Не время умирать. Назад в ГДР

По пятницам Хайке поет в «Цур Линде». Вообще не для публики — только для своих, уже после девяти часов, когда посетителей оставалось немного. Биндер садился за привычный стол, заказывал корн и пиво, зато мог смотреть на неё, не вызывая вопросов. Аптекарь тоже разрешил старое место, ведь постоянная привычка иногда служит прикрытием лучше новой осторожности.

Такую подробность он добавляет сам, даже без моего дополнительного вопроса.

«Похоже, Клаусу хочется выговориться. Хоть кому-то за долгие и одинокие годы молчания, — говорю себе я. — А самому Соболеву нравилось выйти куда-то из пансионата, выпить шикарного пива. которого никогда не купишь в СССР. Просто отвлечься от официальной работы и нелегальной деятельности. Тем более она тоже проходила в той же пивной».

— Мы собирались пожениться, — говорит Клаус, опять удивляя меня.

— То есть я собирался, — вот теперь я не удивляюсь. — Ей не говорил ещё. Хотел накопить денег и отвезти ее в Берлин, чтобы показать в кабаре. У неё настоящий голос, не для нашей пивной. Думал, если возьмут, тогда уже скажу.

«Что он мог сказать Хайке? — не слишком понимаю я его логику. — Что они смогут бежать на запад теперь? Когда ее возьмут на хорошее место в столице? Зачем талантливой девушке, у которой все впереди, предатель родины очень невысокого уровня? Однако тут все сильно закручено, его личное отношение и все такое прочее, но ведь он работает на враждебную первому немецкому социалистическому государству организацию».

— На что накопить? — опять не понимаю я мысль Биндера.

— На первое время. На красивое платье для выступлений. На комнату, если придётся ждать. Я почти не тратил их деньги.

Он усмехается и сразу морщится — разбитая губа снова открывается.

— Смешно, да? Копил на честную жизнь тем, что получал за эту подпольную? — пытается иронизировать Клаус, но подучается у него плохо.

Я не отвечаю, потому что говорить нечего, он и сам все правильно понимает.

— Если со мной что-нибудь… — начинает он и замолкает.

— Говори.

— Забери жестянку, отдай ей. Только не объясняй. Скажи, что от одного дурака, — решается Клаус.

— Я не обещаю того, чего могу не выполнить, — вряд ли я буду изымать его клад, для подобных дел здесь есть другие уполномоченные организации.

— Но постараешься? — все же спрашивает Клаус.

— Если доберусь раньше других, — решаю я не разочаровывать своего прошлого и снова нового информатора.

Клаус согласно кивает. Ему хватает даже такого моего обещания.

Некоторое время мы просто сидим молча. За стеной проходит дрезина, сперва далёкий металлический перестук, потом он становится ближе, потом снова уходит в ночь. На верхней полке скребётся мышь. Севший фонарь освещает только наши колени и край открытого чемодана.

— Я не хотел стрелять, — вдруг говорит Биндер.

— Но выстрелил, — мне обидно не за себя.

Я уже был полностью готов к его предательству, тем более живу уже вторую жизнь. Вот за классного парня Соболева мне реально обидно. Выстрелы отняли у него всю жизнь впереди, жену и ребенка, а его самого безвозвратно забрали у них.

— Три ночи не спал. Думал, если откажусь, они возьмут другого. Если пойду в полицию — посадят меня, Хорста тоже достанут, Хайке всё узнает. Тебя я знал три года, Андрей, — он произносит имя с усилием, словно оно весит больше всего рассказанного за ночь. — Знал, как ты пьёшь кофе, как ругаешь мои отчёты, как молчишь, когда сердишься. Они потому тебя и выбрали, ведь знали, что ты подпустишь меня близко. Я это тоже понимал. И всё равно выбрал себя.

— Многие выбрали бы, — говорю я. — А потом всю жизнь называли бы это отсутствием выбора. Я понимаю, как тебя подвели к той уборной. Но палец на спуск положил ты сам. Оба этих факта придётся оставить рядом.

Биндер отворачивается, плечи его несколько раз дёргаются. Он закрывает лицо здоровой рукой и плачет — тихо, без голоса. Я не трогаю его, утешать нечем, а прощать его меня никто не просил.

Когда он успокаивается, свет под жестянкой уже заметно бледнеет. Не фонарь тускнеет, ночь снаружи начинает сдавать.

— Теперь ты, — говорит Биндер, вытирая лицо рукавом.

— Что я? — сначала даже не догадываюсь я, о чем меня спрашивает Клаус.

— Откуда ты понял? Там, в пивной. Все случилось так, как будто ты ждал от меня чего-то такого? Сразу вышел следом и молча, без всяких вопросов, напал в уборной, как будто знал?

Я пока молчу, нет смысла что-то говорить из случившегося со мной, все равно никто не поверит.

— Место выбрал я сам, — продолжает он. — За день до встречи. Не говорил Инге, не писал, никто не видел. Ты вошёл именно тогда, когда я отрывал свёрток. Не минутой раньше. Таких совпадений просто не бывает.

Ладно, раз Клаус настаивает, придется ему что-то объяснить, хуже уже не будет.

— Я не знал про бачок и про пистолет. Зато я знаю тебя достаточно, чтобы увидеть — ты пришёл на обычную встречу, но ведёшь себя, как человек на собственных похоронах. Дважды проверил тамбур взглядом. Корн выпил одним глотком, а обычно за три раза выпиваешь. Спросил, имеешь ли право выпить со старым другом, но тут же попрощался так, словно уже получил ответ. Когда ты пошёл во двор, я просто пошёл следом. Остальное показал ты сам, — подробно я объясняю Клаусу его не явные, но все же промашки.

Правда в моём ответе неполная. Про бачок я знаю из дела, о котором не могу рассказать, ведь три года личного знакомства принадлежали Соболеву, никак не мне. Но сегодня Клаус и вправду выдал себя всем, чем только мог — руками, взглядом, слишком поспешным корном.

«Хватило бы такого сигнала Соболеву? Чтобы о чем-то догадаться и сработать на опережение? Значит, все же не хватило, вторая кружка пива была лишней, да и первая тоже. Правда, сам Клаус никак не похож на киллера. Но все же выстрелили два раза тогда и оба попал, первое впечатление о его безобидности получилось обманчивым».

— Раньше ты за мной не ходил, — не верит или делает такой вид Биндер.

— Раньше ты не приходил меня убивать, — усмехаюсь я и поднимаю ставки, напуская побольше туману в свои возможности. — Нас хорошо учат, Клаус. Гораздо лучше, чем ты можешь себе только представить.

— Но дверь… Ты открыл её ровно тогда, когда я снял свёрток, — все равно не понимает он.

— Изолента в дощатой будке звучит громко. Особенно если по другую сторону двери стоит человек, который ждёт чего-то подобного, заподозрив тебя по странному поведению. — В щели уборной тоже можно было кое-что разглядеть.

Звучит не слишком правдоподобно на самом деле. Даже услышав и разглядев что-то, никто бы не стал врываться в уборную, потому что самого пистолета было вообще не видно. Треск изоленты вообще ни о чем не говорит, мало ли что делает посетитель уборной. Мой рывок по-настоящему никак не объяснить без предварительного знания. Поэтому приходится сваливать на супер невероятное обучение в комитете, больше мне не на что ссылаться.

Биндер молчит, перебирая услышанное от меня. Простое объяснение оказывается для него хуже непонятного чуда. Ведь тогда выходит, что ещё за столом он сам показал Соболеву дорогу к пистолету.

— А Нойштадт?

— Ты оставил мне куртку. Во внутреннем кармане лежало расписание с пометкой «N-St. 21.30». Спасибо за аккуратность, Клаус, — любезно подсказываю я его явную промашку.

Он опускает взгляд на чемодан. Ответ оказывается проще чуда и унизительнее, теперь его подвёл собственный карандаш. Зато раньше только странное поведение, которое обученный и натренированный сотрудник КГБ срисовал за несколько секунд.

— Почему ты не позвал полицию? — спрашивает он. — После двора. Мог дождаться их и всё закончить.

— Ты опять ошибаешься. Клаус. Сегодня закончился бы только ты один где-то около темного полустанка. Ты ждал бы адрес и как до него добраться. Тебе сказали бы любой и просто вывели в ночь. Не факт, что там ты пережил бы шум уходящего поезда. Но приказ на мою смерть все равно остался бы. Люди, знавшие о встрече без прикрытия, остались бы на своих местах. И то, что должно случиться в воскресенье, все равно произошло бы в другой раз, — безжалостно объясняю неудавшемуся киллеру истинное положение вещей.

— Значит, я для тебя только приманка, — обижается Биндер, ведь больше ему не на кого обижаться.

— Сначала был единственной живой ниткой. Теперь ты человек, которому те же хозяева выписали окончательный приговор. Не путай такое обстоятельство с моим прощением.

Он понимающе кивает. Мой ответ жесток, зато в нём можно не искать второй цены. Биндер хочет спросить ещё, однако я поднимаюсь. Плечо отзывается тупой болью, рука слушается хуже, чем час назад.

— До темноты не выходишь. Свет только за стеллажами и очень ненадолго. Как Опиц проверяет дверь — мы это уже знаем. К колонке пойдёшь после его следующего обхода, если двор будет все еще пуст. Те ворота не трогай. Услышишь несколько голосов, просто прячься и не геройствуй.

— А если они придут за мной? — вспоминает он недавнего визитера.

Да, заказчики как-то очень быстро просчитали Клауса и даже смогли выяснить, что данное здание числится за ним. Мне остается только успокоить его:

— Те, кто придёт за тобой, сначала тихо проверят замок. Поэтому на любой замок отвечаешь тишиной.

Я показываю ему еще один пролом в заборе и направление на юг. Если не вернусь до вечера воскресенья — уйти отсюда, не заходя домой, не искать Хайке, не пользоваться вокзалами. Куда именно уйти, Биндер не знает. Я тоже не знаю пока. Но даже плохой шанс лучше просто ожидания у запертой двери.

— Ты вернёшься? — спрашивает он.

— Да.

— Откуда мне знать?

— Неоткуда. Мы это уже обсуждали, — отвечаю я.

Он слабо улыбается. Впервые — без судороги на своем лице.

Я оставляю ему фонарь, еду и фляжку, но велю не лечить страх шнапсом. Дверь еще раз запираем изнутри. Через маленькое окно у пола я выбираюсь в соседний пустой отсек, а оттуда — через служебную створку во двор, чтобы снаружи замок остался нетронутым.

Над корпусами сереет. Лампы ещё горят, но свет их уже не нужен. За заводской оградой звенит первый трамвай, еще почти пустой, с двумя рабочими на задней площадке. У пекарни возле переезда грузят молочные ящики, один грузчик ругает другого за разбитую бутылку. Но другой отвечает, что эта бутылка была треснута ещё при нацистах. Оба говорят вполголоса, чтобы не разбудить жильцов.

Из открытой двери пекарни пахнет горячим хлебом. Молодой желудок сводит так сильно, что приходится остановиться. Я не ел почти сутки, если не считать двух галет и кислой яблочной половинки. Тело не интересует, сколько служб искало его хозяина и в каком году тот родился. Оно хочет настоящий, плотный завтрак.

Я выхожу через дыру за шпалами и иду к пансиону. На ходу, по привычке всей жизни, подшиваю ночь в дело, в то самое, которое сорок семь лет лежало у меня в голове с пустой строкой вместо финала. Теперь у дела появляются новые листы, зато теперь нумерую их только я сам.

Лист первый. У убийства есть понятный заказчик — русский выговор, часы военного образца, «ну, с Богом» на прощание, дорогой табак. Он знал про пустое окно в прикрытии, значит, читал наши бумаги или слушал наших людей.

Лист второй. Инге из «Эксквизита» — почтовый ящик сети, аквариум и «Крокус» — именно её язык. В среду она обещала Клаусу, что после воскресенья всё станет значительно проще. В старом деле сразу после этого воскресенья начались аресты.

Лист третий. Этой ночью кто-то беззвучно проверил нашу дверь и самым странным образом оборвал старику песню. Кто — неизвестно, как подобное проделал — непонятно. Неизвестное я подшиваю отдельно, такие листы имеют свойство оказываться первыми.

Ни один лист сам по себе пока никакое не доказательство. Но впервые вместо старой архивной пустоты у меня появляется живая цепочка, один её конец уходит к западной сети, другой — к людям из окружения Соболева.

До рассвета воскресенья остаются одни сутки. За них предстоит проверить Инге и каналы связи, осмотреть участок с тайником, где все начнется, понять, кого там ждут. Еще не попасться ни народной полиции, ни собственным сотрудникам, ни Штази.

Плечо настоятельно требует врача, только на врача времени по-прежнему нет.

Для возвращения в пансион нужна самая простая история. Ночные испытания на объекте. Плохая лестница. Низкая балка. Инженер устал, сильно выпил после работы, поэтому заблудился на окраине. Я повторяю её дважды по-немецки, убираю из фраз всё интересное и оставляю только то, что человек забудет сразу после разговора.

«Ам Линденплац», мой пансион, показывается за мокрыми деревьями. Улица вымыта ночным дождём, ранний дворник соскребает воду к решётке, в открытом окне второго этажа кто-то вытряхивает половик.

У входа в пансион, аккуратно прислонённый к стене, стоит служебный велосипед народной полиции.

Глава 8

Велосипед у стены вычищен до блеска и стар, как сама служба здешней полиции. На багажнике — кожаная сумка, на руле — звонок с потёртой кнопкой, под рамой ни пятнышка вчерашней грязи. На руле характерный значок с гербом ГДР и надписью Volkspolizei.

Владелец такого велосипеда вообще не гоняется за преступниками. Он двадцать лет объезжает один и тот же квартал, дом за домом, отлично знает, в каком доме бьют жену, где держат незарегистрированного жильца и у кого собака лает только на почтальона.

Улица просматривается от перекрёстка до перекрёстка. Развернуться сейчас, значит, подарить человеку у окна свою спину и причину её запомнить, а то и догнать сразу на том же велосипеде.

«Слишком рано по времени для просто заезда с проверкой, наверно, именно по мою душу. Пришло распоряжение проверить иностранцев, живущих в частном секторе? Сейчас я не готов еще где-то ходить, сил уже нет, пора рану обработать, — понимаю я про себя. — Мне срочно нужно попасть в свою комнату к горячей воде».

Я поправляю воротник и заставляю левую руку двигаться свободнее. Фамилию хозяйки дом сообщает мне сам — латунной табличкой над кнопкой звонка, надраенной до казарменного блеска:

«Пансион Кемпе. Комнаты для господ», — читаю я и вздыхаю с облегчением.

— Одной неизвестной величиной меньше, слава богу. Значит, фрау Кемпе.

Я толкаю дверь, колокольчик звякает над головой слишком бодро для моего состояния.

За конторкой сидит фрау Кемпе, прямая, в тёмном платье, с волосами, уложенными так, точно ночь и дождь — явления для каких-то совсем других людей. Напротив неё расположился немолодой обермейстер народной полиции. Фуражку он положил на край стола, перчатки — поверх фуражки. Перед ним стоит чашка с блюдцем и лежит раскрытая домовая книга, пахнет кофе.

Кемпе замечает меня первой.

— А вот и герр Соболев, — объявляет она. — Я же сказала вам, герр обермейстер, что он обязательно вернётся сам. Мои постояльцы всегда возвращаются сами.

Последняя фраза звучит как навсегда незыблемое правило дома, а не просто какое-то предположение.

Обермейстер, очень не спеша, поднимает глаза с моих ног, на которые уставился сразу. Лицо у него сухое, в мелких складках, точно яблоко, которое долго хранили на чердаке. Не подозрительное и не приветливое. Он смотрит на грязные ботинки, на такие же брюки, на ссадину у скулы, задерживается на левой руке и только после этого встречается со мной взглядом.

— Доброе утро, — говорю я по-немецки. — Простите за вид. Ночные испытания.

— У советских инженеров ночь, видимо, наступает по производственному графику? — первым же делом спрашивает он, даже не отвечая на мое приветствие.

Голос негромкий, без нажима. Именно таким голосом люди его службы задают один и тот же вопрос третий раз.

Я снимаю шляпу, но вешать не собираюсь.

— Чаще всего перед сдачей объекта. Днём предприятие не даст отключить половину цеха, — как бы начинаю объяснять я.

— Какого объекта?

Вопрос ложится точно в то место, которое я оставил в своей легенде пустым. Называть свой завод никак нельзя, одного звонка на проходную хватит, чтобы выяснить, что инженер Соболев ночью через неё не проходил. В портфеле, однако, лежат спецификации на подстанцию в Нидерзедлице. Адрес я видел вчера, когда искал документы.

— Распределительная подстанция в Нидерзедлице. Мы принимали автоматику после переделки.

— «Мы» — это кто? — так же сухо спрашивает обермейстер.

— Монтажная бригада предприятия и я. Фамилии могу выписать из наряда, если потребуется. Наряд в конторе, откроется она в понедельник.

Я не предлагаю ему вообще ни одной фамилии, ни балую его лишними сведениями. Обермейстер это отмечает или не отмечает, его лицо остаётся прежним.

— Когда закончили?

— Около пяти.

— А вернулись только сейчас, — констатирует полицейский.

— Пропустил первый трамвай. Потом решил пройти пешком, чтобы не уснуть на остановке. Решение было не самое умное, — продолжаю послушно объяснять я.

Я касаюсь ссадины на щеке.

— Лестница?

— Балка над лестницей. Её проектировал человек ниже меня ростом и с лучшим зрением.

Фрау Кемпе издаёт короткий звук, который при желании можно принять за кашель. Только обермейстер не улыбается. Он переворачивает лист в тонкой папке, лежащей рядом с книгой.

— Вчера вечером в Пишене стреляли. Владелец пивной сообщил о раненом мужчине, предположительно иностранце. Мужчина ушёл до прибытия патруля. Высокий, тёмные волосы, тёмный плащ. Описания свидетелей, как обычно, годятся на половину города, — он снова смотрит на меня. — Вы ничего об этом не слышали?

— Нет. На подстанции грохотало так, что мы друг друга слышали через слово, — пожимаю я плечами.

— Тёмный плащ у вас есть? — полицейский спрашивает меня так, как будто не видит именно данного плаща на мне.

— Как видите. Вчера был в нём.

Я показываю на свой надетый сейчас плащ. Подкладка под левым плечом разрезана и пропитана засохшей кровью, но снаружи ткань кажется чистой. Если обермейстер вдруг попросит снять его и осмотрит изнутри, мое безмятежное утро станет значительно хлопотливее и длиннее. В свою комнату я тогда так просто не попаду.

Он все-таки не просит, до обыска еще не созрел, да еще разрешения у него нет на руках.

— Ваши документы.

Паспорт и командировочное ложатся на конторку. Обермейстер сверяет фотографию не со мной вообще, а по частям: волосы, уши, линия подбородка. Затем читает цель поездки, перелистывает штампы и возвращает паспорт, а командировочное придерживает пальцем.

— Долго ещё в Дрездене?

— До двадцать второго, если оборудование не решит иначе.

Срок стоит в командировочном, которое обермейстер держит под пальцем.

— Семья знает, где вы?

— Жена знает, что я в заграничной командировке.

О жене Соболева я знаю только две буквы на конверте, который ещё не открывал. Этого хватает на первый ответ и точно не хватит на второй вопрос.

Обермейстер закрывает командировочное, вынимает из папки лист опроса и кладёт его поверх домовой книги.

— Запишите коротко, где находились с семнадцати часов до пяти утра, когда вернулись. И подпись.

Из-под листа видна строка моего заселения. Фамилию вписала фрау Кемпе, рядом стоит подпись Соболева — широкая первая буква, дальше несколько быстрых петель и твёрдая черта под фамилией. Увидеть её можно одним взглядом. Запомнить — тоже. Воспроизвести так, чтобы опытный человек, ежедневно читающий протоколы, не почувствовал чужой руки — совсем другое, весьма сложное дело. Правда, любые подписи все же сторона моей прежней деятельности, в ней я неплохо понимаю и умею. Теперь придется посоревноваться в правдоподобности росчерка с весьма опытным полицейским. Правда, даже если моя подпись будет чем-то отличаться от прежней, это не повод для каких-то следственных действий здесь и сейчас. Человек имеет право расписаться по-другому, если так захочет. К чему его подобное решение приведет — уже совсем другой вопрос

«Вряд ли кто-то во всей ГДР сможет предположить истинную причину не столько уверенной подписи», — усмехаюсь я про себя.

Я беру ручку. Содранная на насыпи ладонь с трудом стягивается, поэтому пальцы ложатся на корпус неловко. Это получается очень кстати, теперь у меня есть законное объяснение неуверенной подписи. Я записываю подстанцию и время, начинаю подпись чуть медленнее образца, на середине позволяю перу сорваться и заканчиваю той же подчёркивающей чертой.

Чернила ложатся слишком жирно. Фрау Кемпе немедленно промокает их листком промокательной бумаги.

— Моя ручка пишет мягче, — говорит она, глядя на обермейстера с упрёком. — Я всегда предлагаю свою.

— В следующий раз, — отвечает он.

Он смотрит на новую подпись, затем на старую. Не задерживается ни на той, ни на другой, у меня отлегает от сердца. Значит, получилось совсем похоже, как его мнению, с пострадавшей рукой. Убирает лист в папку, закрывает книгу и надевает фуражку.

— Если вспомните что-нибудь о происшествии, сообщите в участок. И покажите плечо врачу, вы держите его как ушибленное, — скучным голосом советует мне участковый.

— Я его и ушиб, — спокойно подтверждаю его слова

— Тем более. Ушибы тоже принадлежат медицине, — назидательно отвечает участковый.

Обермейстер благодарит хозяйку пансиона за кофе, убирает перчатки в карман и выходит. Колокольчик провожает его тем же весёлым звоном. Через несколько секунд снаружи щёлкает замок велосипедной цепи, громко скрипит седло, и по мостовой шуршат шины.

Я остаюсь у конторки. Левой рукой всё ещё хочется придерживать плечо, поэтому я сую обе руки в карманы.

Фрау Кемпе собирает чашку и блюдце, но уносить не спешит.

«Хочет поделиться со мной своими мыслями по поводу неожиданного визита полиции?» — понимаю я.

— Кофе он пьёт без сахара, — сообщает она. — Люди, которые пьют без сахара, всегда задают больше вопросов.

— Наверное, служебная инструкция, — пожимаю я плечами.

— Инструкция не мешает человеку положить два кусочка и молчать, — отказывает моим словам фрау Кемпе

Она протирает конторку там, где лежал полицейский лист, потом поднимает на меня глаза.

— Вчера вас уже спрашивали.

— Тоже полиция? — немного удивлен я скоростью работы местных полицейских.

Вычислить одного советского инженера среди десятков других командированных из СССР, когда мои паспортные данные и место проживания в самой «Цур Линде» не знает никто — данное служебное деяние получается как-то слишком быстро для местной полиции. Ладно, участковых с утра отправили проверять места проживания иностранцев, для подобного распоряжения у аппарата полиции была целая ночь.

«Но чтобы уже вчера вечером меня так сразу вычислили!» — я сам заметно удивлен.

— Если бы это была полиция, она представилась бы. Высокий мужчина в сером пальто. Пришёл около четырёх, когда я натирала перила. Сказал, что работает с вами, но имени своего не назвал. Это выглядело невежливо даже для сослуживца, — рассказывает фрау Кемпе.

— Что ему было нужно?

— Сначала спросил — когда вы обычно возвращаетесь. Потом — один ли вы живёте на этаже. Потом он спросил, выходит ли окно вашей комнаты во двор, — старательно перечисляет вопросы фрау Кемпе.

— И что вы ответили? — я сам законно поражен количеством информации, которую хотел за раз получить незнакомец.

— Что мои постояльцы платят за комнату, а не за право рассказывать о них прохожим, — отрезает все еще явно разозленная визитом обермейстера фрау Линде.

— Как он говорил?

— По-немецки, — улыбается хозяйка.

— Акцент у него был? — подобный вопрос я начинаю задавать все больше в последнее время.

Кемпе задумывается, держа блюдце на раскрытой ладони.

— Может быть. Я слышала две фразы с акцентомю Голос низкий. Вежливый, пока ему не отказали. После отказа тоже вежливый, только слова стали заметно короче.

— Лицо запомнили?

— Худое. Лет сорок пять или пятьдесят. Шляпу держал в руках. Волосы тёмные, с проседью, — она медлит, но потом еще раз доказывает мне, что сама очень наблюдательная женщина. — И очень чистые ботинки. Вчера весь город был в грязи, а у него они были чистые. Значит, приехал на машине или чистил перед дверью. Только на коврике грязи не осталось.

«Да уж, вот кому нужно не сдавать комнаты, а работать в расследовании преступлений», — думаю я.

Но, конечно, ничего такого не говорю фрау Кемпе, мне нужно держать себя в руках. Ведь я для нее образцовый постоялец. Во всяком случае был им до сегодняшнего дня, пока по мою душу не заявился участковый.

— Обермейстеру вы рассказали? — ответ я уже знаю.

— Он спрашивал о стрельбе. Этот человек не стрелял у меня в прихожей, — отвечает фрау Линде на мой вопрос.

— Фрау Кемпе…

— Если полиция придёт и спросит о нём, я отвечу. Но сама бегать за полицией из-за каждого дурно воспитанного мужчины не стану. У меня заказаны сорок две простыни на следующую неделю и сломан кран во второй ванной. Мне хватает и своих проблем.