Не время умирать. Назад в ГДР

Полевая классика, некрасивая, но надёжная, как всё полевое. Воспаление подобная перевязка не отменяет, только немного откладывает, зато обильное кровотечение постепенно останавливает.

— Ну, так мне и не надо «навсегда». Мне надо только «до понедельника», — бормочу себе под нос все в той же подворотне.

Потом следует тщательный осмотр имущества, имеющегося сейчас на себе и с собой. То есть уже хорошо знакомая опись того, что есть при себе. Потому что торопиться мне уже некуда, я рассчитывая на случайно попавшую мне в руки информацию из внутреннего кармана куртки «Ткача». Если он все же решится поменять план бегства, если у него есть запасной вариант, про такое мне уже никак не узнать.

«А по прежнему варианту у меня есть еще три часа времени», — успокаиваю я себя.

Внутренний карман: паспорт на имя Соболева Андрея Николаевича, сорок второго года рождения; командировочное удостоверение внешнеторгового объединения; пропуск народного предприятия «Заксенверк» с фотографией и печатью. В боковых карманах я нахожу бумажник со тонкой стопкой аккуратно разложенных восточногерманских марок. Ключ с деревянным номерком и даже адресом пансиона. Начатая пачка «f6» — свои дрезденские, фабрика прямо через реку. Простая расчёска.

Я помню данные строки по описи вещей, найденных при убитом, лист сорок два. Теперь опись вдруг неожиданно оживает, сейчас она надежно лежит по моим карманам.

На моем теперь запястье сидят часы, самые простые, стальные, на потёртом ремешке, со стеклом, поцарапанным работой. Часы человека, которому они нужны, чтобы успевать, а не чтобы производить впечатление. По часам о человеке можно прочесть больше, чем по анкете.

«Соболев Андрей Николаевич. Будем знакомы. Ремезов Виктор Степанович. Извини, что занял твое место. Тебе оно было бы ни к чему теперь, — говорю своему предшественнику. — Встречу с информатором, как оказалось, двойным агентом, ты уже не пережил к этой минуте».

«Без четверти семь, — гляжу еще раз удивленно на часы. — Почти час прошел, как Ткач вышел из пивной! А мне показалось, что не больше тридцати минут пролетело!»

«Теперь — сам Клаус Биндер и что я вообще знаю про него», — напоминаю себе.

С подобным знанием дело у меня обстоит не слишком хорошо, ведь он все же не мой информатор, а человек Соболева, тело которого я как-то неисповедимо занял сейчас.

Прислоняюсь к кирпичам подворотни, заставляю старую голову работать медленно, по порядку, одними только вероятными гипотезами, а не реальными приговорами.

«Что стало со стрелком в прошлый раз, моё архивное дело не знало. Не могло мне никак помочь в данном вопросе. Вышел скорым шагом, не оглядываясь, с пистолетом в руке» — вот и всё, дальше шла пустая строка.

«Пистолет не сбросил тут же. Явно хотел показать, что любая погоня будет сурово наказана. И ведь легко добился своего, никто из пораженных стрельбой посетителей Цур Линде не бросился его догонять. Куда ушел тогда Ткач со двора тоже никто не видел. Наверно, воспользовался сегодняшним маршрутом, уже хорошо присмотренным для отхода заранее. Не зря же сегодня рванул по нему сразу, как только выскочил из уборной», — теперь я лучше понимаю то, что случилось тогда.

Ни ареста, ни тела, ни следа, ни каких-то агентурных отголосков. Он не всплыл здесь в реке и не всплыл потом на Западе. Я сорок лет читал подобные дела, поэтому пустые строки в них выучил лучше заполненных. Там, где исполнитель подобного калибра исчезает совсем бесследно, такое почти всегда значит одно — его вскоре прибрали свои же, тихо и сразу, пока еще горячий. Прибрали, закопали или утопили с гарантией, обычно все именно так случается.

«Технологии избавления от тела давно изучены и проработаны, у ликвидаторов самого ликвидатора уже есть план. Речка, пруд, болото, заброшенная постройка, просто лес, вариантов вообще довольно много! Будущая могила может быть уже даже выкопана, если имеется подобная возможность», — размышляю я.

Почти всегда такое случается с исполнителями, когда они больше не нужны. Но все же не всегда. Разница между этими двумя фразами — как между приговором и гипотезой, сейчас я велю себе помнить её всю дорогу до вокзала.

Если гипотеза верна, то механика всего дальнейшего известна и довольно скучна, я сам сотни раз читал её в чужих делах. Исполнителю заранее собирают выход с места проведенной акции. Собранный чемодан терпеливо ждет его в камере хранения. Билет — на известный ему и обязательно хозяевам поезд или автобус. Адрес — тихая квартира где-нибудь в глуши, где можно пересидеть месяц-другой. Пока не появится возможность выехать на Запад, что обязательно обещают в подобных случаях.

Вроде бы бегство на Запад из ГДР всегда можно устроить, если есть большое желание вытащить агента. Просто нужно время и хорошая организация, так примерно говорят исполнителю или провалившемуся агенту.

И еще он получает обязательно твёрдое, уверенное обещание, что его на конспиративной квартире не найдут и не тронут. Хозяева в подобных случаях не любят никаких лишних импровизаций. Зато хозяева очень любят правильно составленное расписание. Поэтому провожают до предложенного укрытия не из какой-то особой заботы. Ведь обещанное тихое место — это то самое место, очень удобное для окончательного решения вопроса. Куда человек приходит сам, своими ногами с надеждой в груди, старательно держась подальше от любых случайных свидетелей и попутчиков.

Карандашная пометка в расписании ложится в данную схему, как патрон в патронник. «N-St. 21.30».

Вечерний поезд с Нойштадта. Если я прав, то Клауса ждет впереди тихий полустанок, которого пока нет в его планах. Если не прав — тогда потеряю ночь на чужом вокзале.

Ночь я готов проиграть. Клауса, мою единственную нитку к тому, кто заранее знал про пустое окно — точно нет.

До половины десятого остаётся два с лишним часа. Иду вдоль трамвайных путей, не быстро и не медленно, походкой человека, которому здесь все давно уже неинтересно. Город к вечеру притихает, витрины гаснут, из кнайп тянет пивом, вечерним табаком и веселым шумом. Редкий трамвай простукивает мимо, полный народа и освещённый в темноте, как аквариум.

«Нет, в трамвай Клаус не пойдет, тем более мокрый и без куртки, да еще с разбитым лицом. Доберется пешком до вокзала, — еще раз понимаю я. — В трамвае он окажется слишком заметен. Как раз многие кондукторы трамваев в ГДР работают осведомителями Штази, но в Дрездене недавно установили кассы самообслуживания, так что кондукторов здесь просто нет».

Дрезден доживает обычную пятницу и знать не знает, что в его пивной сегодня не состоялось убийство. Поэтому легко раненый инженер ушёл своим ходом в ночь, а человек, который должен был стать убийцей, сидит сейчас где-то в тёмной щели и очень нетерпеливо ждёт поезда, не зная, что билет ему выписан в один конец.

«Второго билета уже не будет», — данная гипотеза кажется мне самой вероятной в данном случае.

Самой вероятной, но, опять же, далеко не единственной. Такое случается, пусть редко, но все же случается. Когда агент выполнил свою работу на «отлично», когда у нему есть интерес на будущее, когда дело стало слишком громким, чтобы не предъявить его потом западной прессе, как человека, выбравшего настоящую свободу.

«Правда, тогда он не должен быть запятнан в убийстве, как наш Ткач, — напоминаю я себе.

Дрезден-Нойштадт оказывается вокзалом-младшим братом Хауптбанхофа. Гораздо тише главного, провинциальнее, с гулким чугунным нутром начала века, когда каждый шаг отдаётся под сводами, как в бочке. Народу довольно немного, потому что вечер пятницы вытекает из центра города сейчас через другие двери.

«Да, в толпе не спрячешься, здесь все на виду. Придется работать очень осторожно и незаметно», — предупреждаю себя я.

Сейчас я довольно сильно озяб из-за ранения и мокрой одежды под мелким дождем, поэтому решаю немного согреться.

В буфете «Митропы» беру кофе, самый настоящий, поэтому дорогой, из большой кофемашины. Разговорчивая буфетчица, немолодая женщина с лицом, повидавшим все поезда этой страны, наливает мне с горкой и ласково приговаривает: на дорожку надо полную, герр, примета такая.

Первый настоящий кофе моей новой жизни оказывается горьким, обжигающим и незаслуженно прекрасным — как вообще всё теперь в новом теле.

«Еще придется заслужить новую жизнь, если в старой не сделал много чего важного!» — понимаю я, но все равно радуюсь ощущению молодого здорового тела.

Вспорхнувшего на узкий высокий стул, как птица, даже с раненым плечом без всяких усилий.

«Раньше бы просто побоялся на него залезать», — усмехнулся про себя.

За кофе отдаю шестьдесят пфеннигов и остаюсь сидеть с ним у высокого столика, откуда просматриваются оба выхода на перрон. Понемногу осматриваюсь, пытаясь слишком заметно не бросаться в глаза.

Ночной вокзал живёт своей жизнью вполголоса: немецкий солдат-отпускник спит сидя, в обнимку с вещмешком, сменные рабочие пьют пиво без спешки людей, которым некуда опаздывать, дежурная в красной фуражке проходит вдоль перрона, как учительница мимо притихшего класса.

За мной в буфете внезапно появляется советский прапорщик. Он, постоянно оглядываясь в ожидании патруля или старших офицеров, заказывает у буфетчицы полную кружку пива, еще одну пустую кружку, какой-то бутерброд с селедкой и пять рюмок по двадцать миллилитров водки.

«Тогдашний и теперешний немецкий стандарт разлива крепких напитков», — вспоминаю я данную деталь из прошлой жизни.

Прапорщик тут же быстро расплатился за заказ, пошёл с целым подносом к свободному столику. Но именно в дальний угол буфета, чтобы контролировать вход на вокзал, а его самого от него было сразу не видно.

«Явно побаивается комендантского патруля! — понимаю я сразу. — Нашим военным из группы войск запрещено употреблять по форме. Все выпивают, конечно, но побаиваются делать настолько открыто. Вот и прапор сейчас на свой страх и риск не дотерпел до дома».

Меня даже заинтересовало, что он будет делать со всем купленным набором. Но молодой парень меня вообще не разочаровал. Прапорщик быстро и ловко вылил содержимое рюмок в пустую кружку, не стал ждать ни одной лишней секунды, а просто одним залпом выпил водку. Сразу же запил или, как можно теперь правильно сказать, отполировал ее пивком. Дальше, с уже изрядно расслабившимся видом, понюхал, не съел или надкусил, а именно понюхал бутерброд, положил его обратно на тарелку и пошёл своей дорогой на платформу…

«Водка без пива — деньги на ветер! Закуска — градус крадет! — почти умилился я увиденному эпизоду здешней жизни, не переставая снимать взглядами сам вокзал. — Здорово, что все такое я теперь могу видеть сам, своими новыми глазами!»

У нас на вокзалах часто ночуют целыми таборами, даже с детьми прямо на расстеленных газетах. Здесь только пересаживаются. Разница вроде небольшая, но страну по ней узнаёшь быстрее, чем по государственному гербу.

Устраиваюсь у расписания с газетой, взятой в киоске. Старейшая маскировка на свете, работающая ровно потому, что стара. Начинаю терпеливо ждать, снимая зал по секторам поверх газетного листа короткими взглядами.

Раненое плечо тут же начинает ныть от позы с поднятыми руками, но делать нечего, так просто постоянно разглядывать людей мне явно не стоит. Ведь кто-то тоже ждет или должен ждать Биндера, постоянно высматривая слишком любопытных посетителей вокзала, именно таких, как я.

«Поэтому только полная маскировка и внешнее безразличие ко всему вокруг», — напоминаю я себе.

За четверть часа успеваю немного оскандалиться, перед самим собой, к счастью. Плотный человек с портфелем стоит у табло слишком удобно и слишком никуда не спешит, постоянно бросая нетерпеливые взгляды на вход. Я уже выстраиваю вокруг него половину схемы наблюдения, распределяю ему сектор и напарника, когда к нему подбегает женщина в мокром плаще. Он роняет портфель, обнимает её, потом поднимает свою ношу, они тут же уходят, переругиваясь о забытых на работе ключах.

«Обыкновенное семейное счастье, принятое мною за тайную операцию», — посмеиваюсь сам над собой.

Старость даёт опыт, но опыт часто даёт ложные срабатывания. Слишком много похожего видел, начинаешь видеть похожее там, где его вообще нет. Делаю себе отметку о служебном выговоре и смотрю дальше.

Биндер появляется без двадцати девять, даже слишком рано для времени отхода поезда.

«Отлично! Неудачная сначала погоня все же привела меня туда, куда нужно!» — искренне поздравляю я сам себя с большой удачей, пусть даже полностью заслуженной.

Прикрываю лицо газетой еще старательнее, пока рано нам встречаться глазами с несостоявшимся убийцей.

Чувствую его фигуру раньше, чем узнаю в лицо, причем чувствую именно по походке. Человек может остаться без куртки, может ссутулиться и спрятать подбородок в воротник мокрого пиджака, но кособокий бег подраненной птицы никуда не денешь, даже перейдя на шаг. Он пересекает зал по странной дуге, заметно продрогший, в одном пиджаке. Не глядя по сторонам именно так старательно, как не глядят люди, которым сейчас очень страшно, далее сразу ныряет к камерам хранения.

«Рановато светит камеру и свой будущий багаж, ведь у него еще сорок с лишним минут до отправления. Опытный агент встал бы на правильную позицию, сканируя всех посетителей и делая вид, что вообще не спешит на поезд. Просто выпьет кофе или корна в буфете, наверно, даже не поедет никуда сегодня! А в вагон заскочит между делом в последнюю секунду, чтобы отследить наблюдение, — наглядно вижу я действия обычного любителя, наивно взявшегося поиграть в шпионские игры для крепких профессионалов. — Пару рюмок корна явно не помешали бы крепко продрогшему ликвидатору Ткачу, он ведь сам бросил жадный взгляд в сторону буфета. Но тут же отвернулся, явно уже предупрежден, что спиртное ему строго запрещено до встречи с людьми, которые сами назовут правильный пароль».

Выходит сам оттуда через пять минут с чемоданчиком — фибровым, потёртым, уложенным явно не сегодня. Сегодня у него все время дрожали бы руки на сборы перед подготовкой к убийству.

«Всё сделано по инструкции, всё идет по строгому расписанию», — теперь наглядно вижу я.

И в ту же секунду в зале сдвигаются двое.

Сдвигаются не к нему, вообще не к нему. Один поднимается со скамьи у стены и неспешно идёт в сторону перронов. Второй, занявший удобную позицию у газетного киоска, складывает газету и перемещается ближе к выходу. Два незнакомых человека в разных концах зала, только движение у них одно, согласованное, как у гребцов в одной лодке. По отдельности каждый безупречен, идёт по своим делам, смотрит вообще мимо, живёт только своей жизнью.

«Их выдаёт только синхронность. Люди, незнакомые между собой, не ходят настолько правильно в такт, — хорошо вижу я. — Крепкие мужчины сорока-сорока пяти лет, самые опытные и умелые в нашем ремесле».

Довожу первого в стекле киоска, не поворачивая головы. У выхода на перрон он встаёт так, что держит в поле и Биндера, и двери, не глядя прямо ни на то, ни на другое. Второй пока оседает на дальнюю скамью, лицом к камерам хранения. Углы наблюдения они разбирают грамотно, без единого взгляда друг на друга, от подобной грамотности у меня прямо ноет под ложечкой.

«Любители так не умеют, так умеют только хорошие школы», — констатирую я про себя.

Меня они пока вроде не отследили, но всяком случае вообще в мою сторону не смотрят. Так ведь я сам сделал все, как необходимо поступать позднему пассажиру, ничем себя пока не выдал.

Третьего наблюдателя я пока не вижу. Это ещё не означает, что его нет совсем. Записываю оговорку туда же, на полку, если третьего не видно — смотри дальше еще внимательнее, старый.

«Самоуверенность сегодня уже чуть не отправила тебя на Хауптбанхоф, — напоминаю себе и тут же признаю очевидное. — Только на нашего Биндера за глаза хватит двоих опытных людей. Эти точно опытные, до сего момента никак в глаза даже мне не бросались. Если они западники, то лишних агентов здесь у них просто нет».

Какое-то время размышляю, как сейчас можно забрать Биндера из-под наблюдения и увести с собой. Признаю, что шансов на такое пока нет, наблюдатели не выпустят нас просто так. Да еще сам Биндер может ломануться от меня с испуга, не сдастся покорно при виде недостреленного бывшего куратора.

«Бегает он хорошо, наверно, когда-то занимался спортом, — признаю я первые итоги погони. — Явно лучше меня сейчас. Гоняйся за ним вокруг вокзала потом в темноте вместе с ликвидаторами. Хоть какой-то незаметный контроль ситуации со стороны сменится на хаотичную панику с печальными итогами. Но мне нужно остаться с ним наедине минут на пять, хотя бы на пять. Донести постепенно, что не надо Ткачу ехать туда, куда он сейчас собрался. Не ждет его там ничего хорошего, вообще не ждет. Только узкая щель в земле или груз на шею и ноги».

Поэтому просто сижу и наблюдаю, контролирую через стекло киоска самого Биндера и обоих наблюдателей. Еще не уверен, что они поедут вместе с ним, поэтому надеюсь, что только убедятся в его отъезде и сообщат тем, кто его принимает. Тогда у меня будет время хорошенько переговорить с бывшим информатором, увести с курса теперь уже его смерти.

Поезд объявляют в двадцать один пятнадцать, идет до Цвиккау, зато со всеми остановками. Это тихий вечерний состав, из тех, где на четвёртом-пятом полустанке выходишь в полную темноту, где до ближайшего фонаря идти дольше, чем до ближайшего леса. Биндер тут же идёт на посадку, сильно ссутулившись, держа чемоданчик под мышкой, потому что перебинтованная правая кисть теперь не держит ручку.

«Опять слишком торопится. Успел купить бинт и пластырь где-то в аптеке. Все-таки я серьезно повредил ему руку. Это вообще довольно плохо, теперь спасти его будет немного труднее», — признаю сам.

Двое из прикрытия выжидают ровно столько, сколько нужно, расходятся по-рабочему красиво, один заходит в головной вагон, второй скрывается в хвостовой части. Меня в данной геометрии пока нет, только менять подобное соотношение следует быстро.

«Все-таки именно они беглеца ведут лично, — признаю я, что теперь моя задача здорово усложнилась. — Ситуация постепенно накаляется, мне придется сильно постараться, чтобы выдернуть Биндера с собой».

Билет беру в кассе до Цвиккау, хотя уверен, что туда ни мне, ни Клаусу не нужно. Сонная кассирша обслуживает меня, три марки пятьдесят пфеннигов, «поторопитесь, герр». Сам поднимаюсь в четвёртый вагон, смежный с третьим, куда садится Биндер, когда состав уже вздыхает тормозами.

«Кажется, третьего все же нет. Или я его все еще не вижу. За сами Биндером в третий вагон никто, хоть немного похожий на третьего наблюдателя, не поднялся. Две женщины и один старик едут с ним. Впрочем, сейчас сопровождающим может оказаться любой человек, вообще, кто угодно».

Поезд дёргается, лязгает сцепками и тянет из-под сводов вокзала в мокрую темноту. Мимо плывут огни семафоров, стрелки, чёрные спины пакгаузов. Дрезден отпускает нас нехотя, по одному фонарю за раз.

Вагон довольно старый, с жёсткими лавками, обитыми зелёным дерматином, с запахом, который не спутаешь ни с чем, здесь намешаны уголь, мокрая шерсть, чьи-то яблоки. Пассажиров в моем вагоне всего трое, солдат-отпускник уже спит в углу, приобняв чемодан, как невесту, тётка вяжет носок, не глядя на спицы, старик у окна смотрит в чёрное стекло на собственное отражение так внимательно, точно ждёт от него каких-то хороших новостей.

Проводник тут же появляется из третьего вагона, компостирует мой билет, даже не взглянув на лицо, да здравствует благословенное равнодушие железных дорог.

Сажусь у прохода, лицом по ходу, спиной к стенке, именно так, чтобы видеть тамбур, пока подвожу итог первого дня моей второй жизни.

Где-то впереди, практически через вагон, едет человек, который четыре часа назад пришёл убить Соболева и успел оставить мне борозду от пули на плече. Но он еще не знает, кто везёт в кармане чужого пиджака мою личную войну. Где-то в голове и в хвосте состава едут двое, у которых есть план на этот вечер, в их плане, надо полагать, всё конкретно уже продумано.

«Гарантий, что я угадал их план верно, у меня нет. Гарантий у меня вообще больше нет ни на что, ни в чём, до конца этой новой жизни», — напоминаю я себе.

Только я один в этом составе много раз уже читал, чем кончаются подобные поездки — подшитым, пронумерованным делом с пустой строкой вместо финала.

Пустые строки я хорошо умею заполнять. Таким знакомым делом сейчас и займёмся.

Глава 4

Поезд выбирается из-под сводов Нойштадта, минует мокрые стрелки и постепенно набирает ход. Колёса выстукивают ту вечную дорожную морзянку, под которую очень хорошо думается, но весьма плохо ждётся. За стеклом плывут чёрные стены пакгаузов, редкие фонари, дворы, разрезанные железнодорожными ветками.

Даю себе на решение всего один перегон, хотя мне в принципе уже все понятно. В основном потому, что в моём возрасте большой опыт можно легко перепутать с опасной самоуверенностью.

«Поэтому сначала то, что я знаю наверняка», — решаю я.

Состав сейчас уже полупустой, время совсем позднее. Биндер едет в третьем вагоне, я — в четвёртом. Двое с вокзала разошлись по концам, один ушёл вперёд ещё до посадки в первый вагон, второй поднялся в хвост незадолго перед отправлением. И еще потом до самого отправления бдительно выглядывал с подножки, не покинет ли вдруг «Ткач» свой вагон.

«Если внезапно испугается поездки в никуда? Поймет, чем данная поездка неизбежно закончится для него. Он же не полный идиот. Такое тоже вполне может случиться, тогда ему остается один путь — идти сдаваться полиции. Или сразу Штази, ее расположение в Дрездене все подобные агенты отлично знают. Все же я остался жив после покушения — это раз, еще может сдать тех, кто с ним работал — это два! Скажет, что специально стрелял мимо, никто же не знает, что он все-таки убил в прошлой жизни Соболева. Очень много ему не дадут, если есть, о чем рассказать контрразведчикам. Но эти двое изначально приставлены к Ткачу, чтобы он никуда из поезда не ушел. Если только попробует, сразу начнут ликвидацию», — размышляю я.

Никто их не может связать воедино, кроме меня сейчас. Оба сдвинулись с места, когда Биндер забрал чемодан, оба заняли позиции, с которых удобно держать выходы.

Они реально могут охранять его, пока он едет в убежище, что маловероятно вообще.

«Охрана требуется только для все еще в чем-то ценного агента. Биндер уже точно не он самый, теперь просто отстрелянный патрон, да еще вообще неудачно отстрелянный», — говорю себе я.

Они могут ждать, пока он довезёт к кому-то ещё, если вдруг сами окажутся из Штази. Если, конечно, давно вычислили и настолько плотно ведут Биндера. Но тогда они бы просто взяли его до или после покушения, не дали бы никуда убежать.

«Так что Штази — вряд ли вообще», — в подобном я почти полностью уверен, но пока допускаю все возможности.

Могут везти туда, откуда не возвращаются, скорее всего. Тогда точно западники с приказом о ликвидации уже отработавшего агента. Который оказался ценным двойником, смог хорошо втереться в доверие к Соболеву, поэтому должен был его же лично казнить.

«Иначе настолько вызывающее убийство никак не получается назвать кроме, как открытой казнью, — признаю я. — Грубой, но эффективной».

Хорошо ощутимый ответный щелчок за что-то подобное, случившееся на территории ФРГ, что уже проделала резидентура моего комитета или немецкой контрразведки. На самом деле убийство устроено именно так вызывающе, точно не ниточку режут, а отвечают за какое-то подобное оскорбление. Так кажется мне сейчас, поэтому сам «Ткач» становится просто необходим, чтобы хоть немного разобраться в здешних хитросплетениях.

Информация из пропавшего куда-то сознания Соболева никак не поступает в мое сознание, поэтому теперь на месте разведчика, ведущего конкретную ниточку с Запада, оказался я, почти ничего не понимающий в его продуманной схеме.

Потом мои мысли возвращаются к наблюдателям за Биндером.

«Наверно, пришло их время подчищать следы. Они все еще могут быть не уверены в том, что казнь случилась или не случилась. Если у них не было еще одного наблюдателя в пивной или где-то рядом с ней», — но своих людей всегда не хватает, когда работаешь на чужой территории.

Вот три реальных сейчас варианта. Всё остальное пока называется гипотезой. Гипотезы спасают жизнь только до тех пор, пока не начинают воображать себя приговорами.

Женщина напротив убирает вязание в сумку и принимается устраиваться на ночь. Значит, не боится проспать свою остановку, потому что едет до самого конца, в Цвиккау. Солдат в углу уже спит, привалившись виском к стеклу, на каждом стыке голова его коротко подпрыгивает, но он не просыпается. Старик у окна достаёт из кармана яблоко, вытирает его платком, аккуратно разрезает перочинным ножом на две половины и одну протягивает мне.

— Берите. Всё равно до дому не довезу — помнётся.