Не время умирать. Назад в ГДР

Коротко благодарю за угощение. Яблоко оказывается кислым, твёрдым и пахнет погребом, самое то, что мне сейчас надо. Старик удовлетворённо кивает, точно именно подобный вкус он мне и обещал, заворачивает остальное в платок и снова отворачивается к окну.

Плечо постоянно тянет и ноет в такт колёсам. Под самодельным бинтом тепло и липко. Мне хочется снять пиджак, осмотреть рану, потом хотя бы час просто посидеть, ни за кем не следя. Вместо этого поднимаюсь и иду к голове состава. Пришла пора провести разведку на местности, определиться с противниками в вагонах.

«В двоих я уверен, попробую высмотреть еще третьего, — решаю я сейчас. — Если агент не очень опытен, слишком резкий взгляд может его выдать. Надежда так себе, двое серьезных профи уже едут в поезде, но третий может быть из местных. Такой, чисто на подхвате, чтобы подойти к Бендеру и вызвать его на станции, поэтому может засветить себя».

Человек идёт в туалет, который расположен как раз в начале поезда. Самое законное движение в ночном поезде. В тамбурах пахнет угольной гарью и железом, между вагонами тянет мокрым ветром, переходные площадки ходят под ногами, сцепки глухо бьют одна о другую. Старательно придерживаю раненое плечо и не тороплюсь. На случайного пассажира я уже не очень похож, меня видели на вокзале, вот теперь увидят здесь.

Остаётся выглядеть именно тем, кем значусь в паспорте — сильно уставшим инженером после дурной командировки.

В третьем вагоне Биндер сидит у окна и неотрывно смотрит в него. Но свет в вагонах сейчас не яркий, он почти не высвечивает в отражении на стекле проходящих мимо людей. В подобном я уже убедился, тем более все стекло в каплях дождя, поэтому сейчас картинка у неудавшегося убийцы расплывается перед глазами.

Чемоданчик лежит на коленях, целой рукой он держит его за ручку, а перебинтованную зачем-то прячет под крышкой. На меня пока не смотрит, возможно не замечает. Возможно заметил раньше, чем я вошёл, поэтому теперь боится пошевелиться, но руку засунул все же в чемодан.

«Что там у него в руке под крышкой? Точно не новый пистолет, может быть нож? Или молоток? Или просто прячет бинт от чужих глаз?» — я тоже вообще не разглядываю его.

Вижу все краем глаза, как давно уже научен собирать информацию. Если не заметил меня, пусть еще немного проедет спокойно. Насколько можно сейчас в его положении вообще быть хоть немного спокойным.

«Пожалуй, просто невозможно. Он ждет одновременно ареста полицией и встречи с незнакомыми, вероятно опасными для него людьми в поезде. Еще мечтает о возможности оказаться в тихом месте, где его не придет проверять участковый. Меня здесь он только никак не ждет, поэтому будет здорово ошарашен и сбит с толку», — рассчитываю я.

Поэтому пока прохожу мимо, отвернув голову в другую сторону.

Во втором вагоне едут двое рабочих в одинаковых тёмных спецовках, заметно уставшие на работе и поэтому мирно спящие. Между ними все еще стоит пара пустых бутылок из-под пива, боковины их негромко стукаются друг о друга на поворотах. В первом вагоне, на второй лавке от переднего тамбура, сидит мужчина в коричневом плаще. Журнал он сложил вчетверо и держит на колене. Место выбрал правильное, лицом назад, сзади никого, весь проход перед глазами, дверь рядом.

«Только туалет позади него самого, что он сейчас сделает? Пересядет? — интересно сейчас мне. — Подпускать к своему беззащитному затылку сзади подозрительного человека точно не учат в серьезных школах!»

Он сразу узнаёт меня. Не вздрагивает, не задерживает дыхания, только взгляд на мгновение опускается к портфелю и возвращается к лицу.

Теперь я оказался в том же поезде. Второе явное совпадение профессионалы обычно замечают. На вокзале меня точно срисовали еще в буфете, когда я пил кофе, теперь пришло новое подтверждение. Что я еду вместе с ними, в чем вообще нет ничего невозможного. Мало ли кому нужно сегодняшним пятничным вечером оказаться в Цвиккау.

«Если они просто не видели мое фото перед покушением», — не слишком уверен в подобном я, однако играю свою роль до конца.

Туалет я быстро посетил еще перед вокзалом, просто на темной улице, заранее понимая, что дальше на вокзале и в возможном поезде может не оказаться подходящего времени. Поэтому в сам туалет заходить не очень хочу.

Останавливаюсь у двери туалета, дёргаю ручку. Но там заперто, к моему облегчению. Только так просто не ухожу, ведь я должен создать нужную картинку. Стою, переминаясь с ноги на ногу, дёргаю ещё раз, сейчас уже именно для человека с журналом, не для двери. Изнутри доносится очень недовольное покашливание.

Делаю очень правдоподобный вид, что не имею никакого интереса к Коричневому Плащу, что я совсем случайный пассажир данного поезда.

Мужчина в плаще уже пересел лицом ко мне, теперь внимательно смотрит на меня поверх недавно еще сложенных, но уже расправленных страниц. Работает по тем же понятным мне алгоритмам. Его я вижу краем глаза, но изменившаяся поза и новое место сразу напоминает мне про серьезную школу.

«К такому сзади не пойти, нечего и надеяться», — сам одобряю я его поведение.

— Долго там еще? — спрашиваю я по-немецки и стучу костяшками.

Мне отвечают настолько подробно, что мужчина в плаще отворачивается. Усмехаюсь, словно получаю ровно то, чего ожидал, потом вздыхаю и иду обратно.

По пути считаю не шаги, а возможности. Двери в тамбурах открываются вручную. Под окном — тяжёлая рукоять, ниже — две ступени. Межвагонные двери имеют узкие стёкла, поэтому из прохода видно, кто стоит на площадке. Спрятаться в поезде просто негде. Если сойти на станции, наблюдатели сразу увидят и отправятся в погоню. Если спрыгнуть между станциями, то обнаружат не сразу, но для этого поезд должен замедлиться настолько, чтобы человек с повреждённой рукой не убился на насыпи.

Пока это не какой-то план побега от расслабленного внешнего наблюдения, просто устройство местных вагонов.

«Если бы жестко пасли Биндера, кто-то сидел бы прямо в его вагоне. Но такой задачи пока не стоит, есть указание наблюдать до определенного места, поэтому лишнего рядом зря не светиться. Кто будет его предупреждать о месте высадки — пока непонятно. Или он сам знает нужную станцию, или эти мордовороты потом подойдут, или еще какая-то подставная фигура появится», — думаю я, подставляя разные вероятности.

Потом прихожу к давно напрашивающемуся выводу:

— Штази бы так не миндальничали с Биндером, это точно. Взяли бы жестко за шиворот, он бы сам все рассказал, что знает. И что не знает тоже. Вопрос только в том, что он сам может сейчас ничего не знать про тихое место. Они такие расклады тоже могут учитывать, поэтому держатся в стороне, чтобы не спугнуть посредника. Так что Штази пока совсем не откладываем.

Рассматриваю площадку с тамбуром перед вагоном Биндера, здесь все такое же, двери из вагона на платформу так же само открываются вручную.

«Да, пока яснее не стало — западники или все же Штази? По идее — западники должны провожать своего ликвидатора, но все может быть. Поэтому не делаю ошибок в любом случае. Только мне для себя нужен Биндер тоже без лишних помощников и свидетелей. Как же его вывести отсюда?» — ломаю я сейчас голову.

Прохожу мимо все так же отвернувшегося к стеклу Биндера в свой вагон, вернувшись на своё место, сажусь боком к окну и разворачиваю газету. Строки расплываются, читать я всё равно не могу. Зато в стекле отражается проход и дверь хвостового тамбура.

Через пару минут она открывается.

В мой вагон входит второй, тот, что пил у буфета. Без стакана и кепки он оказывается моложе, чем показался в зале, лет сорок, коротко стриженный, лицо простое, вообще не за что зацепиться. Идёт неторопливо, придерживаясь за спинки на поворотах, но смотрит вокруг именно так, как смотрят пассажиры, разыскивающие свободное место в переполненном вагоне. Только свободных мест вокруг достаточно, а его взгляд все равно успевает снять каждую пустую лавку.

Увидев меня, он не подаёт вида, просто скользит взглядом мимо. Я тоже совсем равнодушно читаю газету.

Он проходит к голове вагона, через минуту хлопает следующая дверь, потом ещё одна.

«Значит, хвостовой делает контрольный проход по вагонам, сейчас идёт к напарнику. Сколько времени они проговорят в первом тамбуре, минуту, две, пять, и что решат после этого, я не знаю. Но до его возвращения третий вагон остаётся без наблюдения», — понимаю я.

Значит, пора что-то решать. Складываю газету и иду следом за Кепкой.

Биндер сидит в прежней позе. Когда опускаюсь напротив, пальцы его нервно стискивают ручку чемодана.

«Значит, все же пытается наблюдать через окно. Заранее боится любого попутчика, но меня все еще не узнал», — догадываюсь я теперь.

Слишком неяркая реакция на меня, должна все же оказаться более заметной.

— Смотри в окно, — говорю тихо. — На меня не надо.

Он, потрясенно взглянув на меня, тут же послушно поворачивает обратно голову. В чёрном стекле отражается его лицо — белое, с тёмной полосой разбитой губы. Теперь узнаёт меня сразу. Несколько секунд только смотрит на отражение, проверяет, не исчезну ли я прямо сейчас с места напротив него.

— Андрей… — выдыхает он.

— Не называй меня. Смотри в окно. Мы все еще незнакомы.

Он подчиняется, хотя в стекле всё равно видит меня, то есть только размытое изображение.

— У депо я думал, что оторвался, — вдруг как-то доверительно говорит Клаус мне, как прежнему приятелю.

Явно авторитет советского разведчика теперь заметно приподнялся в его глазах. Раз я не умер и даже нашел его, чего он вообще не ожидал, значит, реально серьезный профессионал попался ему в жизни.

— Думал плохо, — отвечаю я.

Нет смысла его жалеть. Он меня не пожалел, а эти двое его тоже не помилуют.

— Как ты нашёл поезд? — вот что больше всего сейчас интересует нашего беглеца.

— Ты подарил мне свою куртку. В кармане лежало расписание: Нойштадт, двадцать один тридцать. И не я один догадался, каким поездом ты уедешь, — приходится объяснить непонятный Клаусу факт.

Нужно его сейчас немного успокоить своими дружелюбными ответами, чтобы не впал в панику и не натворил дел. Раз я не вызвал на вокзал своих или народную полицию, значит, у меня есть интерес к своему несостоявшемуся убийце. Устроить засаду с задержанием у меня точно хватало времени, но теперь мы едем уже вдвоем в поезде.

Он втягивает воздух, чемоданчик вздрагивает у него на коленях, руку оттуда он достал.

— Что тебе нужно?

— Чтобы ты не сошёл там, где собирался, — немного загадочно говорю я.

Не знаю вообще ничего про его возможное будущее, но кое-что уже понимаю.

Теперь он всё-таки смотрит прямо. В глазах появляется не только страх, теперь там есть расчёт.

Вернулся тот самый Клаус, с которым Соболев три года сидел за одним столом, ругал заводские допуски и обменивал неприметные конверты, он никуда не делся. Несколько часов назад этот Клаус выбрал себя из нас двоих и выстрелил в старого друга. Теперь пытается понять, зачем старый друг пришёл за ним вместо полиции.

В моих интересах объяснить ему все правильно, чтобы он снова задумался обо мне, как о старом друге.

— В первом вагоне сидит мужчина в коричневом плаще, — продолжаю я. — В хвосте — второй, сейчас без кепки. На вокзале они работали парой. Один дождался твоего чемодана, другой заранее занял платформу. Ты их знаешь?

Биндер молчит какое-то время.

— Мне сказали, что за мной присмотрят.

— Кто присмотрит — они? Ты видел их раньше? Знак, пароль, лицо?

Ответа нет.

— Значит, ты не знаешь, кто они, — говорю я. — Ты только надеешься на обещанное.

— Три года, Андрей, — он почти не разжимает губ. — Три года ты говорил, если что-то пошло не так, сначала приходи ко мне. Теперь у тебя в плече моя пуля, а ты опять предлагаешь тебе поверить?

«Да, Ткач хочет сейчас к кому-нибудь прислониться! Ему очень страшно! — доходит до меня. — Раз подобные разговоры про доверие пошли!»

— Нет, Клаус, все не так сейчас. Я просто предлагаю не верить людям, которые заранее собрали тебе чемодан, но не назвали ни станции, ни адреса. Это совсем разные вещи. Я не могу доказать, что эти двое собираются тебя убить. Но могу показать другое, они закрыли оба конца состава и оттуда следят именно за тобой. Следят не за теми, кто может к тебе подойти, чтобы как-то защитить. На Нойштадте один двинулся, когда ты вынул чемодан. Второй остался смотреть. Это никакая не охрана, это контроль за уже ненужным свидетелем. Который даже не справился с заданием. Ты думаешь, тебя похвалят, а потом наградят? Когда вывезут на Запад? Если только ударом ножа или пулей в затылок. И только где-то здесь, ты уже ничего для них не стоишь, раз пошел на настолько громкое преступление. Просто теперь слишком много знаешь, вот и весь к тебе интерес, — весьма убедительно я обрабатываю источник очень нужной мне информации.

Сам его не простил и ничего не забыл, но для Соболева, которого теперь замещаю я — «Ткач» очень нужный человек.

Биндер облизывает разбитую губу.

— Мне обещали месяц. Пока всё не уляжется.

— Кто знает адрес квартиры?

— Я получу его на месте.

— Кто встретит?

— Мне не сказали.

— Кто знает, каким поездом ты поедешь?

Он снова замолкает.

— Значит, ты ничего не знаешь сейчас наверняка? Теперь ты только веришь? — задаю я правильные вопросы.

Мне не требуется прижимать его сильнее, Клаус и сам все поймет. Все нужные вопросы он уже слышал, просто раньше задавал их себе ночью наедине и поэтому просто не отвечал.

— Они могли приставить двоих для надёжности, — говорит он наконец. — После того, что случилось.

— Могли.

Он ждёт, что я стану спорить. Только я не спорю, моя сила сейчас не в явных доказательствах, у меня их нет. Она в правильном понимании того, что ждет теперь явно лишнего исполнителя, который слишком много знает.

— Они могли получить совсем другой приказ, — добавляю я. — Этого не знаешь ни ты, ни я. Разница между нами в том, что ты собираешься проверить их намерения собственной жизнью. Я предлагаю им изначально не доверять.

Поезд качает. На соседней лавке женщина смеётся во сне и сразу затихает. За окном проходит россыпь огней, потом становится темнее.

— Зачем тебе я живой? — спрашивает Биндер.

Первый разумный вопрос, наконец-то, я слышу от него.

— Потому что приказ отдал не ты сам себе. Мне нужен человек, который вложил тебе в руку пистолет.

— Ты сдашь меня своим?

— Если бы хотел сдать, остался бы в пивной и дождался полиции.

— А потом?

— Потом у нас будет то, чего сегодня не оставили тебе, настоящий выбор.

Биндер прижимает подбородок к груди. В стекле я вижу, как у него ходят желваки на скулах. Он очень хочет верить обещанной квартире. Не людям, которые её обещали, к ним он не испытывает никакого доверия и еще боится их. Только самой квартире, закрытой двери, хорошему врачу, чистой постели, целому месяцу, в котором не надо дрожать от каждого стука и ждать полиции. Отказаться от неё означало бы прямо сейчас признать, что никакого выхода ему не готовили.

Из головного тамбура доносится лязг. Возвращается хвостовой наблюдатель, тот самый Кепка.

— Сейчас он пройдёт мимо, — говорю я Биндеру. — Сиди спокойно. Смотри в окно, ничего не говори.

— Если он видел тебя со мной… — поздно начинает переживать Клаус.

— Увидит обязательно. Поздно пересаживаться. Просто поделился со мной, случайным попутчиком, газетой.

Откидываюсь на спинку, раскрываю газету и опускаю её так, чтобы лицо оставалось в тени от верхней полки. Притворяться спящим нет смысла, на вокзале они видели меня бодрым, несколько минут назад этот человек прошёл мимо меня в четвёртом вагоне. Выбираю другое прикрытие — усталого попутчика, который подсел просто поболтать от скуки, зато теперь читает чужую газету.

Дверь открывается. Он входит в вагон и сразу видит нас, потому что первым высматривает именно Биндера.

Шаг не меняется. Только правая рука, до этого лежавшая на спинках лавок, опускается вдоль тела. В карман или ближе к карману — с моего места пока такое не разобрать. Он идёт по проходу, а я смотрю в газетную полосу и чувствую его приближение по тому, как Биндер перестаёт дышать.

У нашей лавки мужчина вдруг задерживается.

— Закурить не найдётся? — спрашивает он меня.

Голос обычный, чуть хриплый, но в нем есть немного местного диалекта.

Складываю газету и равнодушно встречаю его взгляд.

— Бросил недавно, — отвечаю вполне доброжелательно.

— Правильно сделали, — поддерживает меня он.

Он внимательно смотрит на мою немного видимую перевязь под плащом.

— Производственная травма? — спрашивает с явным юмором.

— Женщина с характером, — с таким же юмором отвечаю я.

Уголок его рта шевелится. Он переводит взгляд на Биндера, на его перевязанную неумело ладонь.

— А у вас?

— Станок закусило, — отвечает Биндер слишком быстро.

Мужчина удовлетворенно кивает, словно собирает две совершенно неинтересные истории, потом идёт дальше. Дверь за ним закрывается не сразу, он придерживает её рукой, на секунду оглядывается через стекло на нас.

— Они не местные, не из Саксонии, — вдруг заявляет Биндер. — Пытаются говорить так же, но больше одной фразы подражания не хватает. «Производственная травма» он сказал на хохдойче.

«Надо же, какой талант лингвиста вдруг открылся у Биндера? — удивляюсь я. — Если не местные, значит, точно с запада, никакие не Штази. Вряд ли следить за Биндером прислали бы оперативников из Берлина с правильным немецким языком, обошлись бы только здешними сотрудниками».

— Думаю, ты полностью прав, — соглашаюсь я с ним.

Теперь времени почти не осталось.

Кепка узнаёт меня, видит рядом с Биндером и проверяет разговором. Не обязательно понимает всё, что сейчас случилось, просто заметно насторожился, даже так, что полез в карман. Мы можем быть старыми знакомыми, можем познакомиться прямо сейчас, теперь у них появился один лишний свидетель. Но через несколько минут он доберётся до хвоста, где его никто не услышит и выйдет на связь с напарником по рации из тамбура. Наверняка, небольшие, но мощные рации у них есть при себе. Там они решат, что делать с лишним свидетелем. После этого из вагонов нас уже обоих не выпустят без вопроса.

— Вставай, — говорю я.

— Куда? — тут же пугается Биндер.

— Пока в тот тамбур, — киваю я головой. — По одному. Возьмёшь чемодан, как человек, который боится его оставить. Это как раз правда.

— И что потом? — недоверчиво смотрит на меня Биндер.

— Если поезд даст возможность, сойдём до станции.

Он смотрит на меня, как на сумасшедшего.

— На полном ходу?

— Если будет слишком быстро — тогда не сойдём. Тогда придумаем что-нибудь еще, но уже хуже, — равнодушно отвечаю я. — Лучше вариантов уже все равно не будет.

— У меня рука, — немного спорит Биндер.

— У меня плечо. Будем считать, что нас двое все равно почти целых мужчин, — улыбаюсь я.

Биндер не улыбается, но чемодан перестаёт дрожать.

— Почему я должен тебе верить? — удивленно спрашивает он.

— Не должен. Но я уже мог оставить тебя тем двоим и не оставил. Поэтому теперь рискую своей жизнью вместе с тобой. Это серьезный поступок, — нахожу я, что ему правильно ответить. — Особенно от меня для тебя.

— А позже? — пытается что-то узнать сейчас Биндер.

— До «позже» ещё надо дожить, — отрезаю я ему.

Он закрывает глаза, коротко, как перед нырком. Потом все же решается и поднимается.

Я остаюсь сидеть. Биндер идёт к заднему тамбуру третьего вагона, неловко прижимая чемодан к боку. Никто его не останавливает. Женщина через две лавки освобождает ему проход, не отрываясь от книги. Дверь за его сутулой спиной закрывается.

Досчитываю до сорока. Газету оставляю на сиденье и двигаюсь следом.

Глава 5

Биндер ждёт меня в тамбуре. В тесном месте стук колёс становится значительно громче, лампа за решёткой мигает на каждом толчке. Он стоит бледный, уже с большими каплями пота у висков.

«Все-таки быстро дошел до правильного осознания своего будущего, — нервно усмехаюсь я. — Но, как он быстро вспотел, реально очень боится прыгать!»

Сам тоже не радуюсь данной возможности, только выбора больше нет. Мое спокойное наблюдение со стороны завело нас с «Ткачом» в явный тупик, так что выбирать уже не приходится. Или мы прыгаем, или вступаем в схватку.

«Зато я смог поговорить с ним восемь минут и очень быстро убедить идти со мной, что дорогого стоит», — признаю я основную часть моего плана выполненной.

Теперь бы его правильно отправить в полет. За себя я не боюсь, ведь когда-то давно меня учили прыгать с поезда и из машины. Тогда я был молодой и гибкий, с отличной координацией, как примерно сейчас снова стал. Тогда начинали обучение с небольшой скорости и только потом дошли до сорока километров в час. Главное было технику освоить, поэтому основные условия для прыжка без серьезных травм помню до сих пор. Но тут все выходит без гарантий, всегда может что-то серьезное случиться. Если Клаус ничего себе не сломает и не вывихнет — нам здорово повезет.

— Что дальше? — судорожно спрашивает он.

— Пока ждём, — неопределенно отвечаю я.

За дверным стеклом тянется ночь. Временами рядом возникает второй путь, блестит под колёсами и снова уходит в сторону.

«Поезд идёт слишком быстро, километров шестьдесят. Открывать дверь сейчас означает бросить Биндера под собственный состав или разбить о путевую опору», — понимаю я.

Опускаю окно на ладонь. Внутрь ударяет сырой воздух, пахнущий угольным дымом и рекой. Впереди, за поворотом, показываются огни Дрезден-Плауэна. Состав начинает понемногу тормозить.

— Здесь? — спрашивает Биндер.

— Нет. На станции они очень внимательно смотрят двери. Нам с тобой оказаться против них на безлюдной станции совсем ни к чему, — я уверен, что присматривающие за агентом вооружены, как минимум, одним стволом.

«Наверняка, они реальные оперативники, хорошо умеющие в боевку, поэтому мы с Ткачем их никак не потянем. А они явно такие. Я сам не настолько хорош в схватке, потому что работал с бумагами всю свою службу. Про Соболева и его боевые умения я ничего не знаю, в командировочном деле никаких лишних подробностей просто не было. Он тоже больше работал головой и работал хорошо, как я уже знаю. Поэтому схватка — последнее, что нам с Клаусом нужно, — понимаю я. — Тем более мы сейчас оба ранены. Значит, остается только бегство».

Тормоза громко скрипят, под полом идёт дрожь, мы дружно отступаем от окна. Поезд втягивается к платформе и останавливается. С правой стороны хлопают двери, слышатся голоса, чей-то смех, свисток. Я смотрю через узкое стекло в межвагонной двери.

На платформе, далеко впереди, появляется мужчина в коричневом плаще. Он не выходит целиком, только ставит ногу на ступеньку и осматривает освещённую сторону состава. Хвостовой должен делать то же самое с другой стороны вагонов. Если бы мы попытались затеряться среди пассажиров, один увидел бы наш выход, второй потом принял на себя. Если спрыгнем в другую сторону от платформы, они тут же последуют за нами.

Я гляжу на второй путь около вагона с другой стороны, незамеченными нам никак не уйти. Свет из вагонов неплохо подсвечивает эту сторону тоже и на противоположной платформе есть редкие фонари. За ней видны кусты и полная темнота, мы успеем нырнуть в нее, проскочив под платформой. Только шансов на успешный побег у нас не больше половины, я пока не готов играть по настолько жестким правилам. Там нам уже никто не поможет.

— Охрана, — выдыхает тоже самое заметивший Биндер. — Видишь? Проверяет.

— Вижу. Но твоя ли охрана они, мы по-прежнему не знаем. Когда они подойдут к тебе с предложением выйти, будет уже поздно дергаться. Ликвидировать нас могут просто в вагоне, если их сильно припрет, — уже откровенно пугаю его я. — Но постараются все же устроить незаметно, не на глазах у здешней общественности.

Он беспомощно смотрит мне в лицо, теперь уже полностью доверившись офицеру КГБ самому выбирать путь спасения.

— Если скорость поезда будет слишком высокой, а они пойдут к нам, просто вернемся в вагон и сядем на прежние места, — успокаиваю его я. — Пусть пройдут еще раз с проверкой, посмотрят, как мы спокойно сидим и не общаемся. Если, конечно, не пришла пора выйти, тогда я бью первым. Ты не лезь.

В портфеле Соболева я еще на вокзале нащупал увесистый гаечный ключ, наверно, для самообороны туда спрятанный. Еще и поэтому портфель кажется таким тяжелым.

«Надеюсь, пускать его в ход не придется, против пистолета в умелых руках шансов почти нет, — признаю я. — Если только отбиться от ножа, но и такое вряд ли».

Двери захлопываются, поезд трогается, мужчина в плаще поднимается обратно. Через несколько минут он пойдёт по вагонам или отправит напарника. Мы стоим между ними, в третьем.