Не время умирать. Назад в ГДР

За Плауэном линия поворачивает на юг и входит в тёмную теснину. Слева подступает склон, справа внизу мелькают редкие заводские огни. Поезд снова набирает ход. Я уже начинаю прикидывать, как запереть одну из межвагонных дверей и сколько продержится старый квадратный ключ, когда впереди протяжно свистит локомотив.

Состав качает и заметно ведёт на тормозах.

Сначала решаю, что приближается следующая станция, но платформенных огней не видно. За окном тянутся грузовые пути, стрелочные фонари, тёмные вагоны на соседней ветке. Наверно, сейчас где-то впереди маневровый тепловоз пересекает горловину. Наш поезд сбрасывает скорость ступенями, быстро, медленнее, ещё медленнее. Колёса перестают отбивать сплошную дробь, отдельные стыки становятся различимы.

Появляется еще не план, но уже возможность, теперь состав идет не быстрее тридцати пяти километров в час.

Опускаю окно еще ниже и высовываюсь, насколько позволяет плечо. С этой стороны соседнего пути нет, только узкая щебёночная обочина, за ней пологий откос и кусты. Столбы проходят редко. Скорость остаётся все еще опасной, но уже не смертельной, если прыгать по ходу и не пытаться устоять.

«Пока начинать инструктаж. Времени почти нет», — говорю себе.

— Слушай внимательно, — говорю я и показываю движение рукой. — Чемодан бросаешь первым. Не под колёса — вперёд и в сторону от вагона. Потом садишься на нижнюю ступеньку. Не прыгаешь поперёк, прыгаешь по ходу поезда. Отталкиваешься от нее по ходу, ноги вместе, колени мягкие. Как коснёшься земли — не беги. Падай на бок и катись от состава. Руку прижми к груди.

— А если я… — сомневается Биндер.

— Тогда останешься здесь. Решай сейчас.

Из-за соседнего вагона где-то далеко хлопает дверь, кто-то уже идёт к нам.

«Быстро сговорились», — зло понимаю я.

Берусь за рукоять наружной двери, но она не поддаётся. Приходится надавить плечом на саму дверь, боль прошивает до локтя, в глазах темнеет. Металл сдвигается с ржавым скрежетом, дверь приоткрывается, ветер рвёт её у меня из рук и прижимает к стене тамбура.

Ночь врывается в тамбур, лампа под потолком качается, подножка дрожит над серым щебнем.

Новый хлопок двери приближается к нам, Биндер вопросительно смотрит на меня.

— Чемодан.

Биндер выталкивает его целой рукой. Чемодан кувыркается в темноте, ударяется о насыпь и исчезает.

— Садись.

Он опускается на ступеньку и застывает, вцепившись в поручень.

— Не могу, — слышу я его голос.

Я вижу его испуганное лицо, не лицо убийцы, не агента, не инженера. Просто человека, перед которым земля бежит слишком быстро.

— Клаус, — говорю я. — Сейчас дверь откроется. Тогда за тебя все решат. Уже не спросят.

Он разжимает пальцы.

Прыгает плохо, выставляет вперед ногу, его разворачивает, бросает на колени. Он ударяется плечом и катится по откосу, но от рельсов уходит. Этого уже достаточно.

Межвагонная дверь за моей спиной вздрагивает, кто-то в вагоне открыл ее соседку через сам вагон. Тут же шагаю на подножку, дожидаюсь, когда минует столб, и отталкиваюсь по ходу движения.

Земля очень сильно бьёт в подошвы. Успеваю сделать два чужих, слишком длинных шага, потом ноги неудержимо уходят. Щебень обдирает ладонь, простреленное плечо вспыхивает так, что ночь на мгновение становится белой. Меня переворачивает через спину, протаскивает по мокрой траве и оставляет лицом вниз у канавы.

Пока не двигаюсь, нужно немного выждать.

Мимо идут вагоны, тёмное железо, жёлтые окна, лица, которых не успеваю разглядеть. В одном тамбуре стоит человек. Он держится за поручень и смотрит внутрь состава. Хвостовой это или просто обычный пассажир, я не понимаю.

Пятый вагон. Шестой. Два красных огня плывут вдоль путей и постепенно уменьшаются. Поезд ещё не набирает скорость, впереди остаётся стрелочная горловина. Потом он ее проходит, стук колёс становится чаще и уходит к Фрайталю.

Приподнимаюсь на локте, осматриваюсь в темноте.

— Клаус!

Ответа нет.

В нескольких десятках метрах темнеет чемодан на откосе. Ниже по откосу шевелятся кусты, слышится сиплое ругательство.

— Здесь, — отзывается Биндер. — Нога… чёрт…

— Этого только не хватало, — ругаюсь я, но быстро сползаю к нему.

Он сидит в мокрой траве, прижимая перебинтованную руку к груди. Брюки на колене разорваны, на щеке земля. Ощупываю голень и лодыжку. Кость цела. Он шипит, когда я поворачиваю стопу, но ногой двигает.

— Всего-то ушиб. Тебе повезло сегодня. Встанешь?

— Не знаю, — раздраженно бормочет он.

— Узнавай быстрее! — так же раздраженно командую я. — Время не ждет!

Он встаёт с моей помощью, переносит вес на ногу и неожиданно смеётся. Смех тихий, рваный, Биндер зажимает рот ладонью, но остановиться не может.

— Я выпрыгнул, — выговаривает он. — Выпрыгнул из катящегося поезда… Господи…

— Тише.

— Они поехали дальше.

— Пока да.

Смех кончается так же внезапно. Биндер смотрит на красные точки, почти растворившиеся за поворотом.

— Когда они обнаружат?

— Может через пять минут. Может на следующей станции. Мы не знаем, как часто они проверяют вагон и успел ли человек у двери увидеть открытую площадку. Дверь должна сама захлопнуться, когда ее не держишь.

— Ты говорил, мы выиграем время, — напоминает мне Клаус.

— Мы его сейчас и выиграли. Просто не знаем сколько., но все же оторвались от них. Чтобы они не собирались, теперь ничего с тобой не сделают.

Мое мнение действует лучше любого успокоения. Он подбирает чемодан, вытирает ручку о полу куртки и оглядывается.

Мы оказались у южной окраины города, между главной линией и грузовыми ветками. Внизу за кустами идёт служебная дорога, дальше чернеют корпуса и редкие фонари. Оставаться возле полотна нельзя, если наблюдатели поднимут железнодорожную охрану, искать начнут от места замедления.

«Хотя вообще не должны. Кто они такие для железнодорожников? Вряд ли рискнут представиться полицией? — надеюсь я. — Если все-таки не Штази?»

Теперь веду Биндера вниз, к канаве. Первые шаги он хромает, потом нога все же разрабатывается. Моё плечо после падения словно наливается горячим свинцом, рука слушается, но уже хуже. Мы перебираемся через воду по бетонной трубе и укрываемся за штабелем старых шпал.

— Теперь куда? — спрашивает Биндер.

— Нужна крыша до утра. Место, о котором не знают те, кто готовил тебе квартиру. Не дом, не родственники, не гостиница. Есть такое?

— Откуда мне знать, что ты не сдашь меня потом?

— Ниоткуда, — пожимаю я плечами.

Он ждёт продолжения, но я молчу.

— Ты всегда так разговариваешь? — злится Биндер.

— Когда сильно устал — да! — вырывается у меня правдивый ответ.

Биндер опускает чемодан на шпалы, в темноте он выглядит старше своих тридцати одного. Бинт на кисти снова темнеет.

— На заводе есть старый техблок, — говорит он. — У ветки, за литейным. Трансформаторную отключили лет пять назад. Теперь там склад запасных частей, но по описи он ещё числится за мной. Ключи у меня с собой.

Вот ключами Биндер сейчас меня здорово удивил. Уходит на ликвидацию своего куратора, но ненужные ключи берет с собой. Значит, все-таки рассчитывал на это место, если что-то пойдет не так.

— Зачем взял? — делаю вид, что не понимаю я.

— На всякий случай, — слышу ответ.

— Как часто туда ходят?

— По будням почти никогда. В выходные — только вахтёр обходит двор.

— Кто знает, что ключи у тебя?

— Мастер, кладовщик. Половина цеха, если спросить. Но никто не знает, что я туда хожу. Я и не ходил даже.

Место весьма плохое. Оно связывает Биндера с собственным заводом одной прямой линией, которую рано или поздно проведёт любой следователь. Но сейчас нам требуется не убежище на месяц. Нужны несколько часов без домовой книги, дежурного администратора и телефонного звонка в полицию. Мне они очень нужны, чтобы многое узнать.

— Далеко?

— До Нидерзедлица… пешком часа два. Если через окраины.

— Поведёшь.

— А потом?

— Потом будешь говорить.

Он поднимает чемодан.

Мы уходим от железной дороги, пока над путями ещё дрожит далёкий шум состава. Биндер ведёт сперва неуверенно, останавливается у развилок, вспоминает, затем шаг его становится ровнее. Он знает промышленные окраины не по карте, где кончается забор, в каком дворе не держат собак, какой мост под шоссе ночью остаётся сухим. Несколько раз мы переходим освещённые улицы по одному. Я иду первым, Биндер ждёт в тени, потом он пересекает дорогу, уже я принимаю у него чемодан.

Через полчаса он сам отдаёт его мне и не просит обратно.

«Значит, тоже реально устал, адреналин вышел из организма», — вижу я.

Город здесь совсем другой, без дворцов, без восстановленных фасадов. Низкие дома, склады, огороды у самых путей, тёмные строительные площадки. В одном окне горит синяя точка телевизора, чья-то семья сидит перед ним неподвижно, видны только головы. Из подвальной пекарни пахнет хлебом. Там работает ночная смена, за запотевшим стеклом двигаются люди в белых колпаках, кто-то выносит противень к открытому окну, тёплый воздух на несколько секунд доходит до улицы.

Биндер невольно замедляет шаг при виде людей.

— Есть хочешь? — спрашиваю я.

— Нет.

Живот у него в ту же секунду громко сводит.

— Понятно, — усмехаюсь я.

— В чемодане есть галеты.

— Все на месте.

У перекрёстка показываются фары. Мы успеваем сойти за деревянный сарай. По булыжнику медленно проходит патрульный «Вартбург» народной полиции. Водитель говорит что-то напарнику, тот смеётся, на нас они не смотрят. Когда красные огни скрываются, Биндер ещё долго стоит, прижавшись к доскам.

— Они уже ищут? — спрашивает он.

— Кого-нибудь в этом городе всегда ищут, — невозмутимо отвечаю я.

Он косится на меня, не понимает, шучу ли я или нет, потом идёт дальше. За оградой нас громко облаивает собака. Биндер тихо говорит ей по имени:

— Труди, заткнись. Это я.

Собака перестаёт лаять, теперь тоненько скулит у калитки.

— Знакомая?

— Здесь жил наш наладчик. Если пропускал последний трамвай, шёл через эти дворы. Восемь лет.

Он говорит «восемь лет», впервые за эту ночь звучит не как загнанный человек. Просто заводской инженер, знающий собаку у чужого забора.

К «Заксенверку» мы выходим со стороны подъездной ветки. За сетчатой оградой стоят тёмные корпуса, только над проходной и у котельной горят лампы. Даже в выходной завод не совершенно мёртв, где-то работает насос, из высокой трубы идёт редкий пар, в глубине территории звякает металл.

Биндер приводит меня к пролому за штабелем шпал. Две секции сетки отогнуты и возвращаются на место проволочной петлёй.

— Половина цеха знает? — спрашиваю я.

— Вторая половина думает, что знает другую дыру.

Осторожно со своими ранами пролезаем внутрь.

У литейного корпуса Биндер останавливается. В высоких окнах нет света, но он всё равно смотрит туда, точно видит людей у печей.

— Мой цех, — говорит он. — Там сейчас новая линия стоит. Я её два года запускал.

Я не отвечаю, потому что мне нечего сказать, еще я здорово устал. Он тоже больше ничего не говорит.

Трансформаторная прячется у самой железнодорожной ветки, низкое кирпичное здание с большими воротами и узкой дверью сбоку. Биндер долго перебирает ключи, роняя их из-за повреждённой руки. Наконец замок поворачивается, дверь открывается с сухим скрипом.

Внутри пахнет пылью, старым маслом и мышами. Луч карманного фонаря выхватывает стеллажи, деревянные ящики, бухты провода, свёрнутый брезент. Окна находятся под потолком и забелены до половины. В дальней стене — широкие ворота, запертые изнутри на поперечный брус.

Обхожу помещение, но следов недавних посетителей нет. Под воротами тянет воздухом, при нужде их можно открыть, хотя шум услышит весь двор. За стеллажами находится закуток, не видный от двери. Вода — колонка снаружи, метрах в тридцати.

— До утра сойдёт, — говорю я. — Потом наберем воды.

Биндер садится на ящик. Теперь, когда идти больше не требуется, его начинает заметно трясти. Он пытается расстегнуть чемодан одной рукой и не попадает язычком в замок. Ставлю фонарь на пол и берусь за второй замок.

По двору скользит свет, мы тут же оба замираем. Свет проходит по забелённым окнам, возвращается и задерживается на двери. Явно ручной фонарь. Шаги приближаются медленно, с заметным шарканьем. Биндер вскакивает с ящика, крышка чемодана остаётся полуоткрытой. Гашу свой фонарь и увожу его за стеллажи.

Шаги останавливаются у самой двери. Кто-то кашляет, дёргает ручку — раз, потом второй. Замок, который Биндер успел повернуть изнутри, выдерживает. Свет белой полосой ложится под дверью.

Держу ладонь на плече Биндера, чувствую, как под пальцами ходит мелкая дрожь. Снаружи стоят ещё немного.

— Порядок, — говорит старческий голос.

Шаги удаляются. Луч поднимается по стене соседнего корпуса, исчезает, появляется снова. Потом вахтёр начинает петь себе под нос.

Мелодию узнаю раньше слов.

«Расцветали яблони и груши…»

Русские слова у него выходят тяжело, окончания путаются, но «Катюшу» он доводит до берега почти без потерь. Голос становится тише и наконец растворяется между корпусами.

Биндер облегченно выдыхает:

— Опиц. Он каждую ночь один и тот же круг делает. В плену был под Курском. Русских любит — говорит, они его лечили и кормили, когда свои уже вычеркнули. Всех зовёт «зынок». Даже нашего директора.

Отпускаю его плечо и снова зажигаю фонарь, прикрыв жестянкой. Слабый свет ложится на пол небольшим жёлтым кругом.

В чемодане находятся галеты в большом количестве, две банки качественной тушёнки, запасная рубашка, бритва, фляжка со шнапсом и пачка перевязочного материала. Под рубашкой лежит плотный пакет документов, стянутый тонкой бечёвкой.

— То, что ты нёс мне в «Цур Линде»? — спрашиваю я, потому что Соболев должен спросить.

— Да. На вокзале переложил из-за пазухи в чемодан.

Он предупредительно накрывает пакет здоровой рукой, только я не тянусь за ним. Человек, которого просят выдать всё сразу, начинает защищать последнее. Человек со своей личной страховкой под ладонью иногда всё-таки немного больше рассказывает. Приходится быстро выбирать, как сейчас общаться с Биндером, чтобы он начал откровенно говорить.

Собирали чемодан явно не на одну ночь. Биндер смотрит на аккуратно уложенные вещи и отворачивается.

Даю ему галеты и сам съедаю две. Сухие крошки застревают во рту, но запить нечем. Потом меняю свою повязку на раненом плече. Кровь почти остановилась, но края борозды распухли, ткань рубашки присохла. Биндер наблюдает молча.

— Пуля? — спрашивает он.

— Твоя.

Он опускает глаза на собственную кисть.

— Я целился выше, — признается Клаус.

— Я заметил.

Некоторое время слышно только, как он жуёт.

— Если бы те двое были охраной… — начинает он.

— Тогда они сейчас очень сердиты, — заканчиваю я его фразу.

— А если нет?

— Тоже сердиты.

Биндер кивает. Простые ответы он почему-то принимает лучше любых утешений.

Мы устраиваемся в дальнем закутке. Брезент идёт под нас, ящик становится столом. Ставлю фонарь между нами. Биндер сидит напротив, уже серый от усталости, с перебинтованной рукой на колене. Чемоданчик стоит рядом открытым, приготовленная для него теперь чужая жизнь лежит внутри аккуратными рядами.

— Теперь говори, Клаус, — произношу я. — С самого начала. Кто отдал тебе приказ, как с тобой связывались, кто знал про пятницу. Ничего не украшай и не угадывай. Если не помнишь — так и говори, что не помнишь.

Он долго смотрит на прикрытый жестянкой огонь.

— Я его никогда не видел, — произносит наконец. — Но один раз слышал.

Глава 6

— Слышал, — повторяю я. — Тогда начни не с голоса. Начни с того, как тебя к нему привели.

Биндер трёт перебинтованную кисть. Бинт потемнел у основания большого пальца, но кровь уже больше не проступает. Последствия неправильного прыжка с подножки, явно не мой залом его кисти.

Он серьезно смотрит на меня, потом на закрытую дверь, потом снова на меня. Явно что-то прикидывает для себя, решает, стоит ли ему вообще сейчас откровенничать с человеком, которого он сам все же решился убить.

«Поэтому пришло время мне с ним откровенно поговорить. Показать хоть какую-то перспективу в новой жизни, а то все для Биндера выглядит совсем беспросветно сейчас, — сразу доходит до меня. — Мне крайне нужна его откровенность, благо все в уборной случилось только между нами. Тем более та же Хайке все равно промолчала в тот раз, единственный реальный свидетель, значит, может промолчать и сейчас. Особенно, если я ее попрошу ради Клауса».

— Я бы всё рассказал полиции, если бы хотел, — говорю я и подпускаю в свои слова немного убеждения. — У меня даже остался твой пистолет с отпечатками пальцев. Тогда мы бы уже сидели не здесь и от нас с тобой, наших показаний, уже мало что зависело, ведь сговориться у нас бы не получилось. Ты бы шел убийцей, я бы остался пострадавшим. Но пока сами можем решить, что там именно, в уборной при пивной, случилось и кто почему-то выстрелил. Без пистолета не будет никакого дела, никто ни в кого не стрелял, покушения просто не было. Со своей стороны, обещаю тебе, что не дам на тебя показаний. Скажу в крайнем случае — сам баловался и случайно подстрелил себя. Пока мы можем договориться между собой, а ты потом можешь сдаться Штази. Лучше все же сдаться, потому что эти тебя точно не отпустят теперь живым. Да еще полиция тебя уже ищет, если дело до Штази не дошло, так что дальше других вариантов больше нет. Покушение на советского инженера — это уже работа для вашей контрразведки.

Получается настоящая манипуляция с моей стороны и даже откровенный шантаж, но сейчас пока нужно действовать только так.

«Я даю ему простой выбор — или он говорит, или я веду его в полицию. Правда, все равно никуда не поведу, потому что добьюсь правды мытьем или катаньем в любом случае», — понимаю я про себя.

Клаус думает недолго, в его совсем вроде пропащей жизни вдруг появляются какие-то внешне неплохие перспективы. Если я сдержу свое обещание, ему будет гораздо проще оформить явку с повинной. Тогда у него появляются совсем другие варианты в жизни, посидеть придется, конечно, но с его инженерными знаниями он будет нужен везде, даже в том же лагере.

— Тогда я согласен, — быстро отвечает он, не ожидая настолько щедрого подарка от человека, которого шел убивать.

Мы быстро заключаем сделку, я просто киваю головой. Руки не пожимаем, потому что данный жест уже сильно обесценился в нашем личном случае.

— Говори только то, что видел и слышал сам. Не знаешь — не додумывай. Начинай с пистолета и заказа на мою жизнь, — еще раз предупреждаю я его.

— Ты сам всё время додумываешь, — недовольно ворчит Биндер.

Ему явно не нравится воспоминание о потерянном пистолете, когда он не смог решить вопрос при всех имевшихся изначально шансах. Тут я с ним не спорю, ведь Соболев не знал ничего, чтобы хоть как-то помешать Биндеру убить себя. Зато я в его теле смог переиграть хорошо продуманного «Ткача».

«Смог не на все сто процентов, конечно, ведь приобрел отметку на своем плече. Лучше было бы обойтись без нее, но теперь попытка предумышленного убийства уже явно нависает над Биндером. И рана имеется в наличии, и пистолет тоже у меня, правда, еще могут пулю выковырять из стенки уборной. Если она не улетела далеко. Задержать стрелка сразу тоже не удалось, бегает инженер гораздо быстрее меня даже в новом теле, возможностей которого я еще вообще не знал в тот момент. Все-таки из старой, умирающей развалины мгновенно очутиться в молодом теле не самое простое дело, а на постепенное привыкание снова не было ни одной лишней секунды. Потом еще пришлось вытаскивать Биндера из поезда, реально рискуя жизнью и здоровьем. Но по итогу я пока все равно оказываюсь победителем. Ведь снимаю допрос наедине, в тихом месте, что сейчас можно признать максимально возможным результатом», — признаю я про себя и сразу отвечаю:

— Поэтому мне обязательно нужно знать, где именно заканчивается твоя память.

Он хмыкает и берёт ещё одну галету. Есть ему хочется больше, чем спорить со мной.

Записку он нашёл в конце марта, в среду. Обычный тайник находится на кладбище Толькевиц, за низкой каменной оградой, в основании старого водостока. Биндер ходит туда раз в две недели, проходит по аллее походкой человека, навещающего могилу, кладет дешевенькие цветы у чужого памятника, на обратном пути задерживается завязать шнурок около водостока.

В тот раз вместо денег и плёнки лежал сложенный вчетверо листок.

— Бумага какая?

— Обычная.

— Обычной бумаги не бывает. Тонкая, плотная, белая, серая? — задаю я вопросы, потому что хорошо знаю отличия.

Биндер раздражённо вздыхает.

— Белая. Гладкая. Тонкая, как для машинки, но написано от руки.

— Чернила?

— Синие. Буквы печатные. Почерк не Инге и не Аптекаря — их я видел. Но сверху правильно стоял мой проверочный знак.

— Который знаешь только ты и ведущий? — уточняю я.

— Который должны знать только мы, — слишком угрюмо отвечает Клаус, уже хорошо понимая, что все обстоит совсем не так.

Когда вербуют, всегда клятвенно обещают, что будешь иметь дело только с одним привычным куратором. Только, если уже заметно втянулся в деятельность против своей страны и обратно точно не сдашь, не побежишь писать явку с повинной, тогда тебя начинают передавать всем по кругу, кому ты оказываешься нужен.

«Самое обычное дело в работе с информаторами, — знаю я. — Никогда обещания не сдерживаются, если что-то серьезно требуется».

В записке ему велели прийти к девять вечера к южному входу кладбища. Без ответа подтверждения, потому что приказ с правильным знаком означал — никакого выбора больше нет.

Он пришёл раньше, минут десять ходил между остановкой и воротами. Вечер был тёплый, но земля после дневного дождя ещё блестела. У ограды стоял тёмный «Вартбург». Цвет Биндер не запомнил — то ли синий, то ли серый. Номер был не дрезденский. Первые две буквы он удержал до утра, потом забыл, поэтому теперь называет мне три разных варианта.

— Не выбирай тот, который кажется правильнее, — останавливаю я. — Забыл — значит, уже забыл.

— Я и говорю, что забыл, — немного даже обиделся Биндер на мое напоминание.

Переднее боковое стекло было опущено на ширину ладони. Из машины негромким голосом ему приказали сесть назад. Биндер открыл заднюю дверцу и с трудом устроился за пассажирским сиденьем со своими длинными ногами. Человек сидел за рулём, развернувшись вполоборота. Двигатель был заглушён. Клаус запомнил поднятый воротник, край шляпы и тонкие кожаные перчатки на коленях. В салоне не горел свет, на улице совсем стемнело, поэтому видны были только очертания лица и шляпы.

— Он назвал тебя по имени? — стало интересно мне.

— Нет. Сказал: «Господин Ткач, времени очень мало».

— По-немецки? Начал именно с нашей клички? — удивляюсь я.

Хотя, чего удивляться, кураторы Биндера, конечно, знают от него же, под каким псевдонимом проходит он у нас. Но у них есть своя кличка для него, поэтому немного странно, что его назвали именно «Ткачом».

— У них ты проходишь тоже «Ткачом»? — не удержался я от вопроса.

— Тоже, она и им понравилась, — хмыкает Биндер.

Вообще довольно странно, ладно мы привязываем его к фабрике, где он работает, здесь все же наша территория. Но западники не должны настолько откровенно светить своего нового агента. Если только давно не хотели его использовать, как использовали сейчас.

— Как он говорил с тобой? На каком диалекте?

Биндер перестаёт активно жевать.

— По-немецки. Хорошо говорил. Даже слишком хорошо, — замечает он.

— Это как?

— Как вещает диктор на нашем телевидении. Все окончания правильно стоят на своих местах. Так в жизни никто не говорит, кроме иностранца, который боится ошибиться, — здесь Биндер довольно настойчиво высказывает свое мнение, как какой-то специалист по лингвистике.

— Акцент какой? — мне кажется, сейчас я точно узнаю что-то важное.

Он вдруг смотрит на меня со странным вызовом, словно ответ может причинить мне некую боль, а он хочет это видеть.

— Русский.

Я не отвожу глаз, делаю совсем равнодушное лицо. Мне все равно, кто работает против Соболева, он просто враг в любом случае.

— Почему не польский? Не чешский? — задаю понятный вопрос.

— Потому что я восемь лет работаю с вашими инженерами. Один говорит хуже, другой лучше, но согласные у всех одинаково твёрдые. И ещё это ваше «х». Я сразу узнаю такое, — уверенно заявляет Клаус.

Узнаёт ли он действительно или просто достраивает голос после всего случившегося, теперь проверить невозможно. Но в архивном деле источник утечки обозначался словом «изнутри», а неизвестный у кладбища уже знал, когда Соболев останется без прикрытия.