Про то, как враг народов войну выигрывал

Полное незнание истинных батальных реалий, пребывание в собственном мире идеологически выверенного угара — все это разом и создавало тогда ту до чего удушливую атмосферу сивушного перегара беспрестанных наступлений прямо так на пятки врага.

Да только тот враг тем временем явно и не думал улепетывать восвояси.

19

И главное: тупо бежать чересчур так резво вперед и в борьбе с некоей страшной стихией — уже само по себе никак так явно вовсе не дело.

А когда речь уж зайдет о враге безупречно разумном и здравомыслящем, то тут и вовсе впору сказать: совсем так пропащее это дело.

А именно потому, прежде чем той одной, полностью укомплектованной личным составом дивизии и вправду отдавать самый вот суровый приказ о том исключительно поспешном наступлении, да что там дивизии — даже и тому самому отдельному боевому подразделению, — следовало бы как следует все еще весьма уж тщательно перед этим на редкость обдумать.

Ведь и патроны солдату не полагается тратить совсем так попусту, стреляя в белый свет как в копеечку, а тут речь идет о многих живых людях.

А потому и надлежало, не скупясь на время, буквально все четко и взвешенно до конца продумать: мысленно взвесить все препятствия и преимущества, сопоставить топографию местности с расстановкой сил — как своих, так и вражеских.

А иначе из всего этого могло ведь выйти лишь только то одно: пустое и почти совсем бессмысленное разбазаривание и техники, и тех удивительно храбрых духом людей.

И вот как разительно точно звучат те самые меткие и хлесткие слова великого белорусского писателя Василя Быкова.

Его повесть «Карьер» более чем наглядно говорит об одной из самых главных задач непомерно разбухших штабов: производить целые горы в стратегическом смысле почти бесполезной бумаги.

Василь Быков, «Карьер»:

«— Да ну их, этих щелкоперов! — снова повысил голос Желудков. — Терпеть не могу. И на войне не терпел. За что их уважать?

Бывало, если какая операция намечается, сроки ведь ужатые, так эти штабы на бумаги все время и угробят. Месяц с бумажками возятся, графики чертят, перечерчивают, утверждают и согласовывают. Потом ниже спускают, опять чертят и согласовывают и так далее. А придет, наконец, к исполнителю, в полк или батальон, времени и не остается. Комбату некогда на местность взглянуть, где наступать будут, до атаки час светлого времени остается».

20

Причем это как раз из-за подобных заоблачных планов великая страна и встретила начало войны, по сути, во всеоружии еще изначально бесплодной попытки одним только нахрапом вытеснить врага именно туда, откуда он столь внезапно к нам разом пожаловал.

А между тем одним из тех наиболее же наглядных последствий этакой безбожно простецкой тактики и стало то самое более чем беспардонное вклинивание немецких войск в чудовищную глубину тогдашней советской территории.

И надо бы тут более чем невозмутимо и желчно, хотя бы и мимоходом, уж разом заметить одно: всякое грандиозное поражение неизменно производит тяжелейший психологический эффект.

Да и вообще сколь смело наступать и идти в лобовую атаку, можно было лишь в том одном разве что как есть единственном случае, а именно если тебе и впрямь на деле считай уж заранее ведомо, чего это именно день и ночь беспрестанно творится на вверенном тебе участке фронта.

И вот коли у главнокомандующего фронтом сквозь всю мутную нетрезвость только ведь и хватает всего его «большого ума» лишь на то, чтобы после наглого телефонного трезвона встать во фрунт и послушно и подобострастно отрапортовать, что все, мол, давно готово к безумно долгожданному широкому наступлению.

Ну а затем оно тогда, конечно, так вскоре уж разом ведь и начнется.

И многие люди будут вовсе так бессмысленно гибнуть, потому что без тщательно выверенных на карте точек удара всякое наступление почти мгновенно превращается в самую обыкновенную свалку.

Причем одна и та же картина всеобъемлющего хаоса сопровождала практически все крупные наступления Красной армии.

А уж в самом начале той войны всеми этими бравыми кавалерийскими наскоками можно было разве что совсем так сгоряча сколь еще невзначай, и помочь тому самому абсолютно безжалостному врагу.

Причем как раз именно всем тем более чем весьма откровенным истерически наступательным разгильдяйством, на редкость, во многом потворствуя его до чего и впрямь семимильному завоевательному шагу.

А именно той более чем великой спешкой, необдуманностью, а еще и самым так залихватским желанием сколь поскорее надрать бы уши совсем не в меру наглому нацистскому агрессору.

И главное всем этим вместе большевистские бравые конники нередко оказывали попросту же неоценимую услугу именно так лютому врагу, а особенно если тот свое дело знал и понимал, куда только лучше их.

21

Главные большевики сколь неизменно стремились задавить врага массой именно там, где весьма верно требовалась сила до чего острого ума в самом прямом сочетании с усердием, талантом и самым полноценным образованием.

Ну а тем совершенно ведь бездумным созданием атмосферы сколь еще только бездумной и бесталанной массовости как раз и можно было сколь еще довольно-то быстро ведь морально ослабить и разложить собственные части — причем совсем так задолго до всякого прямого соприкосновения с живым противником.

Ведь те самые беспрестанные налеты вражеской авиации вполне еще возможно было предвидеть и потому не собирать людей в огромные группы.

Не отправлять сразу целые эшелоны на фронт, а везти людей на грузовиках или даже гнать пешком — но без сумасшедшей спешки и при нормальном питании в дороге.

Всякий иной подход и не мог кончиться ничем, кроме тупого изматывания собственных войск еще на подступах к фронту.

Да и уже в непосредственной близости от врага эта дикая спешка была, как и понятно, чревата самой так явной и несусветной неразберихой.

Ведь те самые гражданские люди, которых еще вчера в великой спешке призвали в армию прямо из родного двора, пока вот еще оставаясь живыми и здоровыми, уже были совсем так никак невыспавшимися, толком не кормленными, затасканными дорогой и сутолокой.

И потому бросать их сходу в бой значило лишь одно: отдавать их фрицам на заклание.

Причем почти ведь никого из немцев эти живые люди при этом наверняка не успевали на самом-то деле действительно убить, и совсем ничего никак они не останавливали, а разве что попросту полегли эти солдаты все как один в чистом поле фактически же даром.

И те, кто их спешно отправлял на верную смерть обо всем этом, как правило, по прошлому опыту знал, однако отчетность есть отчетность, а потому все эти новоприбывшие части и следовало без всякой оглядке на местности более чем немедленно бросать на затыкание прорех в чрезвычайно протяженной линии фронта.

Да и вообще при советской системе многоглавого, но при этом совершенно так бестолкового командования порой было очень даже непросто понять, где свои, а где немцы.

Слишком многое тогда отчаянно перемешивалось в тяжелейших условиях встречных боев и сумасбродно массивного наступательного натиска.

И потому те же танки порой давили куда больше своих солдат, чем врагов.

Ну а в самом начале войны тем более: сущая разноголосица иступленных криков, раздававшихся откуда-то издалека и бесшабашно призывавших солдат умирать за родину, подчас напрочь убивала в людях саму веру в грядущую победу.

А между тем, как бы ни был недоразвит ум простого человека, это вовсе еще никак не означает, будто бы он у него полностью так вполне наглядно отсутствует.

И вот оно тому самое живое подтверждение — слова из дневника деда автора, Спиртуса Бориса Давидовича:

«Помню такой характерный эпизод. Мне позвонили из облвоенкомата и попросили выступить на вокзальной площади перед бойцами четвертой армии, которые отступали от румынской границы в сторону Донбасса, но отбились от своих частей и попали в Крым.

«Только учтите, — сказали мне, — когда будете читать лекцию, что, по их мнению, у нас ничего не осталось, и война фактически уже кончилась».

Когда я увидел эту толпу небритых людей в потрепанных шинелях без поясов, то разозлился и стал говорить с большим подъемом, стараясь воздействовать на их души.

Я доказывал им, что война только начинается, наши силы неисчислимы, и победа будет за нами.

Сам был поражен, как эти люди преображались у меня на глазах.

Я понял, что, несмотря на тяжелое положение, на пережитые беды, они способны творить чудеса, если их воодушевить и умело ими руководить.

Когда кончилось мое выступление, они дружно прокричали «Ура!» и стали задавать мне вопросы. Один из них задал два каверзных вопроса.

1-й вопрос: «Почему мы все время отступаем, не принимая боя? Только займем новые позиции, начинаем окапываться, как получаем приказ отходить дальше».

2-й вопрос: «Почему мы не видим ни одного командира больше, чем с кубиками? Старшее начальство уезжает, оставляя нас на произвол судьбы»».

22

А между тем все эдакие довольно частые передислокации происходили лишь только потому, что умные командиры прекрасно понимали: пользы от подобных позиций далее не будет совсем ни на грош.

Ведь если враг уже где-то далеко в тылу, то незачем и далее цепляться за рубеж, который он фактически обошел: так только уж попадешь либо в окружение, либо, чего доброго, прямо вот к фрицам в плен.

Но хуже всего — безо всякой нужды снова и снова гнать людей вперед, в атаку.

Потому что, когда это спешно затеянное наступление захлебывается собственной кровью, оно почти без промедления превращается в безотрадный и бешеный панический драп.

И главное: при той злосчастной советской системе командования первыми драпали именно сурово насупленные отцы-командиры.

А потому при подобном ходе дел армию раньше вражеских пуль вполне настигало то самое чисто внутреннее, ржавое разложение.

И вот если бы наши войска в том самом далеком 1941 году и впрямь-то заняли именно ту чисто оборонительную позицию, которая сама собой логически вытекала из общей обстановки, то есть если бы они полностью обошлись безо всяческих заранее обреченных на провал осатанелых контрнаступлений, — тогда уж, глядишь, они и за те два года, а не за четыре, явно сумели бы с честью выполнить весь исторический план по разгрому фашистской Германии.

Да только по чудовищно адскому замыслу тех, кто днем и ночью бездумно бдел во имя самого строгого соблюдения непримиримо-бескомпромиссной линии коммунистической партии, вся эта война и должна была вестись лишь с боем, с показным рвением, как и с полным пренебрежением ко всякой реальной цене всякой человеческой жизни.

23

А между тем, коли бы наши части в самом начале той войны со всею поспешностью, но все же организованно отступили, то это как-никак весьма вот большой ведь вопрос, сколько именно людей тогда совсем никак не попало бы без всякого боя в немецкий плен.

И, быть может, эти бойцы затем ведь продолжили воевать и бить фрица — не как мышь, угодившая в темный мешок, а как люди, способные сражаться дальше без всякой тени навязанного сверху сумасбродства.

Потому что из всего того невнятного говора нестройной толпы безликих лизоблюдов, до чего только близких к трону усатого ирода, можно было разобрать, по сути, лишь то одно: из ставки верховного главнокомандующего беспрестанно лились бешеные дифирамбы всяческой вовсе безбожной наступательной истерии.

И, сколь явственно пребывая в этом бодром и приподнятом самообмане, большевистские воители по-иезуитски злокозненно чеканили шаг той весьма так незамедлительной смерти для весьма многих собственных войск, тупо направляя их вперед и вперед — на тот самый чистый убой.

Причем тем самым наиболее главным для них было разве что то одно: не подпустить врага ни на шаг, ни на пушечный выстрел к центру принятия всех решений — Москве.

Ну а сами те сколь мелко суетливые человеческие жизни при этом уж совсем так беззастенчиво вычеркивались из всякой сметы; более того, те люди считай, так заранее снимались со всякого воинского довольствия — словно были уже не живыми солдатами, а заранее списанным расходным материалом.

И главное: всем тем весьма так безалаберным, шапкозакидательским демаршем тогда уж явно сгубили скольких хорошо обученных, еще до всякой так войны подготовленных бойцов, — а смена им пришла уже совсем не та.

Причем никак не в общечеловеческом смысле — а только лишь в смысле воинской подготовки, внутренней собранности и хотя бы вообще сколько-нибудь разумного же понимания самой как она есть природы всякой современной войны.

Потому что в весьма строгих условиях самого так всеобъемлюще техногенного фактора уже совершенно так недостаточно было одной лишь яркой искры личной храбрости.

Нужны были еще и знания, и опыт, а также и самое ясное понимание того, откуда, чем и как именно может в следующий же миг ударить война, а тем и разнести в щепы чью-нибудь до чего еще чересчур нахрапистую пролетарскую самонадеянность.

Причем кадровиков и без того свои же бдительные чекисты частенько приструнивали, а то и весьма основательно, по-хозяйски, постреливали за то самое «вредное умничанье», которое с величайшей легкостью ими тогда сколь наспех переименовывалось в сущие малодушие и трусость.

24

Да и тот как он есть легендарно «отеческий» приказ «Ни шагу назад!» был не только более чем незамысловато сколь еще откровенно жесток.

Нет, он был к тому же и слепо донельзя преступен.

А потому и суждено ему было внести в быт отступающих частей самый так явный элемент мгновенно иссушающей душу трусости.

Потому что сзади, как оно более чем строго выяснилось, был вовсе не тыл, а смерть — или, в лучшем случае, отсроченная смерть, штрафбат.

Отступавших там совсем не жаловали.

Их чуть ли не сразу всех до единого записывали в предатели.

Но судьи-то кто?

Да все те же самые люди, которые, вполне ясно определив для себя главную цель своей борьбы, всей душой стояли лишь за одно — за безупречно верное сохранение основ существующего общественного строя именно в том виде, в каком он им был нужен.

Именно потому, огнедышаще дыша солдатским массам прямо в затылок, истово верные своему делу «защитники социализма» так страстно любили, чеканя каждый слог, проникновенно читать мораль тем, кого за малые и большие прегрешения спешно снимали с переднего края.

Они всеми силами старались оправдать доверие коммунистической партии, пославшей именно их на это ратное поприще, а не кого-нибудь, по их разумению, для такого дела вовсе никак не годного.

А партия эта после до чего частых и тщательных чисток действительно была сколь беззаветно предана делу Ленина — под необычайно доблестным и чутким руководством товарища Сталина.

И именно под этим его «строгим и праведным» руководством все вокруг и рушилось.

Однако ведь тем доблестным мастерам кулачного боя в тихом тылу воевать со своим же народом всегда было куда сподручнее и, главное, куда так привычнее.

Вот в этом они и были по-настоящему деловиты и вопиюще сноровисты.

К тому же подобная хлебная и сытая должность держала их до чего еще предостаточно так далеко от всепоглощающего пекла передовой: небось, немец не искалечит, не испепелит, не изжарит.

25

А чисто ведь как раз, поэтому ловить и расстреливать трусов и паникеров и стало для всякого рода заплечных дел моралистов делом почти уж истинно героическим.

И это именно они и заняли позу самых так отчаянных радетелей и заступников за весь тот якобы до последней капли крови им до чего только родимый край.

И это чисто в этом своем качестве они и начали сражаться за каждый сантиметр советской земли — но никак не воинским умом, а разве что одними только смертоносными резолюциями.

А потому и тот сталинский лозунг «Ни шагу назад!» был, по сути, лаконичным призывом лечь костьми на пути врага, а вовсе не всеми силами победить его в настоящем ратном бою.

И этакий более чем беспрецедентно преступный, по сути своей, приказ начали проводить в жизнь еще с августа 1941 года, хотя он тогда никак пока совсем не висел повсюду в войсках в виде официально вывешенного лозунга.

Однако во всех инструкциях для армейского начальства он уже был весьма надежно оформлен в самые безапелляционные и не терпящие никаких возражений рамки несгибаемой воли величайшего вождя.

И, разумеется, всякое начальство с этим лозунгом было сколь еще явно так ознакомлено на редкость весьма и весьма так более чем досконально.

Ниже — яркий и совершенно непредвзятый пример из книги военного корреспондента «Красной звезды» Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»:

«Знаете приказ: «Ни шагу назад»? Вот молотит немец по сотням людей, а стоит отвести их за обратный скат высоты, и люди будут в безопасности, и тактического проигрыша никакого, и техника сохранится. Но вот есть приказ: «Ни шагу назад», — и держат под огнем, и губят технику, губят людей.

— Вот-вот, совершенно верно, — сказал Бова, — в сорок первом году двух полковников к нам в армию из Москвы прислали проверить этот самый приказ «Ни шагу назад». А машины у них не было, а мы за трое суток от Гомеля на двести километров драпанули. Я полковников взял к себе в полуторку, чтобы их немцы не захватили, а они трясутся в кузове и меня просят: «Дайте нам материалы по внедрению приказа «Ни шагу назад»…» Отчетность, ничего не поделаешь».

26

Отчетность во всем так сколь весьма суровая подотчетность, как и до чего вертляво, заискивающее перед всяким высоким начальством мучительно вкрадчивое и низкопоклонное очковтирательство…

И фактически главным тут было одно: чтобы все, значит, шло по некоему единому плану — и безо всяких излишних задержек.

Но скольких же бессчетных и никем никогда так и не подсчитанных человеческих жизней стоили нашей общей отчизне те бумажки, что где-то в далекой тыловой тиши бездумно составлялись и спускались вниз как самая непререкаемая чья-то же барская воля?

Бумажные планы били по рядам наших солдат порой куда так явно похлеще вражеских пуль.

И как все — это вообще на деле могло же восприниматься многомиллионными массами в серых шинелях?

А между тем тот простой солдат вовсе так никак не дурак.

Он все прекрасно мотает себе на ус, и, будьте уверены, рано или поздно он будет способен сделать из всего им увиденного самые так закономерные выводы.

27

И главное, само собой оно разом уж ясно: тот до чего повседневно наблюдаемый дикий кавардак поначалу действует на солдата угнетающе, а затем сколь отчаянно разлагающе.

Кавардака, мол, никакого не было, а все разговоры о нем — сущие происки врагов развитого социализма?

Нет, этакому слащавому вранью давно уже следовало бы сказать твердое «нет».

Потому что все прежние грехи обыденной большевистской действительности во время войны обострились, считай, вдесятеро.

И паническая истерия, и дикий хаос, а также и сущая разноголосица мнений были тогда таковы, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

И вот он тому до чего яркий и самый наглядный пример из рассказа Владимира Тендрякова «Донна Анна»:

«Это было началом нашего отступления.

До Волги, до Сталинграда…

Я видел переправу через Дон: горящие под берегом автомашины, занесенные приклады, оскаленные небритые физиономии, ожесточенный мат, выстрелы, падающие в мутную воду трупы и раненые, лежащие на носилках, забытые всеми, никого не зовущие, не стонущие, обреченно молчаливые.

Раненые люди молчали, а раненые лошади кричали жуткими, истеричными, почти женскими голосами.

Я видел на той стороне Дона полковников без полков в замызганных солдатских гимнастерках, в рваных ботинках с обмотками, видел майоров и капитанов в одних кальсонах. Возле нас какое-то время толкался молодец и вовсе в чем мать родила. Из жалости ему дали старую плащ-палатку.

Он хватал за рукав наше начальство, со слезами уверял, что является личным адъютантом генерала Косматенко, умолял связаться со штабом армии. Никто из наших не имел представления ни о генерале Косматенко, ни о том, где сейчас штаб армии».

28

Да, и словом и делом были совсем ведь бесшабашно тогда верны одной лишь и только большевистской партии генералы той Краснознаменной армии.

А все это потому, что как есть, до чего нарочито была она явно же напрочь очищена от всякой же скверны самостоятельной мысли и личной ответственности.

А, следовательно, слишком мало в ней тогда осталось тех надежных кадров, которые при любых обстоятельствах были бы чисто вот внутренне приучены без малейших колебаний брать ответственность на себя, вполне понимая всю ее тяжесть и потому готовых затем строго отвечать за свои решения хоть перед Господом Богом, хоть перед воинским трибуналом.

Зато в штабах многих армий тогда и впрямь процветало самое беспринципное чинопочитание, доходившее до откровенного лизоблюдства.

И наиболее главным было с наскока чего-нибудь непременно так взять, а людей при этом можно было терять сколько угодно — это ровным счетом ничего тогда совершенно не значило.

Соответственно и успех тех или иных операций слишком часто связывали лишь с силой натиска, не считаясь ни с какими, даже и самыми ужасными, потерями. Да и вообще почти все в ту войну полагалось делать незамедлительно, массово и лавинообразно, всей грубой пролетарской мыслью возлагая надежду лишь на один тот неудержимо яростный человеческий фактор.

Любая здравая инициатива при этом оставалась более чем явно так наказуемой, причем даже и в случае самого наглядного успеха.

И вполне оно могло так случиться, что именно за победу здравого смысла над штабной тупостью слишком уж грамотного командира никак так тогда не расстреливали, а просто же отправляли его на самую верную гибель.

После всех тех злокозненно въедливых и широкомасштабных чисток в довоенном армейском корпусе уже никак далее не осталось всего того прежнего числа командиров, способных самостоятельно чего-либо решать, без той весьма бесцеремонной и навязчивой подсказки сверху.

Да уж чего тут только вообще вот поделаешь?

Красная армия накануне войны была до чего так варварски омыта самой чудовищной кровью, почти до блеска очищена от действительно же вполне профессиональных военных.

Причем иначе и не скажешь: в ходе той еще проведенной в 1937 году «хирургической операции» по удалению у армии значительной части ее костного и головного мозга яростная пята НКВД вдавила в пыль не одну ту бледную как моль от страха военную верхушку, и впрямь-таки бывшую в некоторой оппозиции к Сталину.

Нет уж точно той же участи удостоились и многие умные, знающие люди, просто вот до чего нелепо попавшиеся кое-кому под горячую руку.

А на место этих толковых кадровых военных были спешно посажены тупые марионетки, которыми вождь мог шевелить, словно пальцами собственной руки.

И это именно такой, сталинской скороспелой выпечки генерал мог мигом же сообразить, и впрямь-то раздеть адъютанта догола, а свои личные вещи выбросить или в великой спешке где-нибудь сходу зарыть.

Генералы бесславного образца 1937 года вообще были словно наспех ряжены на одну только совсем невеселую свадьбу.

И судя по всему их по-пролетарски праведному духу именно так им, видно, и велела поступать злая судьба: сразу же, не мешкая, праздновать труса.

Как говориться при одном лишь том, так и ноющем в самой глубине их неказисто-серой душонки самом ведь скверном предощущении всякого только лишь еще возможного плена.

29

Ну а маршалы и подавно были людьми в самой так значительной мере безликими и поразительно недалекими — если не считать, быть может, одного лишь только бывшего полковника царской армии Бориса Шапошникова.

И вовсе не случайно в тот самый момент, когда все планы коммунистической экспансии в Европу с грохотом разом рухнули именно в небытие, товарищ Сталин именно его и сделал начальником Генерального штаба.