Не время умирать. Назад в ГДР

— Соболев, где вы были с половины шестого вчерашнего вечера до семи сегодняшнего утра?

Ни «здравствуйте», ни предложения сесть. Свои всегда экономят время на вежливости, когда собираются спасать тебе жизнь или начать портить её.

«Признаваться нельзя, дыра может быть и здесь. Если я расскажу про схватку с Биндером и погоню за ним, придется рассказывать все остальное. Сдавать Биндера и лишаться источника», — понимаю я.

Я повторяю историю про подстанцию в Нидерзедлице, про ночные испытания, монтажная бригада, пропущенный трамвай, балка над лестницей. По-русски она звучит заметно хуже, чем по-немецки. Родной язык вообще плохо приспособлен для мелкой лжи, здесь слишком хорошо слышно, когда человек начинает выбирать слова.

Ковальчук молча выслушивает меня, не перебивая, с заметно скептическим выражением лица.

— Фамилия начальника бригады?

— В наряде. Контора откроется в понедельник.

— Удобно, — признает он мой ловкий ход по введению в заблуждение своего же начальства.

Вызвонить контору «Заксенверка» и потребовать список выездной бригады он никак не может без согласования с немецкими товарищами. Которые всегда суют свои длинные носы в наши дела, как и мы к ним тоже. Так что звонить или приезжать не вариант, начнется слишком много лишних вопросов.

— Производственный календарь составлял не я, — скромно улыбаюсь на его недоверчивое выражение лица.

Он смотрит на ссадину у скулы, потом на плечо.

— Балка тоже в понедельник откроется?

— Балка уже открылась. Я проиграл ей вчистую, — признаю свое поражение я.

— В Пишене вчера стреляли. Немцы утром прислали ориентировку: раненый иностранец, высокий, тёмный плащ. Описание дрянь, но плащ у вас тёмный и рост подходящий, — открывает уж знакомые мне карты Ковальчук.

— В Дрездене есть ещё несколько высоких иностранцев, — даже удивляюсь я подобному вопросу. — И даже в темных плащах.

— Поэтому вы пока сидите на стуле, а не отвечаете на вопросы в другом месте, — отрезает Ковальчук.

Тогда я всё-таки сажусь, Ковальчук придвигает лист бумаги.

— Пишите объяснение. Коротко. Без литературных способностей.

Пока я пишу, дверь открывается без стука. Входит плотный подполковник с серебряными висками и лицом человека, которого с утра уже несколько раз просили подтвердить очевидное. За ним — молодая женщина с немецкой папкой под мышкой.

— Нашёлся? — спрашивает подполковник.

— Сам пришел, — отвечает Ковальчук.

— Я говорил, наши инженеры возвращаются к завтраку. У них дисциплина желудка крепче служебной, — усмехается подполковник.

Он оглядывает меня, задерживается на повязке, проступающей под чистой рубашкой, но ничего не спрашивает.

— Мазур, — представляется он так, словно фамилия должна всё мне объяснить. — Вашу поездку я согласовывал. Машину в пятницу меняли по моей команде. Если кто-нибудь спросит, почему меняли, направляйте ко мне.

— Уже спрашивают, Пётр Семёнович, — говорит Ковальчук.

— Вот и хорошо. Значит, люди в правильном направлении работают, — кивает головой подполковник.

Молодая женщина кладёт перед майором немецкий запрос.

— Вера Лебедева, переводчик из комитета. Народная полиция уточняет, не обращался ли кто-нибудь из советских граждан за медицинской помощью после происшествия в Пишене.

Говорит она спокойно, но смотрит не на Ковальчука, поглядывает только на мой рукав. Взгляд задерживается ровно на тот миг, который можно объяснить небрежностью.

— Не обращался, — говорит майор.

— Они отдельно спрашивают про огнестрельное ранение, — поясняет Вера Лебедева.

— Тем более не обращался, — усмехается Ковальчук.

Вера переводит ответ карандашом на полях. Почерк мелкий, быстрый, без украшений.

— Здесь ещё есть фамилия офицера МГБ, — говорит она. — Гауптман Лоренц. Он просит сообщить, если описание совпадёт с кем-нибудь из наших.

Вот такая фамилия тут же цепляется в моей памяти. В старом деле гауптман Лоренц появлялся часто и всегда сбоку основного следствия — запросил, возражал, не согласовал, настоял на дополнительной проверке.

«Полезный человек для любого расследования и неудобный для каждого начальника», — вспоминаю я его участие в деле.

— Ответьте, что совпадений нет, — говорит Ковальчук. — И попросите прислать подробную ориентировку официальным порядком.

— Официальный порядок у вас сейчас стоит в приёмной, — говорит Вера. — Машинистка звонила, что гауптман приехал сам.

Мазур хмурится.

— В субботу?

— Видимо, у немцев тоже отменили выходной без вашего согласования, — улыбается Лебедева

Уголок ковальчуковского рта дёргается. Мазур шутки не принимает и выходит встречать гостя. Вера забирает папку, но у двери оборачивается ко мне.

— Плащ лучше почистить, Андрей Николаевич. На тёмной ткани пыль виднее.

Нас не представляли по имени, кроме одной сказанной фамилии, однако она знает моё. В советской колонии, вероятно, знают уже все.

Ковальчук дожидается, пока дверь закроется.

— Сегодня вы возвращаетесь в пансион не позже десяти. Завтра утром звоните дежурному. До понедельника никаких самостоятельных поездок на объекты.

— Мне нужно проверить участок у Пильница, — вспоминаю я неотложное дело.

— Вот в понедельник и проверите, — отрезает майор.

— После дождя там может уйти откос, — придумываю я правильное обоснование.

— Тогда в понедельник проверите, куда он ушёл, — Ковальчук пока не преклонен.

Он берёт моё объяснение и читает. На словах «ударился о балку» стучит ногтем по бумаге.

— Если выяснится, что вы врёте, лучше бы причина оказалась очень хорошей, — конкретно так намекает майор.

— А если не выяснится? — осведомляюсь я.

— Тогда причина мне уже не понадобится. Идите, Соболев.

Это не какое-то особое разрешение, просто честное описание допустимой границы.

Из приёмной доносится голос Мазура — громкий, представительский. Ему отвечают по-немецки значительно тише.

Я иду к выходу, пришла мне пора исчезнуть и не встречаться с гауптманом Лоренцом, он сразу меня заметит по обозначенным приметам.

В коридоре меня перехватывает широкий человек, пахнущий табаком и машинным маслом. Одной рукой он несёт коробку с радиолампами, другой застёгивает пальто.

— Николаич, живой? Рита уже решила, что вас немцы женили и не отпускают, — весело спрашивает он.

— Передайте, что немецкие невесты меня не выдержали, — поддерживаю я шутливый тон.

Явно мы хорошо знакомы, но я пока не могу вспомнить весельчака.

— Сам передашь. Завтра в семь у нас хоккей, селёдка под шубой и Мазур с настоящим кофе. Отказ не принимается, Рита его всё равно не услышит, — слышу я.

Он записывает адрес на обороте ведомственной квитанции и суёт мне в карман, не дожидаясь ответа. Квитанция заполнена по всей форме, с подписью и расшифровкой: «Бортник П. П.». Пал Палыч, стало быть. Имя приходит ко мне само собой — как всё в этом доме, где людей я знаю куда хуже, чем они меня. Потом Бортник замечает, как я осторожно держу левую руку.

— Врач нужен?

— Уже нет.

— Значит, нужен. Когда русский говорит «уже нет», это обычно означает «ещё вчера».

Во дворе лозунг наконец натянут. Теперь «МИР» виден целиком, зато правый угол полотнища закрывает часы над проходной. Парень на стремянке уверяет, что само время к Первому мая не относится. Дежурный велит ему слезть и не заниматься идеологией на высоте.

У ворот мы расходимся с немецкой группой. Впереди идёт Мазур, уже объясняющий устройство советско-германского взаимодействия. Рядом с ним невысокий худой мужчина лет сорока пяти, в коротком тёмно-синем пальто, без портфеля. Лицо усталое, но внимательное, такие лица редко попадают на фотографии удачно и почти никогда ничего не пропускают вживую.

— Гауптман Лоренц, — говорит дежурный, возвращая ему удостоверение.

Имя и человек сходятся, мы встречаемся взглядами.

Лоренц смотрит на моё лицо, на левое плечо, затем шагает ближе, как человек, пропускающий из ворот женщину с хозяйственной сумкой. Его пальцы коротко касаются моего локтя и поправляют завернувшийся край рукава рубашки. Жест почти хозяйский, секундный. Так поправляют одежду знакомому или проверяют, насколько человек бережёт раненую руку.

— Благодарю, — говорю я по-немецки.

— Не за что, — отвечает он.

Мазур уже зовёт его с крыльца, поэтому Лоренц проходит внутрь, ни разу не обернувшись.

Я выхожу за ворота и только на углу позволяю себе посмотреть в витрину. Никто следом пока не появляется. Но теперь у местной госбезопасности есть не только описание раненого иностранца. У неё есть моё лицо, советское имя и рукав, который сам товарищ гауптман поправил собственными пальцами.

До воскресного рассвета остаётся меньше семнадцати часов.

Я складываю газету объявлением внутрь и подхожу к остановке. Пильницкий трамвай показывается за поворотом, старый вагон с двумя прицепами, окна в пыли, на передней площадке корзины и свёрнутая рыболовная сеть. Люди у таблички с остановкой подбирают сумки.

Я поднимаюсь вместе со всеми, опускаю монеты в кассу-копилку у входа, отрываю билет и сажусь у окна. Газету пока кладу на колени.

Трамвай на Пильниц идёт через город, совсем не торопясь. На каждой остановке в вагон поднимаются люди с ящиками рассады, свёртками мешковины, ведёрками и складными стульчиками. Монеты постоянно звенят за стеклом кассы-копилки, рычаг ходит вперёд и назад, очередной пассажир дисциплинированно отрывает узкий билет.

Многие немецкие семьи, не сказать, чтобы выживали сейчас с огородов, но вполне могут разнообразить свое питание со своих нескольких соток.

«Тем более здесь самая высокая плотность маленьких садовых участков в мире, — вспоминает мое сознание. — После семьдесят шестого года и закона про садовые участки три миллиона четыреста тысяч садовых участков на всю ГДР».

Немолодая женщина с двумя корзинами не может дожать рычаг. Тянет ещё раз, тоже неуверенно, но из коробки показывается только край бумажной ленты. Мужчина в рабочей куртке помогает ей оторвать билет, ставит одну корзину между сиденьями и потом долго доказывает, что ничего особенного не сделал. Женщина так же долго его благодарит. К следующей остановке они уже обсуждают, что именно нужно сажать в тени и куда девать битую яичную скорлупу.

Я сижу у окна с газетой на коленях. Бумага пахнет свежей типографской краской. Под пиджаком пахнет йодом, этот запах пока слышен мне сильнее всего остального. Повязка заметно натирает рану, на каждом стыке в плече она отзывается тупым жаром. Тридцать семь и две остались в пансионе, но тело о них все равно не забыло.

На Шиллерплац вагон заметно пустеет, состав лезет на мост. Стальные арки Голубого чуда плывут за стёклами, выцветшие до цвета апрельского неба. Внизу видна Эльба, сама река высокая после дождей, мутная, с белыми царапинами течения у быков. На том берегу река остаётся справа, слева поднимаются склоны с виноградными террасами и виллами под черепицей. Город расходится, между домами становится видно небо.

Люда любила смотреть на воду. Не купаться, не кататься на лодке, просто сидеть на берегу. Говорила, у воды глаза от людей отдыхают.

Я смотрю на баржу, которая медленно идёт против течения, вижу, как она повернула бы голову вслед её гудку. Потом разворачиваю газету и принимаюсь смотреть объявления, хотя заметку об аквариуме уже знаю наизусть.

На конечной вагон огибает петлю и останавливается. Корзины и ящики движутся к выходу. Я не тороплюсь, пропускаю людей и выхожу последним. Водитель меняет табличку за лобовым стеклом и тут же принимается за бутерброд. Никто из сошедших не остаётся ждать меня у кольца. Если хвост за мной и есть, дорогу он пока не показывает.

Я иду к дворцу вместе с дачниками. У пристани стоит белый колёсный пароход. От него пахнет мокрым канатом и каменным углём, по трапу стучат каблуки. В парке пахнет сырой землёй, цветами и вафлями от лотка у входа. Музыканты под навесом играют вальс, скрипач всякий раз запаздывает на полтакта и всякий раз догоняет остальных к концу фразы.

Пильницкая камелия ещё стоит под зимней защитой. Вокруг дерева громоздится высокий футляр из крашеных деревянных рам и стёкол. Стёкла запотели, за ними темнеют ветви и горят красные цветы. Седая смотрительница повторяет группе посетителей, что придворный садовник посадил камелию на этом месте в тысяча восемьсот первом году.

— Почти двести лет, — говорит мужчина с фотоаппаратом. — И каждую зиму такое укрытие строят заново?

— Каждую зиму, — отвечает смотрительница. — И весной разбираем. Человек устаёт, а она нет.

Мужчина наводит «Практику». Его жена поправляет волосы и встаёт так, чтобы попасть в кадр вместе с камелией. Я задерживаюсь поблизости, дожидаюсь, пока смотрительница повторит дату для новой группы, покупаю кулёк тонких вафель и иду дальше по парку.

К дамбе я сразу не иду. Сначала выхожу к реке у дворца, прохожу немного вверх по течению, возвращаюсь к оранжерее и только оттуда забираю ниже по течению. Один раз останавливаюсь у карты парка, дважды перекладываю газету из руки в руку. Если кто-то смотрит за мной от конечной, ему приходится либо показаться, либо потерять меня за живыми изгородями. Никто не показывается, пожалуй, ко мне еще никого не успели приставить, ведь я сразу из представительства махнул на трамвае.

Участок Ц существует для меня в трёх видах. В блокноте Соболева это буква и время: «16.IV. Ц. До 5.30». В архивном деле — чёрная тушь на серой бумаге, там дамба, старый водоспуск, межевой столб, кружок на месте задержания. Пунктир показывает последние семьдесят метров пути безымянного связного группы Хофмана от лестницы к водоспуску. Рядом стояло карандашом: «Вероятный, по следам». Откуда он вышел к лестнице, как добирался и не пришёл ли совсем с другой стороны, схема ничего не говорила.

Теперь передо мной земля, на которой всё подобное случилось.

Дамба лежит вдоль реки длинным травяным валом. По гребню идёт грунтовая дорога. С речной стороны откос спускается к воде почти голым, с луговой его съедают ивняк, промоины и кусты вдоль осушительной канавы. В низинах ещё стоит вода. Над ней кричат чибисы, показывая белую исподнюю сторону крыла.

На дамбе есть люди. У лодочных мостков сидят рыбак и мальчик. По гребню медленно едет женщина на велосипеде, к багажнику привязан свёрнутый плед. Дальше, у самой реки, гуляет пара с собакой. Субботний день не делает это место многолюдным, но пустым в выходные оно не бывает ни минуты.

Первый проход я делаю поверху. Ем вафли, изредка поглядываю на реку, один раз уступаю дорогу велосипедистке. Старый водоспуск узнаю по каменной горловине и ржавой решётке. Бузина на кладке только начинает выпускать лист. В двух шагах от неё стоит межевой столбик с обитой краской. В деле они были вычерчены почти вместе. В жизни между ними легко помещается человек.

С речной стороны подход к водоспуску открыт на многие сотни метров. Светлая грунтовка идёт по гребню без единого дерева. Человек, который вышел бы на неё на рассвете, оставался бы виден до самого камня. Снизу, с луговой стороны, всё иначе. Ивняк закрывает нижнюю часть откоса. Прошлогодний стог осел и почернел, но всё ещё закрывает часть дамбы. Канава уходит к дальним кустам и даёт отход, не показываясь на гребне.

Там есть несколько мест, откуда можно смотреть на горловину и не торчать на фоне неба. Наиболее удобным кажется пологий бугор в ивняке: обзор через развилку ветвей, сзади канава, слева стог. Я не знаю, выбрали ли его те, кого жду здесь завтра. Но если бы место пришлось выбирать мне, то я начал бы с него.

У съезда я останавливаюсь затянуть шнурок. Пока сижу на корточках, вижу на обочине две колеи. Одна старая, размытая дождём, в другой колее края земли ещё блестят, а протектор проходит поверх подсохшей корки. Машина заезжала сюда по меньшей мере дважды, до ночного дождя и после него. Та же самая или две разные — по колее не определишь. Но частота поездок говорит мне, что это то самое западное наблюдение.

Велосипедистка возвращается. Я встаю, пропускаю её и иду дальше.

Второй проход идёт низом. По тропе вдоль промоины я спускаюсь к лугу, потом поворачиваю к канаве. Грязь под каблуками плотная, жирная. Один раз нога скользит, я взмахиваю левой рукой и тут же приседаю от боли, раздирающей плечо. Сижу на корточках, пока в глазах не перестают бегать мелкие серые точки, потом продолжаю путь.

На бугор я не лезу напрямую. Обхожу его по дуге, прохожу по канаве дальше, выбираюсь к ивняку со стороны стога. Там, за тремя тонкими стволами, и находится ожидаемая мной лёжка.

Трава примята не круглым пятном, как после косули, а длинным овалом. В передней части темнеют две ямки от локтей. Ветви над ними разведены, одна привязана к соседней узкой полоской зелёной ткани. С левого края даже прокопана неглубокая канавка. Она отводит воду вниз по склону.

«Подготовленное с толком место. Локти упираются, когда водоспуск рассматривают в бинокль. Даже мелиорацию провели, чтобы в воде не лежать», — прикидываю я.

Вчерашний дождь успел пройти по ней. На дне лежит тонкая полоса песка, вымытого из свежего среза. Значит, канавку прокопали до дождя, до выстрела в «Цур Линде» и до бегства Биндера. Сколько здесь лежали и кого именно ждали, по траве не прочтёшь.

«Но позицию присмотрели и обустроили заранее. Если она относится к участку Ц, значит, засада была частью старого плана, а не ответом на пятничный провал, — понимаю я. — Здесь будут ждать сегодня связного».