Про то, как враг народов войну выигрывал

Правда, нужен он был вождю лишь до тех самых пор, пока звезда удачи снова не начала улыбаться ему своим откровенно волчьим большевистским оскалом.

Все же прочие новоиспеченные и бравые пролетарские воеводы до чего неизменно держались на запредельной высоте над теми, как им казалось, немыслимо же простыми солдатами.

И само собой разом понятно, что главное различие между верхами и низами тут состояло вовсе не в каком-то особом превосходстве их интеллекта или менталитета над всею солдатской массой, а лишь в искусственно раздутом статусе этих вовсе беспочвенно же вознесенных на самый верх до чего еще бездарных командармов.

И вот какие именно обоюдоострые, словно клинок, слова о Жукове говорит великий писатель, отдавший все силы достоверному освещению той еще давней военной поры, — Василь Быков, «Долгая дорога домой»:

«Вечером один из больных, артиллерийский капитан, который воевал в составе 1-го Украинского фронта, рассказал, как командующий фронтом Жуков осенью 1943 года ликвидировал немецкий прорыв под Житомиром.

Носился по боевым порядкам частей на своем неизменном «виллисе» в сопровождении бронетранспортера с головорезами-автоматчиками на броне и автомобиля, в котором сидели чины военного трибунала.

Там, где замечал малейшую растерянность или подавленность, приказывал автоматчикам схватить первых же попавшихся под руку солдат или офицеров и расстрелять их на месте.

Из карманов еще теплых трупов трибунальщики доставали документы и оформляли приговор. Что ж, маршал сам никого не убивал и приговоры трибунала не подписывал, а это делали другие — по всем правилам военной юриспруденции.

Великий был маршал!»

Да, уж чего-чего, а этого у Жукова точно вот не отнимешь: именно под его сверхгениальным руководством сколь еще немало бед понатворило то самое чуть, что уж чисто панически удирающее в тыл более чем бесстыдно крикливое начальство.

Причем без его самой так высочайшей санкции никто не смел вовремя подорвать ни один мост.

А потому немецкие танки перли и перли вперед, раз за разом захватывая новые плацдармы, и делали они это почти же тогда беспрепятственно.

Армия тем более гниет с генерала, если тот до колик в животе боится гнева своего тылового маршала.

30

И если этот бесславный маршал чисто советского образца более чем преступно же медлит с жизненно важным приказом, то и беда тогда пребудет не только на поле боя, а в самой голове всякого более низшего командования.

Причем данный приказ следовало никак уж непросто до чего еще спешно и весьма так сгоряча разом отдать.

Раз одного лишь того чисто формального распоряжения тут было бы вовсе так совсем еще ничтожно ведь мало.

Главное тут состояло в том, чтобы на редкость немедленно и со всею должной решимостью еще ведь начать его исполнять, дабы врагу с первых же минут был действительно дан тот еще самый молниеносный отпор.

Потому что полное отсутствие трезвого взгляда на вещи губит армию морально задолго до того, как та оказывается, совсем вот разгромлена чисто физически.

Причем это именно тот заносчиво невежественный и чудовищно безграмотный старшина всего того разве что с виду несметного сталинского войска — генерал от большевистской орды Жуков — и поставил армию на колени перед тем противником, который, как оно выяснилось только позднее, вовсе-то не был столь уж всесилен.

Ну а нацистский агрессор тем временем безо всяческих проволочек перерезал и перерезал провода, по которым в войска еще могла бы прийти та резолюция, вполне так ответственно разрешающая им приступить к самой той еще немедленной обороне своих рубежей.

Ну а без нее самое же начало военных действий против массово вторгшегося в страну врага сколь еще неизбежно оказывалось совсем так вовсе нестройным и спонтанным.

Вместо того до чего смело сжатого кулака получались одни лишь вконец раздробленные пальцы.

И даже если какой-то участок и вступал в бой, этот очаг сопротивления враг мог без особого труда попросту обойти и двинуться дальше — в самую глубь страны.

Да и вообще, приводя войска в состояние полной боевой готовности, следовало бы вовсе так не опасаться того, что подобные меры якобы будут обозначать самую так сколь еще только безответственную поддачу на всякие исключительно злобные вражеские провокации.

Напротив, именно ясное и срочное распоряжение, прямо дающее войскам право приступить к защите своих рубежей, и было тогда столь же необходимо войскам, как воздух для дыхания.

А именно потому главные военачальники страны и были обязаны никак не беззвучно и про себя, а до чего конкретно и громогласно, по всем доступным же средствам связи, вполне заранее довести до сведения подчиненных то вот одно: началась настоящая война.

Заявление Молотова явно ведь припоздало.

И было на тот самый момент уж слишком ведь поздно сообщать каждому рядовому, что и впрямь пришло вот время, спешно бежать на склад за винтовками, патронами и гранатами.

Раз к тому времени, может так оно быть, и бежать было уже попросту некуда: склад мог пылать после ковровой бомбардировки под самым должным прикрытием вражеских истребителей.

А до этого тем войскам было до чего еще строго приказано, ни на какие провокации вовсе не поддаваться.

Ну а это значит, без прямого приказа открывать огонь по немцам было уж вовсе никак нельзя.

Иначе говоря, в самые первые часы войны солдатам вообще не позволялось приступить даже и к самому началу хоть сколько-нибудь серьезных оборонительных действий.

Вот и писатель Владимир Карпов, прошедший войну разведчиком, задолго до того, как стал членом ЦК партии, в своей наилучшей книге «Взять живым» приводит такие слова:

«Теперь не допустит, — печально и тихо сказал танкист.

— Раз услышал, что комиссар приказывает, будет стоять до конца.

Подвиг совершает! — танкист истерически засмеялся, тут же заплакал, стал бить кулаками снег и надрывно выкрикивать:

— До каких же пор так будет? До каких? В июне нам не позволили машины вывести: приказ — не поддаваться на провокацию.

И что же? Многие танки сгорели в парке. Вот, смотрите, он тоже не поддается на провокацию, этот дурак!»

А тем временем враг все пер и пер, пожирая своей военной силой все новые и новые квадратные километры советской земли.

И в то же самое время данный сколь и впрямь бесславный герой сталинского романа со всею Краснознаменной армией — маршал Жуков, восседая во главе военной верхушки 22 июня, явно так и дрожа как цуцик, вовсе-то нисколько не смел, отдать войскам тот весьма ведь простой и четкий приказ: открыть по врагу огонь.

А между тем командиры отдельных частей тогда и сами не ведали с полной ведь определенностью, война ли это уже или всего лишь провокация, на которую, согласно веской и строгой директиве начальства, поддаваться не следовало ни под каким вот видом.

И потому положение тех самых первых часов войны действительно было во многом схоже с тем, что Виктор Гюго описал в своей трилогии «Отверженные»:

«Наступала ночь, а с нею вместе смерть; они ожидали этого двойного мрака и, непоколебимые, дали ему себя окутать.

Каждый полк, оторванный от другого, лишенный связи с разбитой наголову армией, умирал одиноко».

31

И этакое суровое одиночество было для тех до чего только многих, волей не слишком устойчивых людей, как есть ведь фактором сколь откровенно же разлагающим.

Но даже и отдав бойцам четкую и отчетливую, чуть ли не повзводную команду более чем немедленно встать в оборону, никак нельзя было одним этим уж предоставить им то самое время, которое было им вполне необходимо, чтобы весьма достойно и как следует ко всему ведь тому еще на деле так подготовиться.

Да и вообще под тем беспрестанным и прицельным огнем противника никак невозможно было сходу организовать весьма прочную и внятную линию обороны.

Ведь личный состав роты или батальона должен был к нужной минуте оказаться готовым к схватке не на жизнь, а на смерть, а для этого требовалось не одно только мужество, но и хотя бы какое-то время: расчехлить орудия, занять позиции, наладить огонь, привести в порядок боеприпасы.

И все это, опять-таки, приходилось делать под непрерывной бомбежкой.

А при таких обстоятельствах кому-то растеряться было явно так вовсе совсем уж нетрудно.

Ну а если кто из солдат и не запаниковал сразу, да и склад со снарядами и прочими боеприпасами не был треклятыми фашистами полностью уничтожен с воздуха, то есть не оказался он сровнен с землей, — все равно части Вермахта, как не раз было сказано выше, вполне благополучно обходили горячие участки фронта с флангов.

Ну а наши войска, подчас бессмысленно отступавшие в полном разброде и беспорядке, уже никак не могли стать для них хоть сколько-нибудь серьезной помехой.

Более того, немцы зачастую просто и хладнокровно били по ним минометным и артиллерийским огнем откуда-то явно издалека, вовсе не ввязываясь в совершенно им вовсе ненужную лобовую мясорубку.

А как самое прямое следствие этого немецкие танковые дивизии варварски и беспардонно, невзирая ни на какие директивы Ставки, весело и браво двигались в сторону Москвы, где их и могла ожидать победа — кабы, конечно, большевики проявили, куда поболее всего своего беспримерного усердия в сугубо пламенном обезличивании и оболванивании собственного «советского» народа.

32

Да вот, однако, до всего этого так тогда попросту уж никак не дошло.

И все же надо снова и снова то крайне-то важное все-таки как оно есть вполне подчеркнуть главное: та никем непобедимая, как уверяли, Красная армия была фактически вдребезги разбита еще за четыре года до всякого начала войны.

А потому все уж ее дальнейшие и последующие победы были достигнуты разве что так за счет заново выпестованных кадров, к тому же прочно закаленных в огне реальных кровопролитных сражений.

И об этом никак невозможно попросту вот умолчать.

А кроме того в самом еще начале войны почти так никто из большевистских комбригов, ворчливо командовавших войсками, так и не понял той до чего простой вещи: спасать прежде всего надо было армию, а вовсе не территорию.

А между тем уже тогда, на самом первоначальном этапе войны, теоретически подкованные люди вполне так верно оценивали обстановку.

Именно поэтому они настойчиво рекомендовали вождю спешно отводить войска, а не пытаться бить врага давно уже раздробленными пальцами.

Да только сам уж он был именно так себе на уме.

Вся его натура, до самых печенок пропитанная тем еще уголовным ухарством и более чем многолетним бытом революционно-праздничных реалий, неизменно же противилась всякому заблаговременному отводу войск в глубокий тыл.

И это при том, что стон раздираемых фрицами в клочья частей в виде отрывистых и сбивчивых донесений довольно быстро добирался на самый верх всей этой обезличенной, всем тем еще именно так тупым невежеством до чего крепко сбитой краснодиктаторской пирамиды.

Да только вот тому усатому вождю буквально повсюду мерещились заговоры и жестокий обман его личной, никакими чисто житейскими фактами непоколебимой персоны.

33

Ну а если бы те фронтовые события, долгим эхом доносившиеся до самых главных в стране ушей, действительно хоть как-то могли произвести на вождя действительно должное впечатление, то, быть может, многое еще и вправду пошло бы явно ведь вовсе совсем так иначе.

Возможно, тогда он хоть сколько-то встрепенулся и безотлагательно так вполне призадумался о тяжкой судьбе всего своего пролетарского, идеологически подкованного, но по самому существу рабского царства.

Да только товарищ Сталин заботился разве что о достойном облике марксистской идеологии — да и о самом себе в ее светлой тени.

И сама эта строго коммунистическая, кроваво-красная «правда» требовала лишь одного: широких наступлений, а вовсе не тех подлых и безнравственных, с ее крайне так недалекой точки зрения, дальних отступлений.

Да и вообще вся эта чудовищно многоликая, но, по сути, безликая сталинская клика видела войну с одной лишь твердо идеологической точки зрения.

И своего народа ей не было жаль даже и в мыслях.

Переживая только за собственную шкуру, все эти безнадежно серые умом представители власти беспрестанно отдавали изуверски четкие указания: «держаться любой ценой», «городов и деревень врагу не сдавать», и так далее.

При этом само партийное начальство, до чего еще увесисто размахивая кулаками, беззастенчиво драпало в тыл, что, между прочим, моральному духу армии никак не способствовало.

Потому что штабное и партийное начальство, первым удиравшее в тыл, не имело ни малейшего шанса внушить своим солдатам самое сущее явное так бесстрашие.

И все же нечто подобное бывало далеко не везде.

Тот же Клемансо, к примеру, ездил по фронтам и, находясь под прицельным огнем противника, поднимал французов на святую борьбу — тем более что русский фронт, безусловно спасший Париж в 1914 году, к 1917-му уже успел целиком и полностью явно так совсем разложиться.

Вот чего большевики и вправду умели делать вполне профессионально и почти рефлекторно — так это стойко и верно разваливать действующую армию. Ничего иного, на деле хоть сколько-нибудь практически ценного, в их действиях не вовсе так никогда явно наблюдалось.

СССР действительно выиграл войну — но, что называется, вопреки всякой их воле, их стараниям, их апломбу, их логическому анализу и всем их вообще хоть сколько-то грозным умениям.

Потому что никакой победы нельзя было добиться благодаря тому самому насквозь прожженному идеологией, скользкому и осклизлому интеллекту, которым они так до чего еще без всякой меры гордились.

34

Да и чего тут, собственно, можно ведь уж только еще говорить?

Весь тот считай, ведь изначально свободный от любых форм социализма мир должен был бы коленопреклоненно рукоплескать силе духа народов СССР. Потому что это именно российские штыки уже дважды спасали Европу от неминуемого закабаления под тяжкой пятой грубого немецкого сапога.

Если бы не Российская империя, ставшая непреодолимой преградой на пути германской военной машины, Рейх вполне еще мог бы овладеть всем Евразийским материком — от края и до края.

И тогда эта гигантская территория на сколь еще долгий срок и превратилась бы в его многовековую тевтонскую вотчину.

Российские мечи, а позднее и штыки, не раз спасали Европу от ее могучих врагов: от татаро-монголов, от Османской империи, от наполеоновской Франции, от германского владычества, от страшных пожаров революций.

Ответом же слишком так часто оказывалась одна только черная и крайне непочтительная неблагодарность.

И вот как вполне справедливо пишет об этом Леонид Ляшенко в книге «Александр II, или История трех одиночеств»:

«Каждый раз при крупных внешнеполитических успехах России ее сначала благодарили и превозносили, а затем начинали считать наследницей того тирана, которого она сокрушила. Так было и со Швецией в начале XVIII века, и с Османской империей в конце XVIII — начале XIX веков, и с Наполеоном Бонапартом в 1812—1816 годах».

35

А теперь уж выходит оно так, что и те, кто вроде бы свои, — яростно ратуя за честь собственного, усыпанного звездами мундира, — российское войско на деле чествовать вовсе-то не желают.

И именно поэтому нам, по сути, и следовало бы силой принудить их к этому, а иначе они точно так и далее будут без малейшего стыда цедить и цедить, вполне выражая все то же тупое и злорадно-властное презрение к простому солдату.

Никак не в почете у них грязная, пахнущая разрытой землей окопная правда.

Им непременно нужно так было навести на все сущий глянец показного, заразительного, плакатно-трафаретного героизма.

А уж если они нацеливаются вилкой на какую-нибудь особенно нужную им территорию, то вот всякую мелкую человеческую жизнь они при этом весьма охотно и надежно скрепляют скрепкой своей собственной умственной лености.

Ну а теперь их прямые потомки лепят и лепят из простого солдата некое весьма малограмотное, простоватое и безнадежно разболтанное пугало. Так мало того — именно в таком виде и выставляют они его перед всем миром на самое всеобщее позорное обозрение.

Совершенно так, не принимая при этом в расчет, что этим они до чего еще немедленно втаптывают в пыль ускользающего от нас великого прошлого саму память народов о главном подвиге именно «советских» людей и речь тут идет о должном разгроме навеки проклятого фашизма.

Однако вот на том самом двуличном и глумливом Западе вспоминать обо всем этом нынче вовсе-то никак не принято.

И что же тогда беспрестанно звучит вместо по-настоящему праведного и справедливого освещения одной из самых жестоких эпох в истории человечества?

Все те отчаянные вопли об абсолютной неподготовленности советских войск — кому, собственно, они были на руку?

36

Обо всем этом до того много и весьма проникновенно глаголют разве что лишь потому, что именно так и обстояли собственно дела в той самой как есть еще невероятно суровой военной действительности?

И кто же это во всем этаком безобразии и вправду был вполне по-настоящему виноват?

Неужели тот еще самый российский солдат, отчаянно же храбрый в бою?

А между тем для того по-настоящему грамотного и разумного ведения войны важнее всего был как раз-таки моральный дух воинов, отчаянно сражающихся за свою отчизну.

Но нечто подобное до чего уж неизменно прежде так всего зависело именно от высшего командования, от его мудрости, от его способности до чего еще верно координировать действия самых различных родов войск.

И если это командование безо всякой же оглядки и стыда драпает, а другим велит держаться до последнего снаряда и патрона, то тем самым оно явно вот обрекает боевых командиров на роль капитанов тонущего судна.

А между тем мать природа на всякие разные чертовы хитрости точно ведь никак и близко не пускается.

Ну а, следовательно, каждый корабль вполне еще сможет бороться с волнами, как только сумеет, и его команда будет вольна спасать его всеми ведь ей доступными средствами.

Но это точно ведь так не будет в случае, когда в дело вступает человеческий и самый из всех наиболее разрушительный фактор!

И ведь дело тут само по себе уж как есть фактически ясное те самые вражеские генералы, и впрямь сколь так дальновидно пронюхав о всеобщей советской неразберихе, разумеется, сделали все, чтобы с самой наибольшей выгодой именно ею до чего так сходу затем и воспользоваться в своих собственных интересах.

Нацистские военачальники вполне были способны на целый шаг вперед предугадать плачевные последствия всего того безбожного хаоса, а потому и до чего еще верно оценить всякие свои возможности для его только лишь дальнейшего усиления.

И в конечном вот счете получилось нечто вроде каши из топора: коммунистическая партия сама как есть, во многом снабдила Гитлера всем необходимым для его самой скорой победы над вроде бы «своим», но, в сущности, всегда так сколь еще глубоко же чужим ей народом.

37

Советская власть весьма долго и тщательно готовила собственное вторжение в Западную Европу, для чего она и свалила у недавно возникших западных границ самые несусветные горы оружия и всяческой прочей военной амуниции.

А тут на дружеский огонек и заглянул немецкий ефрейтор, да и сунул в наш котелок свой на редкость остро отточенный топор.

И именно тогда партия разом, по-хозяйски сколь щедро и выложила на стол все те до чего нужные компоненты для его будущего вполне удачливого продвижения вглубь советской территории.

А кто вообще мог ожидать от нее подобного весьма радушного гостеприимства?

Причем гитлеровским войскам точно уж никак не следовало и впрямь-то сходу ведь прикладывать ко всему тому столь исключительно много весьма дружных совместных усилий.

Поскольку им куда лучше было бы вступать в бой с некоторой явной ленцой и тогда вместо гор покореженного металлолома им бы досталось гораздо больше всего того для них крайне полезного и важного.

Да только откуда уж вообще было немцам собственно знать насколько тяжеловесной в принятии здравых и последовательных решений оказалась эта самая мнимо всесильная бюрократическая система, до того твердолобо убежденная в своей собственной ярой победоносности.

А как раз потому все то, что было ею весьма так заблаговременно и с самым же гигантским размахом накоплено про запас, вполне могло безо всяких особых потерь разом достаться именно вермахту, а еще и почти сколь неотъемлемо так целиком.

А из всего того само собой следовало и нечто вовсе-то совсем уж другое: немцам никак не стоило устраивать ковровые бомбардировки всего того, что еще могло послужить их дальнейшим победам.

И ведь надо было им вовсе-то никак недосчитаться стольких единиц исключительно добротной военной техники и главное именно из-за собственной, прямо уж скажем, чересчур так весьма опрометчивой поспешности.

Однако едва ли, что кто-либо из верхушки гитлеровского командования в самой полной мере тогда осознавал всю ту истинную степень самой абсолютной неподготовленности советского руководства ко всему тому лишь только последующему, действительно ошеломительному фашистскому удару.

Но и без всех тех вдребезги разбитых и разорванных в клочья вооружений фрицам всякого воинского добра досталось, как говорится, в самом так до чего еще только полном избытке.

И те советские танки, что были в спешке брошены в кюветах после мелкой поломки или попросту вот остались совсем без горючего, немцы, недолго думая, затем перекрашивали и сходу бросали в лобовые атаки — уже за свое как есть еще пресловутое немецкое жизненное пространство.

38

Причем той наиболее главной первопричиной всему этому как раз и стало то, что в качестве самой так весьма надежной боевой тактики всеми этими штабными деспотами и бездарями повсеместно применялось в сущности одно и то же: слепое выпроваживание лютого нацистского зверя обратно в его берлогу.

И полная несостоятельность этого примитивнейшего политического лозунга — «Ни пяди родной земли» — была тогда чисто ведь налицо, вместе со всей его ничем уж явно не отмываемой кровавой изнанкой.

И все — это разве что для придания ему вполне приличного внешнего вида было, как есть разве что чисто так внешне кое-как крайне же неряшливо прикрыто одной ведь той слащаво-зловещей агитацией.

А между тем во время всякой войны маневрирование войсками явно же составляет самую неотъемлемую часть боевых действий буквально на любом уровне более-менее профессионального ими управления.

Ну а тупо идти вперед и только вперед — это уж все равно, что на той еще обычной дороге до чего слепо проигнорировать все те встречные светофоры.

Кому-то, может быть, и посчастливится проскочить целым, но подавляющее большинство непременно передавят: кого насмерть, а кто останется искалеченным на всю свою дальнейшую жизнь.

Советская военная доктрина все те светофоры на своем комиссарском пути раз за разом попросту ведь никак так совсем не заметила.

А все это именно потому, что ей было совсем уж никак вовсе не до того.

Она, вся уж помидорно-красная от немыслимой натуги, только и старалась до чего сходу выдавить все чужеродное из всего, что тогда только еще оставалось где-то вокруг.

Точно так же — это можно сравнить и с самым так никак не в меру чересчур поспешным переходом реки вброд.

Немыслимо широкая река солдатской крови явно отделяла дальний берег победы от тех руководителей СССР, которые были в ней, пожалуй, вот кровно же на редкость заинтересованы.

Но того единственного брода, то есть именно того самого места, где было бы хоть сколько-нибудь весьма ведь поменее глубоко, они и в серых мыслях своих даже и не пытались хоть сколько-то на деле вполне еще изыскать.

А потому те чудовищно трудные решения, чреватые обильной кровью, давались им до чего еще на удивление просто и легко.