Про то, как враг народов войну выигрывал

А впрочем, продолжим далее по той же заранее заданной теме.

8

Конечно, и на Урале явно имелись кое-какие военные производства, но в основной своей массе цеха эвакуированных заводов в те страшные времена возводили под беспрестанно моросящим осенним дождем и в самую лютую стужу.

Да только для тех нерадивых чинуш, что истово поднаторели разве лишь в осатанелом горлопанстве, любого героизма всегда было сколь еще явно так попросту мало.

Им требовалось все — даже и самое невозможное.

Они воинственно отдавали устные, безапелляционные приказы, и их неукоснительное исполнение не просто вменялось подчиненным в обязанность.

Нет, оно насаждалось именно как нечто такое, чье невыполнение тут же разом и занесет над чьей-то головой самый так острейший дамоклов меч.

И все это как раз потому, что эти невежественные люди считали остальных еще вот неизмеримо тупее самих себя.

Отъявленные невежды отдавали безумные приказы, а их незамедлительное невыполнение было чревато той самой вполне неминуемой смертью для их и без того вконец измученных подчиненных.

Но тут как есть, уж до чего еще весьма ведь наглядно наблюдалась именно та исключительно главная разница.

Настоящие люди беспрестанно твердили лишь о том, что надо всеми силами держаться и не дать врагу пройти дальше.

Подлые же трусы требовали от своих личных войск совсем так иного действия, а именно более чем незамедлительно вытеснить врага за пределы своей державы — любой ценой и без всякой оглядки на самые обыденные чисто житейские реалии.

Партийная, а в ту пору сугубо сталинская братия как раз и состояла из подобных отвратительных и самовлюбленных холуев, которым любое море солдатской крови было вот попросту так совсем по колено.

К тому же они явно успели весьма вот основательно раздобреть от тех бесконечных фимиамов, которые правящая элита с таким усердием воздавала самой-то только себе.

Эти треклятые бонзы безо всякого стеснения до последней нитки обирали и без того нищий советский народ.

Их главной целью было одно — неизменное процветание исключительно своего, будто бы всех и вся победившего класса.

Остальных же они считали бесправными рабами, чья единственная задача — строить и строить новые египетские пирамиды.

Ведь для этаких сталинских прихвостней воля фараона была уж точно так явно превыше всего.

А потому они с самой величайшей расторопностью, никак не мешкая ни минуты, до чего еще неизменно стремились как можно быстрее доложить на самый верх об изумительно безупречном и, разумеется, совершенно же безропотном исполнении всех своих исключительно самодурских требований и командных распоряжений.

И именно в этом для них и заключалось все то предельно простое, зато сколь необычайно же усердное служение наивысшей цели.

Более того, по их весьма ведь заносчивому убеждению, все происходящее и должно было осуществляться исключительно под их самым «наимудрейшим» и безупречно ответственным верховным руководством.

А между тем все это явно не имело к общей победе ровным счетом совсем так никакого весьма существенного отношения.

СССР точно ведь победил в той войне совсем не благодаря праведно руководящей роли партии, а только вопреки всем ее волеизъявлениям и намерениям.

Однако при этом какое-либо вообще совсем уж беспардонное очернение прошлого в планы автора вовсе уж никак совершенно не входит.

Ему хочется разве что только и впрямь показать саму суть той войны — и те чудовищно недостойные средства, при помощи которых была вырвана, с мясом, а не здравым умом завоевана вся эта апофеозно-официальная победа.

9

Причем говоря о том прямо и грубо, весь тот официально признанный подход к ВОВ представляет собой не что иное, как кроваво-красную саморекламу членов военных советов, которые, по свидетельству Виктора Некрасова в повести «По обе стороны стены», добропорядочно держались от линии фронта на некотором отдалении — не ближе пяти километров.

Вот его слова:

«У тов. Брежнева очень убедительно об этом сказано. И о том, что они, политработники, всегда на два шага впереди нас были, рядовых офицеров. А я, дурак, думал, что километров за пять от передовой… Виноват. Каюсь. Было бы время, переписал бы ««В окопах Сталинграда». “ А может, еще и успею».

10

Причем в гулких речах борзописцев исключительно же им дорогого и крайне ведь искренне, еще при этой жизни ими до самых ведь небес превозносимого генсека не было решительно ничего такого действительно нового.

Французские историки сколь так задолго до всех этих златоглавых академиков уже ведь проявили самый максимум смекалки и околонаучного здравомыслия, чтобы в той же весьма благочинной манере совсем так однобоко обелить великий военный гений огненосного стратега Наполеона.

Так что всем тем современным услужливым переиначивателям всемогуще светлого прошлого было с кого брать вполне достойный пример для заискивающе-бравого подражания — особенно если их сознание и без того было ослеплено чьим-то якобы совсем уж неземным величием.

И вот как до чего уж беспристрастно и здраво описывает все эти потуги натянуть «парчу исторической правды» на злой гений Наполеона граф Лев Николаевич Толстой в своем бессмертном романе «Война и мир»:

«И, наконец, последний отъезд великого императора от геройской армии представляется нам, историками, как что-то великое и гениальное.

Даже этот последний поступок бегства, на языке человеческом называемый последней степенью подлости, которой учится стыдиться каждый ребенок, и этот поступок на языке историков получает оправдание.

Тогда, когда уже невозможно дальше растянуть столь эластичные нити исторических рассуждений, когда действие уже явно противно тому, что все человечество называет добром и даже справедливостью, является у историков спасительное понятие о величии.

Величие как будто исключает возможность меры хорошего и дурного.

Для великого — нет дурного.

Нет ужаса, который бы мог быть поставлен в вину тому, кто велик».

11

Важные, и во всей своей донельзя вязкой науке до предела же довольно-таки верно подкованные мужи и во все те сколь давно ныне минувшие времена весьма премудро бряцали восторженными словесами, тем самым лишь запальчиво оправдывая свой спецпаек, а также и все прочие удобства, столь им необходимые для написания их «шедевров мысли».

Да и кому, как не им, было столь еще ответственно громыхать чужой, алой кровью добытой славой, откровенно пыжась при этом своим люто безбожным и безбрежно довлеющим всезнанием?

Сами-то они при этом весьма скромно стояли в тени тех до чего только пышных лавров, что явно доставались им в дар из рук по временам и впрямь весьма гостеприимной, на широкую ногу весьма ведь подчас исключительно щедрой политической власти.

А уж она безо всякой в том тени сомнения разом одаривала их вполне прилюдно и радостно — и главное совсем не иначе как в качестве самой должной вот платы за весь тот чрезвычайно усердный и отнюдь незаурядный эпистолярный труд.

А впрочем, именно так оно, собственно, всегда и бывало: всласть обласканные властью деятели гусиного пера с самых еще незапамятных времен неизменно переписывали историю в тех рамках, какие были удобны нынешним очередным же правителям.

И все это лишь потому, что в ответ те щедро одаривали их всевозможными земными благами и окружали тем самым почти неземным почетом.

12

И, кстати, совсем уж нет ничего нового во всей той крайне незамысловато мутной и грязной политической истории.

Ибо именно так в ней еще изначально и было заведено обделывать самые так до чего еще насущные дела.

Одних там почти всегда было принято, вовсе не утруждаясь при этом никакими объективными реалиями века, весьма так благочинно возвышать. Других же — немедленно, ни взирая на лица, стирать в порошок, раз такова она ныне текущая общая линия.

Вот, например, тот грянувший, словно гром среди ясного неба полный развал блистательной империи Александра Македонского после смерти великого полководца.

У этого необычайно талантливого завоевателя, в конечном счете, не оказалось совсем ни одного по-настоящему достойного преемника.

И потому почти сразу после его кончины империя была поспешно разделена на части его исключительно ревностными в соискании славы и доблести диадохами.

Однако такая правда кое-кому была более чем принципиально неприемлема, отвратительна и, главное, крайне же совсем неудобна.

Дегероизация и в те далекие времена была совсем так никак не в почете.

То есть налицо было самое так бесстыдное перекрашивание истории на кому-то лично ведь самый идеально нужный лад.

И дело то было явно не нынешнее, а той еще двухтысячелетней давности.

Более того, вполне общеизвестно, что тем сколь немалым числом ныне уж давным-давно совсем позабытых древних подхалимов-историков тот самый чисто незамедлительный раздел империи Александра до чего лживо именовался преднамеренным разделом своего царства самим великим вождем — будто бы он сделал это заранее так и предчувствуя свой до чего скорый и близкий конец.

Современников подобная трактовка, быть может, уж сколь явно ведь более чем безупречно устраивала.

Однако нынешняя история — наука предельно точная, и она все равно со временем, не мытьем так катаньем, обязательно докопается до кем-то никак не однажды затаенной истины.

Вот, к примеру, совсем так недавно был полностью обелен Ричард III, оболганный современниками и фактически вознесенный великим Шекспиром на жертвенник, считай же вековой исторической кривды.

Никакого горба у него, как выяснилось, явно ведь не было.

А впрочем, в поисках затерянной или тем более кем-то и впрямь до чего злонамеренно утаенной правды вполне так необходимо проявлять самую как-никак большую щепетильность.

Но при этом никому вовсе уж никак не должно быть дозволено бросать даже и самую малейшую тень на тех зачастую безымянных защитников нашей не столь уж давно бескрайне широкой единой родины.

Именно их светлой памяти мы все как один и обязаны своим самым обыденно простым физическим существованием.

13

Однако при всем том никак невозможно не признать того одного: куда получше будет узнать горькую истину, чем всю свою жизнь без конца пережевывать басни старой, не в меру подслащенной советской лжи.

На тех же немцев ныне в Европе никто не смотрит искоса и никто не тычет в них пальцем как в диких и заклятых вандалов — лишь потому, что их дедам и прадедам когда-то довелось развязать кровавую бойню, зверски изничтожив миллионы и миллионы мирных людей.

В свое время отчаянно спесивым представителям германского народа, столь откровенно провозгласившего себя высшей расой, был преподан вполне достойный и наглядный урок.

То есть им очень доходчиво объяснили, куда именно соваться явно никак так вовсе не следовало.

И действительно, дьявольски окостенелая нацистская идеология несла в себе отчетливо сатанинские черты: лютую ненависть ко всему чужому и донельзя грубое самообожание.

Ну а коли наших общих предков бесстыдно и подло обманули, наобещав им сладкую жизнь, добро и свет, — разве не ясно, что нечто подобное и близко вот вовсе не то же самое, что и до чего еще напыщенно-эгоистическое возвеличивание собственного народа как наилучшего из всех существующих на этом свете?

В России звериный национализм в массах не мог бы столь же благополучно прижиться в 30ые годы прошлого века.

Ну а то чисто так внешне заявленное единство и братство народов было, при этом по сути, одним лишь единством сущего рабства, и за ним вполне так более чем наглядно прослеживалось самое так последовательное уничтожение всякой той еще былой самобытности.

Да и вообще та самая весьма так неприглядная коммунистическая ложь как есть, изначально еще была куда коварнее и значительно более завуалированной, чем порою до конца откровенная и эгоистичная нацистская кривда.

Чистая правда, вывернутая наизнанку, бывает иной раз куда опаснее подлого вранья — особенно когда она где-то изнутри доверху переполнена ненавистью и страхом перед всем чужим и будто бы инородным.

СССР действительно защищался от чудовищно грубой вражеской агрессии.

Но при этом сталинская клика попросту никак не сумела именно первой нанести свой до чего только подлый удар.

Однако подобное вовсе не снимает с нее всей той тяжкой и крайне так непростительной вины за всю ту сколь еще отчаянную ретивость, с какой монстр СССР вполне так явно участвовал в развязывании Второй мировой войны.

Причем официальное признание данного факта ничуть так не преуменьшило бы заслуг народов СССР в том самом планомерном удушении проклятого фашистского рейха.

И если даже на одну только минуту допустить, что Советская Россия и впрямь мечтала по-братски обнять весь западный мир в медвежьих объятиях социализма, то это вот разве что ныне бросает ту весьма так явную дополнительную черную тень на извне завезенную проказу вконец обезличивающего все и вся большевизма.

Но и это никак еще не означает чего-либо действительно большего.

И коли подобный факт когда-либо будет признан полностью официально, то чем это тогда вчерашние грехи промозгло-серого коммунистического тоталитарного режима еще уж смогут до чего неистово взбаламутить мутную воду не столь и далекого прошлого?

14

И разве можно вот все это и далее сколь так еще тщательно же скрывать?

Между будничными действиями истых приверженцев коммунизма и нацизма было чрезвычайно так много на деле общего — за одним, быть может, самым уж как есть на редкость конкретным так исключением.

И это именно те два тяжелейших десятилетия интернационального социализма и создали все те наиболее должные условия для того дальнейшего уж затем появления во время войны этакого числа предателей из своих, какого прежде и представить было явно никак попросту невозможно.

И речь тут идет о тех нелюдях, что были готовы вновь и вновь марать руки кровью мирных граждан и собственных соотечественников, состоя при этом на службе у Третьего рейха.

А ведь то и был именно тот режим, более уж безжалостнее и куда так весьма так продуктивнее которого в деле лютого убийства человеческая история доселе явно уж вовсе попросту и не знала.

Причем весь тот чудовищный, зверский лик, который в течение нескольких лет войны был обращен к гражданам советской России, никак так точно не имел уж почти ничего общего, с каким бы то ни было отношением к человеку как таковому.

Да и сами те бесчеловечные условия дьявольски скотского содержания наших военнопленных весьма немало поспособствовали всякому дальнейшему пробуждению в обычных людях до чего откровенно свирепых инстинктов ярой бесчеловечности.

И это при том, что вся та жесточайшая, до последней степени обезвоживающая человеческую душу реальность немецкого плена могла бы оказаться во многом иной, подпиши СССР соответствующие международные соглашения.

И это как раз тогда советские солдаты уж явно тогда содержались бы в несколько иных условиях.

Они при данных условиях вполне бесперебойно получали бы посылки Красного Креста, а сами нацисты, более чем возможно, что никак и близко вовсе-то не осмелились столь ведь зверски обращаться с ними совсем уж как с теми вовсе-то до чего еще совсем бесполезными животными.

И ясное дело, что при данном раскладе всецело существовал хотя бы вот некоторый международный надзор за происходящим в лагерях советских военнопленных.

А те лагеря были, прежде всего, самым неизменным образцом медленной и мучительной смерти.

И почти с самого еще начала войны их стало несчетное множество — словно звезд на небе.

Главное же состояло в том, что пленные советские солдаты вовсе не считались в глазах оккупантов хоть сколько-то вообще людьми.

Ну а кабы положение советских военнопленных не было бы столь уж весьма ужасающе плачевным, то, как это тогда еще и впрямь удалось нацистским агитаторам поставить под ружье под знаменами рейха настолько большие людские массы?

Медленная и мучительная смерть или служба на благо врагу — кто, собственно, виноват в том, что советскому воину жизненно необходимо было делать этот выбор?

И неужели непонятно, что для очень даже многих людей данный выбор между жизнью и верной смертью слишком часто совершается — пусть и почти помимо воли — в пользу продолжения жизни?

И со всем этим никак ничего нельзя было хоть чего-либо вообще вот явно же поделать.

15

А потому и явно так вовсе нечего столь откровенно поражаться самым невероятным масштабам массового предательства среди красноармейцев, присягавших на верность родине.

Родина сама их всех более чем беззастенчиво предала — и главное весьма так задолго до всякого начала военных действий, до чего только злонамеренно не присоединившись к Женевской конвенции.

И дело тут не только в гуманном обращении с пленными и не только в тех прямых обязанностях, которые эта конвенция накладывала даже в тех случаях, когда одна из воюющих сторон ее не подписала.

Подпись под Женевской конвенцией, это стоит повторить еще и еще раз, вполне так гарантировала бы хоть некоторую же возможность инспекций санитарных условий в лагерях военнопленных и доставку посылок Красного Креста.

Но для Сталина никаких пленных солдат попросту никогда так вовсе не существовало.

Все они были для него лишь грязными подонками, предавшими его личную персону, а вместе с нею — как это ему виделось — и мать-родину.

Он возвышался над всем и вся не только своими статуями, но и чудовищно завышенным самомнением.

И потому всякий, кто выпадал из-под его опеки и оказывался в стане врага, автоматически ставился им на одну доску с неприятелем.

И уже не имело никакого значения, добровольно ли человек там оказался или был захвачен силой, когда у него попросту вот не осталось ни единого патрона.

Люди, попавшие в плен и очутившиеся в совершенно так нечеловеческих условиях, подчас стремительно теряли прежний моральный облик.

И потому некоторые из них и цеплялись за службу немцам как за единственную возможность вырваться из цепких объятий костлявой старухи с косой.

Тем более что и сама идея, которой им теперь предстояло служить, по всей своей внутренней сути никак не всегда казалась им столь радикально отличной от того, с чем они давным-давно уж явно вот вовсе, считай, как есть совсем поневоле обвыклись.

И, разумеется, автор и не помышляет оправдывать тех, кто пошел служить немцам.

Но были люди, сломавшиеся удивительно легко, а были и те, кто делали выбор в пользу жизни, уже находясь на самой грани голодной смерти.

И главное всегда ведь находятся те, кто смотрит на войну совсем так издалека.

Эти глумливые умы до чего охотно и гадко осуждают всех тех, кто поднял руки, хотя сами, очень даже может быть, сделали бы это куда только раньше.

Причем среди подобных ура-патриотов действительно встречаются и люди, сидящие своим крепким задом на совершенно недосягаемо высоких должностях.

И это именно этакие беспардонно язвительные и языкастые молодчики, вальяжно развалившись в мягких креслах, сколь так еще самозабвенно командуют парадом и раздают войскам совершенно же убийственные и нелепые приказания.

И да именно там, в самой глубине этаких политически злокачественных опухолей на теле мира — Третьего рейха и СССР, — и обитали чиновники, державшиеся от линии фронта как можно только совсем ведь подальше.

Но при этом именно они более чем так бесцеремонно и навязчиво лезли в душу с советами тем, у кого над головой беспрестанно рвались снаряды.

16

Причем в суровых реалиях СССР, с самым еще явным учетом всей его до чего особой государственной действительности, все это выглядело, куда только пострашнее, чем даже в той же Германии.

И именно потому гитлеровцы явно сумели пройти своим уверенным, и вовсе никак не робким шагом от самых далеких окраин почти уж до самой Белокаменной.

И, разумеется, это не было единственной и решающей причиной столь вот стремительного продвижения немецких войск в самую глубь страны.

Но во главе угла тогда стояло именно так совсем другое: отчаянно ретивая командно-административная система попросту гнала и гнала свой народ строго вперед, на запад.

А враг беспрестанно перемалывал эти солдатские массы в мелкую труху, зачастую не неся при этом хоть сколько-нибудь больших собственных потерь.

17

А между тем, какая бы мощная сила в единый миг на нас не обрушилась, сходу сминая войска, все равно полуобескровленные части можно было бы хотя бы частично рассеять и, спешно отступая, создавать в тылу у безудержно прущего вперед противника самые многочисленные партизанские отряды, способные до чего же чувствительно разить врага.

У всякой армии обоз — одно из самых слабых мест.

Да и вообще, гнать войска вперед и только вперед в случае внезапного нападения могла одна лишь та пресловуто всенародная политическая система, которая если и различала своих и чужих, то разве что на ощупь и лишь в самой так вовсе вот непосредственной близости от самой-то себя.

Потому что для нее, по сути, все были вполне одинаково никак не свои.

Она до чего безоглядно стремилась лишь к одному — к беспредельному расширению и без того необъятных границ, к беззастенчивому перекраиванию всего мира под флагом своей штампованно-аляповатой идеологии, столь уж старательно перемалывающей людские кости.

А вот с умом и честью защищать свои собственные государственные рубежи она никак не умела и, по сути, вовсе-то совсем явно не могла.

И именно так оно было как раз потому, что в ней еще изначально слишком глубоко был заложен хищнический инстинкт.

А чисто потому и атаковать представлялось ей единственно верным средством защиты от всякого агрессора, сколь так явно осмелившегося посягнуть на вотчину единственно правого по своим «светлым» идеям марксизма.

18

Однако может быть, хватило бы и того, чтобы хоть сколько-то вовремя саперы успели перерезать несколько магистралей весьма плотно их, заминировав, подорвать мосты — и на том и был бы полный конец блицкригу?

Да только нечто подобное было бы совсем уж явно не по-советски.

Тут, понимаешь ли, подавай самое немедленное контрнаступление — и баста.

А между тем абсолютно любые броски войск до чего только строго разом вперед на деле следовало осуществлять со вполне же зрелым и ясным умом, то есть безо всякой той еще остекленелой панической истерии в ясных как у сокола глазах простоватого хама — пролетарского военачальника.

И коли подчас и приходиться военачальнику во всем соответственно обстановке действительно предпринимать подобные весьма поспешные действия, то уж выполнять их при этом нужно было сколь ответственно, вдумчиво и рассудительно, а никак не безумно и безрассудно.

Да и вообще кое-кому явно стоило бы, уж считай ведь заранее призадуматься о той самой исключительно злосчастной судьбе тех бессчетных войск, что были безо всякой нужды и пользы загублены в результате прорыва обороны вовсе так никак совсем не глупым противником.

И это вот как раз при подобных трагических обстоятельствах в 1942 году и попал же в плен генерал Власов.

И хотя этот человек был вполне верным долгу сталинским выдвиженцем, все же было бы вовсе-то совсем так несказанно лучше, кабы он и далее точно также продолжил службу родине на той самой единственно верной ей стороне.

Как ни крути, а самые бесспорные полководческие способности Власова могли бы принести стране весьма ощутимую пользу.

Тем более что немало других сталинских соколов по всем своим до чего явным задаткам были, куда только весьма наглядно хуже предателя Власова.

И именно потому тот немалый вред, который они причинили своей отчизне, во много раз превышал зло, сотворенное всеми офицерами РОА.

Серенькие мыслишки безнадежно тупых обогревателей высокопоставленных кресел черным дегтем мазали всякое порой жизненно необходимое отступление, как и всякое по-настоящему продуманное создание четкой линии обороны. А между тем именно это на любой современной войне и становится одним из тягчайших преступлений против своих же собственных защитников.