Про то, как враг народов войну выигрывал

А между тем вся эта праздничная самоуверенность стоила народам СССР целых миллионов вовсе бесцельно и напрасно загубленных жизней.

Во время всех тех немыслимо авральных выступлений сугубо вперед и только вперед советская власть должна была почти ведь стихийно, наперекор всему, разом создать тот более чем наглядно видимый перевес на каком-нибудь весьма так узком участке фронта.

А дальше — все бегом, в слепую атаку.

И тогда та самая лютая, безликая смерть косила народ уж безо всякого так вообще разбора и здравого смысла.

И это именно того наиболее так мордастого и отчаянно смелого в подобной тактике ведения войны теперь уж чуть ли ведь не возводят в ранг святого Георгия Победоносца.

39

Ну да это совсем не то, что сделал генерал армии Ватутин, который надо же, вполне вот «безответственно» додумался без боя сдать только что отвоеванный у врага Житомир — после долгой перепалки со Ставкой.

Нет, подобным людям у нас героями после войны прилюдно уж точно никак не слыть.

И, кстати, по всей на то видимости, так и останется до конца времен вовсе так совсем неизвестным, почему это именно он так и не дожил до общей и славной победы.

А между тем Житомир Ватутин сдал лишь затем, дабы всеми теми освободившимися при этом силами наглухо прикрыть жизненно важные подступы к Киеву.

Потому что не сдай он тогда относительно небольшой Житомир, ему пришлось бы, затем вторично отбивать у Манштейна уж сам тот Киев, мать городов русских.

И делалось бы это, как оно водится, именно во всеоружии марксистского мировоззрения, тот есть при самом том самом так вовсе ведь запредельном напряжении тугих мышц народных масс.

А это, само собой, кое-что вполне конкретное явно так и впрямь сходу же подразумевало.

То есть само так собою тут еще подразумевалось безоглядно, бездумно и обезличенно давить фашиста одной лишь разве что всемогущей живой силой.

И подумаешь, какие-то там двести тысяч жизней, отданных всего лишь затем, чтобы весьма так расторопно поспеть к светлому празднику 7 ноября.

Это же, еще выходит, совсем так сущий пустяк.

40

Ну а надумай Ватутин почти зазря совсем бестолково положить в ту еще не до конца оттаявшую украинскую землю четыреста тысяч солдатских жизней — лишь бы Киев был вновь взят ко дню рождения Ильича, — и главное все это исключительно затем, чтобы оставить о себе на долгие века более или менее доброе имя…

И это тогда, ясное дело, он и мог бы вдоволь купаться в лучах никогда не меркнущей боевой славы.

И, быть может, при подобном раскладе Ватутин даже вот получил бы право — пусть и издали, но вполне еще оказаться поставленным в один ряд с наиболее заглавным героем войны, штабным полководцем Жуковым.

Хотя и это, впрочем, более чем весьма так навряд ли.

А этот самый великий сталинский стратег подо Ржевом наворотил дел и тел самое же неисчислимое множество — да только самого города тогда так и не взял.

Да и вообще Жуков, в некотором стратегическом смысле, был не более чем жутким сталинским пугалом в армейском огороде: в его задачи неизменно входило быть тем самым вороном, который, налетая сверху, надменно и без счета выклевывает людям глаза.

Матерный координатор действий фронтов, он собственной черной души вовсе так никогда не жалел и мостил свой путь к победе делами, вполне ведь достойными не Георгия Победоносца, а скорее Георгия Черепотворца.

41

Город Ржев высший жандарм Красной армии Жуков так и не освободил от тех еще проклятых оккупантов, а разве что безо всякой на то пользы залил все подступы к нему ручьями и реками вовсе-то напрасной солдатской крови.

Немецкие части, в конце концов, попросту сами оставили город: угроза неминуемого окружения их нисколько так совсем не прельщала.

Причем подлинные данные о тогдашних потерях были, затем во много раз весьма произвольно занижены.

А все, потому что по-настоящему убийственные цифры, выражающие реальную правду о безвозвратной убыли людской силы, и составляют одну из главных тайн, хранимых в архивах за семью печатями.

И если бы немецкие военачальники явно обладали столь же суровой закалкой и вполне ведь являлись самозваными выходцами из точно того простонародья, то как-никак, а более чем, возможно, и они вот швырялись тогда своими людьми столь же яростно и безоглядно.

Но немцы своих солдат за спички в коробке все же точно никак так и близко никогда не считали.

А чисто потому и не пожелали они до последнего же остатка сил, весьма так изнурительно и бессмысленно, сражаться за Ржев.

А тот самый чересчур уж неутомимый сталинский стратег Жуков мог бы и далее совсем ведь зазря ломать копья на подступах к городу.

Однако в данном конкретном случае высшее нацистское политическое руководство в ход войны явно никак уж совсем так не вмешивалось.

Раз им, по сути, было до чего еще вовсе так наплевать на Ржев, поскольку тот никак никогда не был переименован в честь бессменного вождя коммунистической партии.

Да и советские войска еще тогда явно вот не стояли на подступах к самым вратам Рейха, как это случилось в куда более поздние времена — во время той по-настоящему достославной операции «Багратион», проведенной подлинным гением той войны, Константином Константиновичем Рокоссовским.

Но обо всем этом — несколько позже.

42

Доблестный полководец Жуков, по сути, вообще никогда не освобождал никаких городов.

Этот сталинский молот в армии до чего рьяно трудился на одной той единственной, чисто так исконной своей ниве — на самом ведь беспрестанном и неистощимом истреблении недисциплинированности и расхлябанности.

Все остальное данного «гениального стратега» волновало уж достаточно ведь вовсе так мало — если волновало хоть как-либо вообще.

Ему еще изначально нужно было не само по себе продвижение к победе, а одна лишь та самая безупречно правильная сформированность всех армейских рядов.

По его весьма «доблестным» представлениям, в армии должен был царить железный порядок, а вовсе не сентиментальная слякотность всяческих довольно пространных интеллигентских рассуждений.

А ведь между тем Ржев явно не был той еще самой неприступной твердыней.

Его попросту никак так нельзя было брать тупо и наобум.

Но «великий» маршал Жуков и впрямь был тем еще весьма расторопным и доблестным вертухаем при том единственном во всем СССР совсем неизменно же незаменимом начальнике тюрьмы народов.

Строить воинственные рожи и расстреливать, расстреливать и расстреливать всех, кто так сходу ему разом не подчинился, было для него делом довольно же житейским и привычным.

Он был безжалостным палачом и главарем команды палачей.

Тот Ржев явно оказался лишь одним из выдающихся этапов всей его военной палачеграфии.

Военной силой и твердой тактикой ума взять этот город ему было точно никак ведь не по зубам.

Зато уж жителей окрестных деревень он от всякой дальнейшей судьбы вполне так еще разом избавил без счета, почти поголовно «освободив» их от всякой дальнейшей жизни.

Деревни те брали, раз за разом и потом снова их отдавали.

А мирному населению, куда было деваться от всех тех пуль и снарядов, что летели через их головы во фрицев?

43

Да только разве уж была на деле важна великим стратегам из Генштаба чья-либо вовсе так напрасная смерть — или чья-либо жизнь без рук, без ног?

Для них ведь как-никак тогда существовало одно-единственное главное: всякое свое безумно бравое наступление непременно так еще подгадать под какую-нибудь светлую дату.

И с этим явно еще следовало поспеть буквально любой ценой — а то, не дай только Бог, товарищ Сталин сильно и недобро же опечалится.

Вот он, тот светлый праздник 7 ноября, а Киев, мать городов русских, все еще не взят и раз и навсегда не освобожден от тех до чего только проклятых нацистских полчищ.

А между тем именно на чужой земле противник явно ведь и сумел же создать ту исключительно так безупречно прочную линию обороны, и выбить его оттуда было задачей крайне так весьма ведь совсем необычайно тяжелой.

Причем именно тем наиболее главным и вовсе непреодолимым препятствием оставалось разве что то одно: все снова и снова пытались брать чисто нахрапом, наобум и фактически любой ценой.

И любой здравый ум при таком порядке вещей можно было проявлять разве что украдкой, с самой постоянной оглядкой на тех, кому он был чисто органически ненавистен.

Эти маршалы были конниками и каннибалами, строившими все свои доблестные победы на одних лишь костях собственного народа.

44

И больше всего похоже как раз на то, что всевластный хозяин жаловал своим генералам высшие звания вовсе не за фрицев, убитых ими на войне, а за другое — за преданность, за безжалостность и за совершенно слепую готовность без конца обескровливать свой собственный народ.

Маршалом у него становился не тот, кто берег людей, а тот, кто, не щадя ничьей жизни, не единожды поспособствовал посредством войны сущему истощению своего народа — включая и грузин.

И никак так вовсе не стоит же забывать, кем по национальности был герой войны 1812 года Багратион.

А тот пресловутый гений Жуков и есть наиболее естественный символ советской армии: человек, не считавший людей даже за винтики, а разве что за полностью взаимозаменяемые боевые единицы.

Да еще и таковым, которым и впрямь вполне еще сколь явно надлежало гордиться уже только тем, что по самой их должности всем сколь неукоснительно как-никак, а было положено умереть, но все равно не дать ни пути, ни броду подлому и внезапно осмелевшему «вероломному» врагу.

45

Ну а тем еще напыщенным вражеским генералам, что и вправду были вполне настоящими знатоками военного дела, все это было исключительно на руку.

А, следовательно, они безо всякой излишней словесной трескотни попросту разом рассекали советские воинские соединения и били их с боков, отрезая их от всего на свете, а значит, и лишая их буквально всякой хоть сколько-то возможной активной боеспособности.

И до чего на редкость плохо доведется всем тем бравым военным, над которыми сверху всевластно восседает всласть обрюзгшая от осатанело тупого безделья чисто же политическая задница.

Нет, конечно, есть и над нею, пусть и вконец угоревшая от самых бесконечных и бесчисленных каждодневных фимиамов довольно-таки мудрая голова, однако в целом командует обстановкой слезливая и трусливая псевдогероическая истерия…

Вот только бы тех отступивших безо всякого спросу на том самом месте сходу без всякого разбора расстреливать, дабы душу свою черную хоть сколько-то смело и воинственно, и впрямь бы еще на деле так отвести…

46

И главное — вполне естественно, что все те трусы и доносчики, вставшие во главе армии после ее страшной и великой чистки, были с политическим начальством на самой короткой ноге и по-прежнему держали в руке все тот же, еще с революции сколь многое решавший и имеющей свое самое последнее слово товарищ маузер.

И, надо сказать, что пускали его в ход эти люди довольно же нередко — твердой рукой, самодовольно и без всяких колебаний, так ведь и сваливая при этом на кого угодно другого всякое свое исключительно безмозглое головотяпство.

Собственную же тупость они вполне так умудрялись считать чуть ли не наиболее главным и подлинным большевистским достоинством.

А вот и тот самый наглядный, как и принципиально важный пример.

И будь это некий единичный случай, в книгу большого писателя он бы, конечно, тогда никак не попал.

Виктор Астафьев, «Прокляты и убиты», книга первая:

«Танки те заскребены были, собраны по фронту, большинство машин чинены-перечинены, со свежими сизыми швами сварки, с царапинами и выбоинами на броне, с хлябающими гусеницами, которые, буксуя в болотной жиже и в торфе, посваливались, две машины оставались и после ремонта с заклиненными башнями. Танкисты, через силу бодрясь, заверяли пехоту: зато, мол, боекомплект полный, танк может быть использован как вкопанное в землю забронированное орудие.

Но с ними, с танкистами и с танками, никто не хотел сражаться, их били, жгли с неба. Когда черным дымом выстелило чахло заросшую пойму и в горящих машинах начал рваться этот самый полный боекомплект, вдоль речки донесло не только сажу и дым, но и крики заживо сгорающих людей.

Часть уцелевших экипажей вместе с пехотою бросились через осеннюю речку вплавь. Многие утонули, а тех, что добрались до берега, разгневавшийся командир полка или бригады, одетый в новый черный комбинезон, расстреливал лично из пистолета, зло сверкая глазами, брызгая слюной. Пьяный до полусмерти, он кричал:

«Изменники! Суки! Трусы!» — и палил, палил, едва успевая менять обоймы, которые ему подсовывали холуи, тоже готовые праведно презирать и стрелять всех отступающих.

И вообще, за речкой обнаружилось: тех, кто жаждал воевать не с фашистом-врагом, а со своими собратьями по фронту, гораздо больше, чем на противоположном берегу боеспособных людей».

Трусы — они и есть до чего только подлые хитрецы.

И именно из-за их безмерно панического страха кадровая армия, вся в струпьях ранений и контузий, в самом начале войны попросту разом увязла, как в гиблом болоте.

И тем вовсе не типичным, а скорее самым так исключительным случаем была именно та, сколь еще внезапно далее уж последовавшая в книге, гибель самих вот тех еще тупомордых карателей.

Но есть ведь тут и нечто другое: самая отъявленная и преступная безответственность тех, кто отправлял танки в бой без прикрытия с воздуха или хотя бы без всякого сопровождения зенитной артиллерии — вперед и с песней, словно на парад, а не на смерть.

Потому что любой, даже самый современный танк для воздушного противника — все равно, что таракан под тяжелой подошвой.

И у таракана, пожалуй, шансов порой, куда так значительно больше.

47

Да, конечно, дело тут будто бы полностью ясное: смелость есть смелость, и пуля храброго боится.

Да может, пожалуй, и боится, когда ружье кремневое, его вот пока еще заново перезарядишь.

Ну а когда у немцев в пулемете MG-42 лента на двести пятьдесят патронов, тут уже явно так следовало панически бояться совсем другого — бессмысленных массовых атак, да еще и по нескольку раз на день.

И новая лента в это чудо немецкой техники вставлялась почти мгновенно.

Не успеешь оглянуться — а он уже снова строчит и косит наших людей, словно колхозник сено.

Да и перегрева, как «Максим», он почти не боялся.

И потому на одного такого пулеметчика в день боя порой приходились сотни и сотни советских жизней.

И это вовсе никак не выглядит каким-либо явным преувеличением.

48

И как раз именно тут сам собой, с самого исподнего дна души, и возникает тот вполне законный вопрос:

зачем это тупомордые воители, дрожа от ярости в случае самых малейших возражений со стороны младших командиров, до чего еще безостановочно и слепо бросали наших солдат не в бой, а на убой?

И к чему это вообще могло бы еще привести данное сколь ведь безнадежно яростное самоуничтожение, если бы не те сколь так уж непомерно огромные человеческие ресурсы всей той совершенно так необъятной страны?

Да только, как оно ни горько, а именно таково и было свойство почти уж всякого начальственного страха.

И вот он тот совершенно так вымышленный автором диалог, но при этом он вполне так выдержан именно в духе тех вовсе так умопомрачительно мрачных времен:

— Ты чего не воюешь?

— Как это не воюю?

У меня каждые два часа новые атаки.

— А взять почему до сих пор ничего не можешь?

— Так людей у меня мало, товарищ полковник.

— Лишних нет! Придется атаковать теми силами, что у тебя есть.

А там дальше уж поглядим — может, еще где-нибудь наскребем свежие резервы.

И вот это и есть наиболее типичнейший разговор двух «талантливых» в одной лишь до чего бескрайне суровой бесслезности горе-стратегов сталинской эпохи.

О, как же они явно так совсем не любили всякую «напрасную» трепотню — тех, кто думал, а не только юлил и соображал, стараясь как можно лучше набить себе руку на тупой, лихой и крайне бесноватой жестокости.

У большей части высшего командования было тогда уже совсем новое лицо — не просто пролетарское, а именно твердокаменное, истуканское и сколь еще чудовищно невежественное.

И все это именно потому, что те, кто слишком много язвил и умничал, давно уже отбывали свои длинные сроки по разным лагерям.

А у этих коньячных вояк оставалась в наличии лишь одна та на всех лютая храбрость: чужими жизнями смело одолевать жизнелюбивого врага, надрывая легкие, до чего бешено лая в телефонную трубку.

Причем да, без вполне общеизвестной адской твердости боевой командир и впрямь превращается в сущую размазню.

Но уж без всякого конца и края раздавливать в пыль собственные войска способны были только нелюди, вовсе не считающие своих бойцов за живых существ.

Нет, держали эти тупорылые держиморды своих солдат разве что лишь за наличные средства, которые пока еще имеются у них на руках.

А если такие средства для ведения войны у тебя явно вот ныне в наличии, их и следует без всякого удержу тратить во имя защиты исконных рубежей всего своего многовекового владычества.

49

А впрочем, быть может, в глубокой древности сам по себе человеческий фактор и впрямь-таки решал сколь так еще ведь действительно многое.

Однако в условиях современной войны слишком уж многое определяется не одной только самой так отчаянной солдатской храбростью, а прежде всего здравым умением вовремя принять взвешенное, продуманное и подчас так сколь единственно верное решение.

Потому что теперь события явно вот развиваются буквально же лавинообразно, почти уж не поддаваясь при этом никакому весьма медлительному расчету, а чисто потому и до чего стремительно сколь вырываются они из-под всякого контроля.

Никогда уж прежде вовсе ведь пока не бывало этакой маневренности войск, а также столь беспрецедентной их подвижности, ну а кроме того подчас и самой ведь неотвратимо смертоносной их молниеносности.

И уж в начале той ныне далекой войны главную работу выполняли именно авиация и танковые клинья, тогда как пехота могла и несколько подотстать.

Потому что в ее задачи чаще всего входило только одно — немилосердно добивать окруженные и уже полностью деморализованные части Красной армии.

И, вполне ведь возможно, что кому-то и по сей день до чего еще искренне кажется, будто на российской земле всякого агрессора неизбежно так ждет вовсе так совсем самое уж неминуемое поражение.

Будто стоит лишь весьма тупо и неутомимо навалиться на вероломного врага, наскоро обескровить его силы — и победа сама собой окажется у нас в руках.

А для всего того, мол, достаточно будет воспользоваться подавляющим преимуществом в людской силе, и впрямь вот сколь же браво вооружившись безукоризненной бескомпромиссностью и чужой, безыскусно подневольной храбростью.

50

Товарищ Сталин тот был большим ученым именно в такого рода «отчаянно бравых» делах — то есть именно в деле чудовищно безоговорочного принуждения ко всевозможным «чудесам» за счет совершенно же бездумного, бессмысленного и обескровливающего армию солдатского бесстрашия.

И главное вот ведь какую телеграмму он отбил во время Кронштадтского восстания в марте 1921 года:

«Морские специалисты уверяют, что взятие Красной Горки с моря опрокидывает морскую науку.

Мне остается лишь оплакивать так называемую науку. Быстрое взятие Горки объясняется самым грубым вмешательством со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных.

Считаю своим долгом заявить, что я впредь буду действовать, таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой.

Сталин».

51

Да только столь на редкость беспримерно же «хорошо» подобного рода операция может пройти разве что в том одном разве что случае, а именно если, и глазом не дрогнув, совсем бездумно посылать на верную смерть многих и многих людей — на своей собственной территории.

Раз уж она отныне была до чего еще надежно приватизирована одним лишь весьма строгим большевистским здравым смыслом.

И потому в ходе таковой отдельной и крайне ограниченной карательной акции можно было и не такое еще провернуть — пусть и не славно, а, куда вернее, бесславно и сколь отчаянно так жестокосердно.

И для всего этого требовалось разве что лишь то одно: немедленно стать совершенно же всевластно во многом бесчеловечным.

Да только попробуй осуществить нечто подобное как раз вот тогда, когда на тебя всею силой издалека прет вовсе не беспомощная толпа, а вполне до конца безупречно умелая во всяком уж военном отношении вражеская армия.

А главное еще и такая, что ведь будет еще на деле способна быстро и точно разом взаимодействовать промеж всех своих самых различных родов войск.

«Все равно одолеем, наше дело правое, победа будет за нами».

И за ценой, ясное дело, мы точно не постоим.

Да только цена эта — не один тот пот и кровь, но еще и самое пустое разбазаривание всего подряд.

Причем фраза фронтовика-сапера Зиновия Гердта — «У храбрости ума мало» — сказанная им в фильме «Место встречи изменить нельзя», очень точно передает все безумие этой слепой самодостаточности, доверху переполненной убежденностью в самой уж неизбежной победе над всяким нацистским врагом.

Однако та самая чисто штабная храбрость — это совсем не то, что самоотверженность воина, действительно готового отдать свою маленькую жизнь во имя чего-либо значительно большего, чем он сам.

Ну а весь тот нескончаемый поток брани, изливавшийся из уст высокопоставленных ослов, как раз и выдавал с головой людей, у которых никогда не было хоть сколько-то иной задачи, кроме той одной: гнать и гнать массы на врага, используя их в самом откровенном качестве лишь слегка сдерживающей его смазки для выставленных вперед штыков.

Всякая иная тактика ведения войны потребовала бы самого еще явственного напряжения мозговых извилин.

Ну а нечто подобное и представить было попросту так никак невозможно, покуда Россией правили все те же господа товарищи.

Причем подобные людишки, оставаясь по всей своей сути гражданскими лицами, а не полководцами — пусть даже и при погонах, — в конечном счете, всегда проигрывали сражения, несмотря на все кажущиеся значительными временные свои успехи.

Знаменитый Пирр четырежды в пух и прах разбивал римское войско.

Но именно после той самой своей четвертой победы он, во весь наверняка же сорванный громкими командами голос, пребывая в полном отчаянии воскликнул:

«Еще одна такая победа — и у меня не останется армии».

И вот этот крик смертельно раненой воинственной души и может послужить наиболее явным историческим примером того, чего военачальнику делать уж явно никак не следует.

Ну а в качестве людей весьма так небольшого военного чина натуры подобного склада разве что только уж себя и других до чего бездарно губили — совершенно попусту и без всякой пользы для ратного дела.

Так уж еще издревле оно бывало: слишком храбрые долго не живут.

По-настоящему храбрый воин — это тот, кто в самом пекле сражения головы точно уж никогда не теряет.

А храбрецы, пытающиеся одолеть врага одним нахрапом, как правило, только лишь и удобряют и без того весьма обильно окропленную кровью землю собственными бренными телами.

52

И главное именно в эти новые, «славные и добрые» времена и возник тот бесновато воинственный класс храбрецов, которые сами под пули никогда не полезут, зато сколь еще многих других с самым так как есть откровенным упрямством и безо всякого счета они до чего еще самозабвенно разом ведь и погонят под их самый уж ужасающий свист.