Полная версия
Про то, как враг народов войну выигрывал
Про то, как враг народов войну выигрывал
Цви Найсберг
© Цви Найсберг, 2026
ISBN 978-5-0070-6240-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Про то, как враг народов войну выигрывал
«А мы войну вопреки всему выиграли…»
Именно так звучала одна из любимых фраз «отца народов», чье отцовство между тем стоило этим самым народам слишком же дорого.
«Бессмысленное дело — хоть как-то пытаться пробить брешь меж дураком и всей его глупостью…»
Джек Лондон, «Зов предков»
Товарищи сталинисты, эта книга написана вовсе не по вашу честь.
И самое скверное во всей той официально признанной кривде состоит в том, что нет ни малейшего шанса переделать ее в светлую и святую правду о временах Второй мировой войны.
Автор.
1
Всем нам до зубовного скрежета давно знаком этот бесцеремонно слащавый, будто бы здравый и вдоль и поперек обкатанный подход к одному из самых вопиющих и никакими обыденными словами не передаваемых событий прошлого.
И главное — именно этот подход навеки искромсал и искалечил невероятное множество человеческих судеб.
Вторая мировая война явила собой, пожалуй, наиболее беспристрастное проявление той жесточайшей, буднично обнажающей белые человеческие кости цивилизованной дикости, какую только знал мир.
Хуже ее могло бы оказаться разве что одно — все еще едва тлеющее где-то впереди Третье всемирное кладбище.
Да, от такой злой судьбы Господь нас пока еще миловал.
Но никто до сих пор не избавил нас от патетически-помпезного освящения, без всякого сомнения, героического прошлого.
И даже современным властям ничего подобного не нужно.
Потому что, если эта исконно лживая и официозная линия освещения всенародно кровопролитной войны когда-нибудь и впрямь начнет выглядеть хоть сколько-нибудь иначе, это сразу разорвет старые, четко выверенные представления о роли единственно правого государства в судьбе народа.
И тогда уже станет куда труднее столь беспечно бросаться неисчислимыми человеческими жизнями.
А именно это при удобном случае беспринципно нечистоплотной власти может понадобиться снова — хоть в ближайшем, хоть в отдаленном будущем.
Вот почему власть с таким помпезным усердием превращала реальную войну и живых героев в безликих защитников родины, переполненных казенной гордостью за отчизну.
А между тем у этой чисто же пресловутой советской родины для сколь еще многих из числа ее верных защитников вовсе так не было никакого истинно настоящего материнского лица.
2
И это как раз-таки чисто, поэтому всякое сколь бесстыдно же глянцевое и восторженно-героическое переосмысление чудовищной беды и приобрело тот самый весьма так безупречно наглядный, почти панорамный вид.
Ну а за тем вовсе уж никак нескромным фасадом этакой лакированной картинки сколь непременно скрывалась та самая уж до чего только на самой-то себе сосредоточенная сплошная казенная ложь.
И именно в этаком искусственном свете в «бесконечно дорогом и всеми нами любимом СССР» и было принято столь обстоятельно освещать — будто бы путем строго научного подхода — все те лихолетья той ныне исключительно далекой войны, которые и поныне с большим же трудом хоть как-то вмещаются во всякое вполне обыденное человеческое сознание.
Истинно великие страдания самых конкретных людей при всем том уж совсем безоглядно ведь были стушеваны и оставались полностью за кадром.
А на первое место спесиво выдвигался великий энтузиазм героических народных масс, якобы сплошной стеной и в полном единении поднявшихся на суровую защиту всего своего социалистического отечества.
Да еще и браво ведомых той самой наилучшей во всем мире коммунистической партией.
И уж лучше так всего обо всем этом высказался Александр Галич в своей «Балладе о твердой валюте»:
«Над немыми могилами — воплем! — надгробья…
Но порою надгробья — не суть, а подобья,
Но порой вы не боль, а тщеславье храните
Золоченые буквы на черном граните!..»
И главное — вот подать все это именно под этаким, томатно-глянцевым соусом вместо живой крови и было задумано ради того одного: усладить начальственный взор.
Взор тех безнадежно тупых, равнодушных бездельников и дармоедов, что неизменно почивали на лаврах чужой — не ими, а народом — честно завоеванной славы.
3
И именно нечто подобное им и захотелось до чего поскорее же сделать, а именно воздать должное бравому солдату — но вовсе не по его подлинному званию вечно живого, хоть и безвременно погибшего защитника родины.
Все мыслимые и немыслимые почести полагалось отныне воздавать не ему, а той аморфной и никому не известной его фигуре.
А человеческие останки, которые сразу после войны еще более чем возможно было с той или иной долей достоверности вполне опознать, со временем становились все более и более совершенно так обезличенными.
Самописки и без того зачастую оставались пустыми то есть совсем уж никак не заполненными, ну а все те прошедшие с той войны годы и вовсе сделали многие из них совсем непригодными для какого-либо вообще прочтения.
Но даже и неопознанными людей все равно следовало более чем достойно, со всеми же почестями, предать земле.
Ведь еще издревле считалось: война не окончена, пока не похоронен последний из погибших на полях ее сражений солдат.
Да только те безлико-идейные коммунистические заправилы и в мыслях своих никак не порывали с прошлым — в своей до чего непримиримой войне, может быть чисто так формально и со своим, но уж в момент великой опасности как никогда совсем чужим и безымянным для них народом.
И не потому ли белые косточки тех и по сей день безвестных защитников родины так и остались лежать на полях и весях всей той необъятной страны?
И их именно так преступно никак не предали хоть сколько-то достойному погребению.
Да и вообще все те чисто официальные почести героям войны в СССР были самой так чистейшей воды дутой фикцией и безнравственной профанацией.
Реальные люди были сколь еще наскоро вычеркнуты из списка погибших, потому что павшие кому-то явно же представлялись одной лишь совершенно так нерушимой живой стеной, доблестно вставшей на пути подлого врага.
Отчаянная храбрость этой людской стены в чьих-то глазах была столь же внеличностной, как броня броненосца «Потемкин».
И если большевики и воздавали почести погибшим на фронтах Второй мировой войны, то лишь разве что в виде бестелесных мемориалов немеркнущей славы.
В этих монолитах общей судьбы и общей славы отдельная личность уж нигде вовсе так никак не проглядывает.
4
А впрочем, автору вовсе никак не хотелось до чего еще огульно чернить, кого бы то ни было.
Однако ту исключительно подлинную историческую справедливость вполне бы необходимо сколь безупречно же на деле действительно так как-то еще на деле вот восстановить.
Куда только естественнее — и честнее, пусть даже и скрепя сердце будет признать бездельниками, трусами и подлецами ту самую до чего еще мизерную кучку безжалостных большевистских олигархов.
Тогда как тем совсем обескровленным и бессловесным народным массам следовало бы, наконец, уж воздать по их вовсе никак не малым заслугам.
Но ярые сталинисты думают обо всем этом совершенно иначе.
По их мнению, «лев во главе стада тупых баранов, куда так только получше, чем целый прайд львов с бараном во главе».
Именно эта поговорка и остается одной из любимых у многих убежденных поклонников вождя, по самое горло сытого человеческой кровью.
И ведь главное эти подчас степенные и уравновешенные люди, сами того не замечая, вслух произносят самую настоящую горькую правду.
Только в их устах она оказывается до чего еще безотрадно и помпезно разом так попросту вывернутой же наизнанку.
Потому как — это именно тот баран, что был кем-то весьма ведь строго вознесен, словно грядущее знамя победы во главе львов и будет способен чисто по-комиссарски, без малейших же колебаний, превратить тех львов в самое так откровенное пушечное мясо и самую наилучшую смазку для вражеских штыков.
5
И главное все вот то безлико-серое умом окружение было подобрано именно так Сталину во всем под стать.
Этакая пестрая когорта со всею должной готовностью выстроилась в единый ряд со своим бессменным вождем и представляла собою одно лишь скопище нравственно сгнивших подонков.
Все эти суровые тени пролетарского диктатора до чего давно были ему безо всякого остатка проданы и всею своей шкурой чисто по-лакейски ему вполне преданы.
А именно потому они и не задавали никаких тогда совершенно излишних вопросов.
Да и как было их задавать, если в то так и пропахшее дикой уголовщиной время подобная попытка слишком уж часто оказывалась равносильна смерти?
Некогда вовсе так всемогущая сталинская власть почти целиком состояла из осатанело невежественных, воинственно бесчестных буквоедов и людоедов.
Это была свора олухов, не желавших слышать ничего, пока любимый диктатор не выскажет своего единственно верного мнения.
И ведь все эти грозные, словно Зевс по телефону, людишки были, куда только явно страшнее любого сказочного чудовища, испускающего дым и пламя.
Именно они до чего еще беспощадно воплощали в суровые будни войны принцип победы любой ценой.
При этом мыслью они разом уж заносились в самую так немыслимую даль, спешно вот возводя свои величественные воздушные замки.
Да, подчас эти люди, быть может, и вправду весьма ведь искренне верили, будто ведут народ к счастью и процветанию.
Но таким нелепым чаяниям никак не дано было хоть сколько-то долго гнездиться на вершине власти внутри мелких душ самых же отборных скотов.
Они быстро сменили тон и ход мысли на свое собственное политическое выживание, и это напрочь отменило все те розовые слюни по поводу всеобщего счастья широко раздвинувших плечи народных масс.
Да уж, однако, данное сборище, весьма подобострастно верное своему вождю, вполне ведь умело при этом оставаться сколь еще прагматичным и трезвым во всех своих по-настоящему весомых суждениях.
А по их до чего весьма так здравому рассуждению народ требовалось более чем неизменно держать в самой так строгой узде.
Причем именно в те времена власть как никогда возвышалась над всем своим на редкость бесправным народом.
Ну, так еще: советская власть бесконечно же превозносила именно то добро, которое она разве что только сулила людям, но никогда не давала им его в руки.
Зато вот до чего еще счастливо умирать за обещанное она вполне в полный голос требовала фактически ежедневно, повелительно и заносчиво.
И ведь делать это народу следовало вовсе так совсем уж вовсе так безропотно и гордо.
С самого еще начала войны сталинские коршуны явно ведь создавали именно те никак так вовсе неподъемные планы безупречно пламенного разгрома всех тех нагло вторгшихся в глубь страны группировок противника.
Однако их невежественные и слепо-бравые броски вперед, наобум и вслепую, и стоили стране тех самых нескончаемых рек солдатского пота и крови.
В насквозь идеологизированной советской мифологии все это затем именовалось разве что лишь самыми «неудачными контрударами наиболее начального периода войны».
Причем той наиболее главной причиной разгрома, а подчас и физического уничтожения, как и позорного плена, почти всей кадровой армии, господа большевики до чего уж угрюмо объявили именно ту исключительно мнимую неготовность страны к отражению самой так вовсе ведь совсем так внезапной агрессии.
Мол, защищать ее должны были какие-то другие, куда поболее стойкие защитники, потому что у тех, что оказались под рукой, дисциплина будто бы явно хромала на обе ноги.
Но все это между тем были никак не безликие массы.
У всех тех солдат и ополченцев были имена, фамилии, семьи.
И главное они всею душой хотели сражаться за горячо любимую родину.
Да только оказались они почти безоружны перед страшным и хорошо организованным врагом.
Подлинная причина катастрофы начала войны заключалась в чем-то вовсе в другом: незадолго до ее начала Красная армия пережила самый так колоссальный внутренний разгром.
И речь тут шла о самом безжалостном хирургическом удалении весьма значительной части ее старшего командного состава.
Причем случилось это совсем так вовсе незадолго до войны — в том до чего зловещем 1937 году, когда на всю ту страну разом обрушилась гигантская лавина бесчеловечного террора.
Да и прежде, впрочем, лучше тоже нисколько так вовсе сильно вот не было.
А уж во время войны безликие массы народа использовались большевиками именно как самое простое средство для достижения единственно важной общей цели: взять мост, удержать рубеж, броситься под надвигающийся танк. Миллионы живых людей для предводителей сталинской орды всегда были не более чем самыми грубыми орудиями.
Их наиболее главной задачей было совсем так бессознательно приближать именно так чью-то чужую, сладострастно желаемую, блаженно-наилучшую жизнь.
И вполне так, само собой разумеется, что уж знать об этом им никак и близко ведь явно не полагалось.
Народ тогда было до чего нетрудно во всем разом уж объегорить, и власть имущие более чем неизменно были готовы более чем сходу воспользоваться всей его наивной бесхитростностью и безыскусным невежеством ради своей собственной выгоды.
Да вот, однако, прямо-таки в лоб погнать этот народ захватывать далекие и чужие земли, во имя сколь должного улучшения чьей-либо личной жизни было никак уж явно совсем так нельзя.
Зато никак не составляло бы большого труда погнать людские массы завоевывать иностранные государства, если веско и надменно объявить все это самым доблестным походом во имя сколь еще должного улучшения условий чьего-то доселе как есть весьма угнетенного существования.
Ну а впрочем и того самого как есть самого так окончательного преображения всего этого мира к чему-либо более чем удивительно самому до чего еще только явно же наилучшему.
«У нас лучше, чем у них» — это и есть один из самых откровенно лживых большевистских лозунгов.
И все же серые массы российского люда вполне могли в такое поверить, а затем и проникнуться чувством самой так суровой необходимости подобного вот «рыцарского похода».
И ведь делалось это, как есть, разумеется, будто бы ради того, чтобы раз и навсегда положить конец всякому чудовищному засилью всемирного буржуинства.
Народ тогда еще был на деле сильнее жил той еще старой верой.
А именно потому от него и следовало прятаться за занавеской всяческой нечестивой лжи.
Правда, уж яснее ясного, ничего того действительно рыцарского из всего этого вовсе-то никак и близко не выходило.
Однако именно этакая маскировка и была для большевиков задачей самой первостепенной важности.
Без подобного рода идеологического ухищрения им было вовсе-то никак явно не обойтись.
Сладкие грезы светлого грядущего заставляли народ, жующий одну гнилую ботву, во что-то яркое и блистательное вполне искренне верить.
Да только сама та власть более чем неизменно сражалась разве что за честь и славу собственного генеральского мундира.
На народ ей было попросту совсем же явно наплевать.
И именно от этих черных дел душа народа через два-три поколения и стала тяжело больна и почти бесчувственна.
Но дух его, слава Богу, пусть медленно и не сразу, а все же постепенно восстанавливается.
6
Это чувствуется хотя бы и по тому, как понемногу начинает оживать сама вот простая русская речь.
Но именно для весьма вот более продуманного восстановления всего того, что было доселе утрачено в бесславную эру бесноватого большевизма, сегодня как есть необходимо, куда только яснее осознать, насколько тяжела была железная пята той навеки проклятой власти.
А ведь она долгие годы до чего неотступно давила на сознание всех трудящихся граждан.
И потому особенно важно смахнуть с лица этой власти все те до самого неприличия лживые слезы, которые она и по сей день проливает по поводу будто бы своей разнесчастной и гиблой судьбы.
Потому что тем самым честолюбивым большевикам во времена Великой Отечественной вовсе так не «пришлось» управлять каким-то вовсе несобранным, разболтанным и недисциплинированным народом.
Причем это именно в таком самом беззастенчивом духе кое-кому уже после войны и довелось во весь свой голос бубнить разве что одно и то же, настойчиво внушая всем, будто бы главной причиной страшных поражений войны были те самые простые люди.
И ведь дело-то ясное — подобного рода речи лишь беспрестанно же лили воду на мельницу кичливого западного самомнения.
И эти снобы высшей пробы и поныне сколь беззаветно преданы делу весьма так прочувственного восхваления своей собственной, будто бы едва ли не решающей роли во всем разгроме германского фашизма.
И никак не случайно западные школьные учителя с такой заносчивостью раз за разом внушают своим ученикам, будто русские — а вместе с ними и прочие народы СССР — во время войны только и делали, что играли на гармошке в обнимку с медведем.
А значит, и все лавры, и почести победителей коричневой чумы XX века — исключительно так их сугубо личная прерогатива.
И вовсе нетрудно понять, чьих именно слов — это до чего еще многоголосое и сладкоречивое эхо.
Потому как именно так все это на самом деле и подается великодержавными солдафонами на плоском блюдечке для всего того остального праздно скучающего мира.
И тут уж все ведь предельно ясно: эти великодержавные держиморды мелкую дрожью дрожат разве что лишь за честь и славу своего собственного генеральского мундира.
7
И главное именно эта официальная, строго большевистская псевдоисторическая «правда» и выворачивает все на деле бывшее буквально наизнанку.
С самой уж безукоризненной уверенностью всего своего будто бы до чего еще весьма «строго научного подхода» она явно внушала всем и каждому только ведь то одно: Иван-дурак во времена Великой Отечественной был никак недобросовестен, недисциплинирован, невежественен и попросту откровенно туп.
Ну а на Западе в подобное, разумеется, со всею большой охотой весьма так радостно верят.
А почему бы и нет?
И это при том, что те же англичане, грубо говоря, дали деру из-под Антверпена, побросав в спешке все свое весьма вот немалое военное имущество.
А российский народ явно сумел в великой спешке эвакуировать заводы и развернуть их за Уралом почти вот совсем на голом месте.
И кому еще такое дело и впрямь могло оказаться действительно по плечу?
Западным, изнеженным цивилизацией европейцам подобные подвиги и во сне никак никогда не снились.
Да они были способны на личное геройство, но массы их оставались пассивны и спасались каждый, как только вообще он это умел и мог.
У народов же многострадальной России было принято, прежде всего, спасать свою отчизну, а уже затем — самих себя.
Причем если кто-то и теперь думает, будто железной рукой правившие большевики и сотворили ту достославную победу, то уж на это следует ответить без всяких обиняков: все это нелепая и бредовая чушь.
Именно своей до чего еще упертой, житейски убогой наступательной тактикой товарищи комиссары едва вот не привели страну к самому так чудовищному же поражению.
Тупая и нищая духом безграмотность, как и суровое невежество, вовсе так не имели ни малейшего шанса на деле победить военную науку, выработанную веками.
Причем российская военная наука вовсе так ни в чем не уступала европейской.
Но во времена чертовой революции одних офицеров солдаты повырезали сразу, других убила Гражданская война, а третьи, уцелев, унесли ноги с такой родины, спасая себя и своих близких.
Ну а затем еще коса 1937 года совсем безжалостно выкосила в самом ядре Красной армии все инициативные, сметливые, по-настоящему мыслящие кадры.
Отныне в войсках приветствовалось, прежде всего, холуйское «здравомыслие» — то есть готовность немедленно удовлетворять абсолютно любые прихоти старших военачальников.
И вот в тяжелейших условиях внезапно начавшейся войны именно это и оказалось одной из самых главных причин лишних потерь и тяжких поражений.
И потому еще и еще надо бы вполне повторить: тупая и надменная суровость без знания и образования весьма так неизменно сеет разруху и панику, в том числе и в рядах командного состава.
Ну а все положительные стороны безмерной стойкости и мужества проявлялись людьми, как правило, совсем уж именно вопреки всему тому героически-истерическому, по-людоедски бесшабашному общему настрою.
Везде, где всевластно царила воинственная сила бездушной партократии, явно так попросту совсем не оставалось никакого места всякому здравому смыслу.
Серая рать сталинских дуболомов часто пребывала в бешенстве из-за буквально всякого промедления с их единственно верными планами самых так безотлагательных действий.
Как правило, речь тут шла о дьявольски безумных призывах — всей массой немедленно идти вперед и вперед, захлебываясь в слепой атаке и, не дай Бог, ни о чем на ходу явно так никак не раздумывая.
И хуже всего для них было бы услышать хоть чье-то вообще рассуждение о том, а надо ли вообще это делать.
Политически подкованные и по-собачьи верные своей идее большевики не прощали никому даже малейшей попытки вдумчиво и деловито что-либо вообще обсуждать в их сколь над всем довлеющем присутствии.
Им претила сама мысль о том, что кто-то вот собирается чего-либо там «размусоливать», искать время, чтобы все взвесить и до конца обдумать.
Во всем этом они явно видели одну лишь сдачу позиций, в то самое время как враг беспрестанно прет на нас словно тать.
Многие из большевистских главарей мыслили о современной войне как о самой так простой уличной драке.
И возражать им было, как есть именно смерти подобно.
Для тех прямых, не политических, военачальников, подчиненных большевистским стратегам, такое положение дел было вот явно сродни заигрыванию с разъяренным быком при помощи красной тряпки.
А вся эта былинная смелость бравых наскоков на врага на деле объяснялась лишь самой так бездушной имперской тупостью и самым осоловелым безразличием к судьбам вовсе так ничего не значивших для данной власти людей.
В кулуарах партийных советов фронтов день и ночь велась ожесточенная борьба — только не с врагом за линией фронта, а с врагом внутренним: своевольным умником, который слишком много понимал и потому, как считалось, нуждался в девяти граммах свинца как в самом лучшем успокоительном средстве.
И коли бывало оно предложено как та самая только грядущая и пока отсроченная желания спорить и с чем-то не соглашаться оно порою отбивало фактически начисто.
Причем сама та административно-командная система, не принося родине ничего, кроме вреда, грудью ее точно никак не защищала.
Она лишь оберегала свое собственное место в государственной иерархии от любых посягательств со стороны всякого здравого смысла.
И все же до сих самых пор для некоторых именно эти безупречно «бравые усилия» и остаются наиболее решающим фактором в деле отстаивания каждой пяди советской земли.
Точно так же и тот беззаветный труд народа в тылу и по сей день до чего беззаконно приписывается неимоверно доблестным усилиям родной коммунистической партии.
А между тем дело было вовсе не в каких-то запредельных репрессиях.
Нет, тогда речь шла об том одном — о высочайшей сознательности народа, совершенно недоступной пониманию тех людей, которые сами не способны оторвать обвислый зад от стула без прямой угрозы разом лишиться любимой бюрократической должности.
