи. За одну ночь чужая песня успевает стать для него тем, чем для солдата становится храп соседа по окопу. Тем самым знаком, что мир пока остается на прежнем месте.

Пока старина Опиц поет ее по ночам. Песня вдруг обрывается на полуслове. Не затихает за корпусом, не растворяется, именно обрывается, как обрывается плёнка.

«Выходила на берег Катю…» — и всё.

Я накрываю фонарь ладонью. Биндер открывает рот, я сжимаю его здоровое запястье, он сразу понимает, что шевелиться и говорить пока не надо.

Тишина стоит длинная, рабочая. В такой тишине не отдыхают, в такой тишине только слушают. Потом по двору идут шаги. Совсем не опицевские, те сильно шаркают и никуда не спешат. Эти ставятся с носка, очень ровно, с одинаковыми промежутками. Просто походка человека, который считает собственные шаги и знает, сколько их до угла.

Шаги останавливаются у малой двери.

Ручка подаётся вниз очень мягко, на пробу, без единого звука сверх необходимого. Чтобы не предупредить и не спугнуть. Раз, пауза, длинная, как вдох, второй раз уже до упора. Замок, который Клаус с вечера повернул изнутри, выдерживает все подобные попытки.

Света под дверью тоже нет. Опиц ходит с фонарём и светит себе под ноги. Этот работает в темноте, а в темноте по чужим дворам ходят люди, которым важно не что-то увидеть, главное, чтобы не увидели их.

Теперь шаги уходят вдоль стены. У ворот задерживаются, я скорее чувствую это, чем слышу, потом двор их все-таки отпускает. Незнакомец решил не шуметь, потому что не уверен, что Биндер сейчас здесь. Но он может вернуться, уже более настойчивый.

«Катюша» возвращается минуты через три. С того же места, с того же слова, точно старику вернули отобранную вещь. Голос прежний, домашний. Только я теперь слушаю не мелодию, именно паузы в ней.

— Опиц? — одними губами спрашивает Биндер.

— Нет.

Больше он вопросов не задаёт. Кем был человек, считавший шаги — из тех, кто готовил Клаусу квартиру, из полиции или вовсе по другую сторону всех наших дел, я пока не знаю и гадать вслух не собираюсь. Дальше мы говорим шёпотом, фонарь я больше не открываю целиком.

— С Аптекарем сколько раз встречался лично?

— Два.

Первую встречу Клаус помнит лучше всего, хотя прошло три года.

В шестьдесят девятом его пригласили за город якобы от имени брата. Машина ждала на стоянке у автобана. Внутри сидел немолодой человек, говорил тихо, заставляя Клауса наклоняться к себе. Он разложил на сиденье фотографии: Хорст выходит из мюнхенского дома, Хорст с женщиной у магазина, Хорст садится в автомобиль. Потом спросил, хочет ли Клаус передать брату деньги и письмо.

— Ты согласился?

— А что я должен был сделать? Я почти десять лет его не видел, — недоумевает Клаус.

— Это не ответ, — напоминаю ему я.

Биндер сжимает губы.

— Согласился.

Вторая личная встреча состоялась этой зимой, уже как проверка перед большим заданием. Тот же тихий голос, тот же платок. Аптекарь доставал его, тщательно протирал пальцы и убирал, через несколько минут повторял всё сначала. Его лицо Клаус видел, но сейчас описывает довольно плохо — за пятьдесят, худой или просто узкий в плечах, волосы с проседью, глаза светлые. Никакой хорошей приметы, кроме рук и платка.

— Почему Аптекарь?

— Я сам так его назвал. Из-за рук. И запаха, от него все время пахло мылом или спиртом. Настоящего имени я не слышал.

— Он немец?

— Думаю, да.

— Это ты слышал или решил?

Биндер устало трёт лицо.

— Решил. Говорил, как немец. Без акцента.

Я отмечаю про себя: немец — не факт, а только впечатление Биндера.

— Тот русский у кладбища действовал через Аптекаря?

— Я не знаю. У него был правильный знак. Он сказал, что обычный канал не успевает.

— Аптекаря он упоминал? — вот еще хороший вопрос, на который мне требуется ответ.

Клаус перестаёт тереть лицо.

— Я спросил, почему приказ отдаёт не он. Русский ответил: «Аптекарь обеспечивает связь. Решение не его». Я тогда впервые подумал, что Аптекарь тоже кому-то подчиняется.

«Все-таки в голове у самого Клауса твердо отложилось, что человек в машине именно русский», — понимаю я после его слов.

Это очень важно, как он сам считает и называет того в нашем разговоре.

— Или человек в машине хотел, чтобы ты так подумал? — сомневаюсь я.

— С тобой невозможно рассказать хоть что-нибудь до конца, — недовольно бурчит Клаус.

— Наоборот. Я как раз пытаюсь оставить конец открытым, — объясняю ему я. — Значит, мы не знаем, кто кому у них подчиняется.

— А это важно? — не понимает Биндер.

— Иногда важнее фамилий.

Я прошу его ещё раз вспомнить прямую встречу.

— Зачем человек, имевший газеты, тайники, телефоны и опасную красавицу Инге, сам сел в машину у кладбища?

Биндер пожимает плечами, но все же отвечает:

— Торопился.

— Да. Что ещё?

— Не доверял Аптекарю?

— Возможно.

Теперь Клаус замолкает, придется спросить мне:

— Боялся доверить дело бумаге?

— Откуда мне знать? — удивляется Биндер.

— Неоткуда. Я спрашиваю о том, что думал ты сам, — настаиваю я. — Ты же что-то подумал?

Клаус смотрит на свои сильно грязные ботинки.

— Я подумал потом, уже после встречи, что он хочет лично увидеть, соглашусь ли я. Не по донесению узнать, а сам посмотреть.

Это лучше моих аккуратных схем. Если Биндер угадал, человек приехал не только передать приказ. Он хотел сам посмотреть на исполнителя и решить, выдержит ли тот последние метры до выстрела. Многие не выдерживают, но Биндер все-таки справился с собой и нажал курок.

— Он считал меня мёртвым ещё до выстрела, — вдруг откровенно говорит Биндер.

— Почему?

— Не знаю. Так смотрел… вернее, даже не смотрел на меня. Говорил при мне вещи, которые живому человеку знать обычно не дают.

Интересное предчувствие сработало у Биндера. Значит, он уже тогда понял, что его могут списать совсем.

«Поэтому мне удалось так просто убедить его, чтобы он сбежал со мной», — теперь понимаю я.

Глава 7

Я запоминаю данное объяснение. Не как какой-то строго определенный факт, только как личное ощущение человека, сидевшего в той машине.

Фонарь под жестянкой начинает понемногу садиться. Я шевелю батарейку, свет на секунду становится ярче, высвечивает лицо Биндера. В вагоне он был белым от страха, теперь уже стал серый от усталости.

— Расскажи, с чего всё началось, — говорю я.

— Я рассказал. С братом.

— Нет. С того места, где ты впервые сделал для них что-то сам, — настаиваю я, понимаю, почему Клаус не хочет отвечать.

Сам он неглупый человек и точно знает, когда начал говорить лишнее. Его вербовщики хорошо понимают в подобном вопросе, как создать особо доверительную атмосферу общения, чтобы жертва начала рассказывать хоть что-то. За это хоть что-то можно уже привязать измену родине и социалистическому образу мыслей. Поэтому нужно всего чуть-чуть лишней откровенности, потом правильная подсечка и рыбка почти всегда оказывается на крючке.

Биндер долго не отвечает, но потом все же начинает вспоминать:

— Хорст уехал на Запад в пятьдесят девятом, за два года до Стены. Не бежал ночью, не перелезал через проволоку, просто с билетом сел в поезд к невесте и не вернулся. Первое время писал часто, рассказывал о своей новой, непростой поначалу жизни. Потом письма стали приходить реже, некоторые вскрытыми, некоторые не приходили вовсе.

— Второй брат, Вернер, остался в Дрездене. У него жена Эльза и две дочери, сам он как раз уехал на несколько недель в Карл-Маркс-Штадт запускать оборудование. По воскресеньям я прихожу к девочкам с карамелью и чиню в квартире всё, до чего Вернер не успевал добраться, делать мне все равно нечего, — заметно угрюмо вспоминает Клаус.

«Но в ту сторону его никто не тянул, конечно, обычная семья рядом плохо годилась для тайного крючка. Крючком сделали Хорста — далёкого, уже совсем недоступного и потому особенно дорогого», — понимаю я начало вербовки.

— В шестьдесят девятом меня остановили у трамвайной остановки двое. Назвали имя брата и передали короткую записку его рукой, там было написано, что Хорст жив, помнит, просит не бояться. Внизу другим почерком были проставлены день и место встречи. Можно было пойти, можно не пойти, но я все же пошел. Так я попал в ту машину на стоянке у автобана и впервые увидел Аптекаря.

Да, вот тут уже была расставлена откровенная, хорошо понятная ловушка, Клаус должен был сразу отправиться к местным контрразведчикам, спросить в той же полиции про них. То, что он так не поступил, даже просто не разорвал связь, уже закономерно привело Биндера туда, где он оказался в итоге.

— Сначала речь шла только о брате. Можно передавать письма, иногда деньги, получать фотографии. Ничего опасного. Взамен попросили один пустяк, совсем ерунду — назвать, кто из советских специалистов на заводе отвечает за приёмку новой линии, — медленно рассказывает мне Клаус.

— Ты назвал? — почему-то я совсем не удивлен, с подобных мелочей обычно все и начинается.

— Это не было никаким секретом. Его фамилия висела в графике у мастера, ее все могли увидеть, — начинает он сразу спорить, тоже все правильно уже понимая.

— Но спросили все-таки не мастера? Спросили именно тебя? — срезаю я все его возражения одной фразой.

Клаус отворачивается, потому что сказать ему нечего.

В следующей закладке лежало письмо Хорста и сто западных марок. За что они там лежат вообще было непонятно, вроде, как плата за помощь, хотя Клаус не просил платить. Деньги он всё-таки взял, потому что это получалась половина обычной зарплаты инженера. Десять марок потратил почти сразу, купил Хайке французские духи у человека на вокзале, а ей соврал, что достал через знакомого шофёра.

— Мне хотелось хоть один раз подарить ей что-то настоящее, — говорит он сейчас.

«Да, если взял деньги — тогда совсем пропал. Так, уже в рассказе появляется Хайке, да еще с приличным подарком. Значит, она не просто так промолчала. Тут у нашего ликвидатора Клауса все серьезно. Как же он тогда согласился на убийство при ней?» — не понимаю все еще я.

Был ли в курсе сердечной симпатии Биндера сам Соболев, мне теперь не узнать, а для себя я снова кладу данное знание на полку.

— Остальные деньги спрятал. Но через месяц в тайнике появилась фотография, как я получаю первый конверт у машины. Никакой угрозы не было, только приписка, что теперь связь должна быть особенно аккуратной. Потом их заинтересовала всякая мелочевка, кто на работе пьёт, кто конфликтует с начальством, кто берёт домой дефицитный припой.

Я слушаю откровенный рассказ Клауса и все больше узнаю работу спецслужб.

Задания росли незаметно. Сначала фамилии и привычки. Потом графики смен. Потом номера плавок, брак на новых узлах, приезды советских инженеров. Каждый отдельный вопрос казался меньше предыдущего страха. Когда Клаус попытался отказаться, перед ним положили целую стопку фотографий и черновик заявления в МГБ. Там были валютные операции, разглашение, связь с Западом за финансовую поддержку. Брата обещали оставить в покое, если Клаус не станет усложнять сотрудничество.

Здесь я сам заметно удивляюсь:

— Ты верил, что они могут добраться до Хорста в Мюнхене? Испортить ему жизнь?

— Нет, — он ненадолго замолкает. — Да. Когда боишься, веришь сразу в противоположные вещи.

С тех пор он не спал по пятницам. По пятницам приходили указания или надо было звонить. В четверг вечером начинало сводить желудок, к утру субботы отпускало, если неделя проходила без встречи.

«Наш Клаус прямым ходом двигался навстречу язве желудка! Измена Родине и страх наказания не проходят просто так у подобных людей», — понимаю я сейчас.

— А деньги? — спрашиваю я про основную приманку.

— Почти все целы, — даже с какой-то гордостью отвечает Клаус.

— Зачем брал дальше? — теперь опять не понимаю я.

— Сначала потому, что уже взял. Потом… — он сжимает здоровую руку. — Не знаю. Если не брать, выходило бы, что я делаю это только из-за страха. Так можно было говорить себе, что я хотя бы не бесплатно…

Вот данное признание даётся ему заметно тяжелее, чем русский голос и часы. Там виноваты были именно люди в машинах, они ему приказывали, он не мог отказаться. Здесь — виноват только он сам.

— Где тогда деньги? — хранить валюту в ГДР можно только под половиком.

— Дома. Под половицей у окна, в жестянке из-под леденцов, — вот совсем не разочаровывает меня Клаус.

— Кто ещё знает про них?

— Никто.

— А Хайке? — продолжаю я допрос.

Он протестующе вскидывает голову.

— Она ничего не знает, — сказано слишком категорично, как по мне.

— Я спросил, знает ли она про деньги оттуда? — приходится еще раз уточнять.

— Ничего. Вообще ничего, — сокрушенно отвечает Клаус.

Хайке видела погоню и окровавленного Соболева, но потом все равно молчала, пока Мюллер звал полицию. Я не говорю об этом Биндеру, не стоит ему сейчас еще на что-то отвлекаться.

«Скажу потом, чтобы у него появилась какая-то надежда, что он не безразличен ей», — решаю я.

— Почему встречи назначали именно там? — спрашиваю я. — Тебя знает весь зал. Для тайной связи место очень плохое.

— Я же сам попросил тебя, — удивляется моей забывчивости Биндер.

Он произносит это почти неслышно, а я слушаю дальше, ничего не говоря. Понимаю, что из-за Хайке от такое попросил. И сам рядом с ней оказывается, и какими-то делами занимается там же, то есть не самый простой и заурядный инженер все же получается.