Палачи

Толпа молчала. Даже те, кто привык к виду боли, отводили глаза.

Человек в маске отложил иглу. Следующим был Рейн.

Каратель достал из ящика банку — мутное стекло, внутри которого что-то шевелилось. Что-то влажное, склизкое, копошащееся. Затем он взял свой чёрный ритуальный нож и вспорол кукле Рейна живот — грубо, одним движением, так что из разреза торчали нитки.

Рейн чудом устоял на ногах. Его лицо под маской дрогнуло, но он удержался.

— Это было больно, — произнёс он, и в его голосе звучало скорее любопытство, чем страдание. — А можно не засовывать в мою куклу пальцы, как в куклу того парня?

Он мотнул головой в сторону старшего ученика, что лежал в своей рвоте.

— Сегодня просто так вкусно покормили. Не хочется сблёвывать такую вкусную баланду.

Человек в маске ничего не ответил. Он открыл банку. Оттуда пахнуло гнилью и чем-то сладким, приторным. Внутри копошились черви — жирные, белые, покрытые слизью. Они извивались, переплетались, сползали по стеклу. Каратель запустил пальцы в банку, достал горсть этих тварей и начал засовывать их прямо в разрез на кукле.

Рейн почувствовал сразу.

Словно множество огромных червей поползло по его телу — прямо внутри органов. Они двигались, извивались, прогрызали себе путь сквозь мышцы и сухожилия. Ощущение было ужасным, сводящим с ума. Не просто боль — что-то иное. Что-то более глубокое, более отвратительное. Чувство вторжения. Чувство, что твоё тело больше тебе не принадлежит.

Рейн не выдержал. Он упал на землю и забился в конвульсиях. Но вместо криков из-под его маски вырвался смех. Истерический, безумный, лающий смех. Он катался по каменным плитам, и его тело выгибалось под невозможными углами, а изо рта вырывался этот жуткий, нечеловеческий хохот. Толпа отшатнулась. Даже надзиратели переглянулись. Этот смех был страшнее любых криков.

Черви ползли всё выше. Через живот. Через грудь. Через горло. К голове. И когда они добрались до мозга — даже Рейн не выдержал. Его смех перешёл в хрип, тело забилось в судорогах, пальцы заскребли камень. Он всё ещё смеялся — или это был уже не смех, а просто спазм горла, — и звук этот резал уши, заставляя морщиться даже старых Палачей.

— Да закрой ты пасть этому клоуну! — рявкнул Циклоп, и его голос дрогнул.

Каратель взял нож и вонзил его в горло кукле. Затем повёл лезвие в сторону — медленно, прорезая ткань насквозь, — и отсёк кукле голову. Тряпичный шарик покатился по столу и упал на землю.

Рейн замер. Его тело обмякло. Смех оборвался. Он потерял сознание и наконец-то замолчал.

Тишина, наступившая после, была хуже крика.

Настала очередь Торна.

Он стоял как камень. Неподвижно. Сурово. Его лицо не выражало ни страха, ни мольбы. Он смотрел прямо перед собой, и его глаза были спокойны. Его можно было даже не сковывать цепями — он не собирался бежать от наказания.

Человек в маске взял небольшую железную ёмкость, поставил её на стол и разжёг в ней огонь. Пламя вспыхнуло — жадное, яркое, пожирающее воздух. Каратель не стал изощряться. Он просто взял куклу Торна и бросил её прямо в огонь.

Торн мгновенно почувствовал адскую боль.

Словно его тело вспыхнуло изнутри. Словно каждая клетка, каждая мышца, каждая кость загорелась одновременно. Пламя охватило его целиком. Оно текло по венам, как расплавленный металл. Оно выжигало органы. Оно пожирало его изнутри, а снаружи — ничего. Ни ожога. Ни дыма. Ни следа. Только боль.

Он стоял. Стоял так долго, сколько могло выдержать его тело и разум. Его кулаки были сжаты до побеления. Зубы стиснуты до скрежета. Мышцы на шее вздулись, на лбу выступил пот, и капли катились по лицу, как слёзы. Но он не издал ни звука.

Кукла горела. Огонь пожирал ткань, скручивал её в чёрные лохмотья, обращал в пепел. И Торн чувствовал каждую секунду этого горения. В голове была только одна мысль: "Я заслужил это. Я заслужил это. Я заслужил это". Она пульсировала в такт боли, в такт пламени, в такт ударам его собственного сердца.

Кукла догорела. Пламя лизнуло последние клочки ткани и угасло. Сознание Торна померкло. Он рухнул на каменные плиты — тяжело, как падает подрубленное дерево. Его тело ещё дёргалось в остаточных судорогах, но он уже ничего не чувствовал.

Настала очередь Дрейвена. Он стоял, расправив плечи насколько позволяли цепи. Его рыжие волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Глаза горели. Он не считал себя виноватым хоть в чём-то, заслуживающем такого наказания. Он никого не убивал. Он просто украл бутылку браги. Просто хотел расслабиться. Просто хотел побыть человеком хотя бы один вечер. И за это его сейчас будут пытать?

Он злобно смотрел на карателя, и его взгляд был полон ярости. Что придумает этот изверг для него? Что ещё можно придумать после того, что они уже видели?

Человек в костяной маске не заставил долго ждать. Он достал очередную склянку — на этот раз с мутной, зеленоватой жидкостью, которая маслянисто переливалась в стекле. От неё поднимался едва заметный парок, и запахло чем-то кислым, химическим, разъедающим.

Каратель налил немного жидкости в неглубокую металлическую тару. Жидкость запузырилась, коснувшись металла. Затем он взял куклу Дрейвена — ту самую, с его волосом внутри, — и медленно, опустил её руку в жидкость.

Дрейвен всегда легко переносил боль. На спаррингах его били до крови — он вставал и шёл вперёд. Его било током от Борова — он орал, но держался. Он думал, что знает боль. Он ошибался.

То, что он почувствовал сейчас, было за гранью человеческого восприятия.

Рука куклы, погрузившись в жидкость, начала растворяться. Ткань пошла пузырями, расползлась, обнажив грубую набивку, которая тут же стала чернеть и исчезать. И рука самого Дрейвена — его настоящая, живая рука — почувствовала то же самое. Словно её саму погрузили в кислоту. Кожа слезала лоскутами. Мышцы разъедало до кости. Нервы вспыхивали один за другим, как перегорающие фитили.

Дрейвен взревел.

— СУКА!!! ТВАРЬ!!! Я УБЬЮ ТЕБЯ!!! А-А-А-А!!!

Он рухнул на землю, дёргаясь всем телом, и его правая рука — здоровая, целая снаружи — тряслась так, словно через неё пропускали ток. Он катался по земле и грязи. Боль была везде. Она заполнила всё его существо, вытеснила всё — мысли, страх, гордость. Осталась только она.

— Грёбаные выродки! Я вам всем глотки перережу! А-а-а! Суки! Твари!

Его мат разносился по всему Логову, эхом отражаясь от каменных стен. Ученики в толпе переглядывались. Некоторые отводили глаза. Другие, наоборот, смотрели с жадным, пугающим интересом — так смотрят на казнь.

Каратель, не обращая внимания на крики, бросил куклу целиком в жидкость. Всю. И боль пронзила всё тело Дрейвена разом. Он горел — одновременно от ярости, злобы и невыносимой, всепоглощающей агонии. Его кожа, его мышцы, его внутренности — всё растворялось, плавилось, исчезало. Он кричал так, что голос сорвался на хрип, а затем снова взвился до визга. Его тело извивалось на камнях, пальцы скребли грунт.

Каратель взял молоток. Примерился. И нанёс удар по голове куклы — резкий, короткий, чтобы заткнуть крикуна.

Но Дрейвен не заткнулся. Он стал кричать ещё громче. Удар только добавил боли — словно череп треснул изнутри, и мозг залило чем-то горячим. Он завыл, захлёбываясь собственной слюной.

Удар. Ещё удар. Кукла пошла пузырями, растворяясь в зелёной жиже. Дрейвен дёрнулся в последний раз — и затих. Его тело обмякло. Глаза закатились. Сознание погасло, не выдержав перегрузки.

Кукла полностью растворилась в жидкости, оставив после себя лишь мутный осадок.

Остался только Сарет. Он стоял последним. Единственный, кто всё ещё был в сознании. Его глаза, расширенные и блестящие, смотрели на карателя с холодным, изучающим интересом. Он видел, что сделали с остальными. Он знал, что сейчас сделают с ним. Но в его сердце не было страха. Было что-то другое. Что-то, похожее на восхищение.

Каратель достал из ящика несколько длинных гвоздей с крупными шляпками. Он поднёс их к металлической ёмкости, где ещё догорал огонь после куклы Торна. Пламя лизнуло металл, и гвозди начали накаляться. Медленно. От серого — к тёмно-вишнёвому. От вишнёвого — к ярко-оранжевому. Раскалённые до предела, они светились в полумраке, как адские светляки.

Каратель положил куклу Сарета на стол. Взял молоток. Взял первый гвоздь щипцами — раскалённый добела, пышущий жаром, — и приставил его к груди куклы.

Удар. Гвоздь вошёл в ткань с отвратительным шипением. Запахло палёным.

Сарет рухнул на землю мгновенно, словно невидимая рука сбила его с ног. Он испытал боль такого уровня, о существовании которой даже не подозревал. Словно раскалённый штырь пронзил его грудь насквозь, раздвинул рёбра, прожёг лёгкое и вышел из спины. Он захрипел. Из горла вырвался сдавленный, булькающий стон.

Удар. Второй гвоздь — в живот. Сарет выгнулся дугой, его рот открылся в беззвучном крике. Голос пропал — связки не выдержали. Он только хватал воздух, как выброшенная на берег рыба.

Мысли в его голове неслись бешеным потоком.

Он думал об убийстве этого карателя. О том, как он сам будет пытать этого урода, когда станет достаточно сильным. Он представлял, как вонзит нож в его горло — не быстро, не насмерть. Медленно. Чтобы тот чувствовал. Чтобы тот понял, что такое настоящая боль. Чтобы молил о смерти.

Удар. Третий гвоздь — в плечо. Сарет забился в судорогах, его спина выгнулась так, что позвонки затрещали. Пена выступила на губах.

Удар. Четвёртый гвоздь — в бедро. Он уже не кричал. Он не мог. Только хрипел, пуская кровавые пузыри из прокушенного языка.

Каратель взял последний гвоздь — самый длинный. Раскалённый до ярко-белого свечения. Примерился. Приставил его к голове куклы — туда, где у человека лоб. И начал вбивать.

Сарет почувствовал, будто его череп и мозг пробило что-то насквозь. Раскалённый металл вошёл в голову, прожигая кость, проходя через мозговую ткань, выходя из затылка. Перед глазами вспыхнул ослепительный белый свет. Боль была такой силы, что мир перестал существовать. Не было ни Логова, ни наказания, ни карателя. Была только она — чистая, всепоглощающая, абсолютная.

Ужасающий крик разнёсся по округе. Последний крик Сарета перед тем, как его сознание погасло. Его тело обмякло, цепи звякнули. Он лежал на каменных плитах и только слабое, едва заметное дыхание говорило о том, что он ещё жив.

Человек в костяной маске закончил свою работу. Он отложил молоток. Вытер руки о тряпку. Собрал инструменты обратно в ящик — неспешно, методично, словно не он только что пытал семерых детей.

Гримм удовлетворённо смотрел на семерых ребят, лежащих без сознания на земле. Грязь, кровь, рвота, моча — всё смешалось на каменных плитах. Он обвёл взглядом толпу учеников, что стояли вокруг. Их лица были бледными. Многие отводили глаза. Кто-то дрожал.

— Запомните, — произнёс Гримм, и его голос разнёсся над двором. — Если вы не хотите оказаться на их месте, не смейте нарушать правила Логова. Свободны.

Ученики начали расходиться. Медленно. Молча. Никто не сказал ни слова. Только тихий шорох шагов по каменным плитам.

Тела тех, кого покарали, подняли надзиратели. Каждого — за руки и за ноги, как мешки с мусором. Их потащили прочь из двора. Вниз. В подземные карцеры. Холодные, тёмные, пропитанные вековой сыростью. Их бросили туда и тяжёлые двери закрылись с глухим стуком. Двухнедельный срок. Четырнадцать дней во тьме. На хлебе и воде. С болью, которая ещё долго будет пульсировать в каждой клетке тела.

Ночь опустилась на Логово. В карцерах было темно — ни факелов, ни окон. Только холодный камень, жёсткие нары и запах сырости, что проникал в самую душу. Но ребята уже пришли в себя. Боль от наказания всё ещё пульсировала в теле — глухая, ноющая, — но сознание вернулось.

Двое старших сидели в одном карцере. Торн и Каэль — в другом. Дрейвен, Сарет и Рейн — в третьем. Толстые каменные стены разделяли их, но не настолько, чтобы не слышать друг друга.

Сарет сидел в углу, привалившись спиной к холодной стене. Его глаза, как всегда, блестели в темноте. Он смотрел в пустоту и о чём-то думал. О чём-то тёмном. О чём-то, что не давало ему покоя.

— Эй, Рейн, — позвал он негромко. — А как наставники узнали про труп Мары? Мы точно никому не рассказывали. Нас сдала Ила?

Рейн, сидевший на нарах, скрестив ноги, пожал плечами.

— Скорее всего. Но я ничего не говорил им про труп.

Он посидел ещё немного, поболтал ногами. Скучно. Темно. Холодно. Он не любил скучать.

— Эй, парни, — оживился он вдруг, — может, во что-то сыграем, пока нечего делать?

Тишина. Дрейвен лежал на нарах лицом к стене и не реагировал. Сарет продолжал смотреть в пустоту. Рейн не отчаялся.

— О! Давайте в "Данетку". Я начинаю.

Он сел, скрестив ноги, и начал.

— Великий волшебник годами пытался создать идеальное существо, которое никогда не будет грустить, испытывать боль, завидовать или страдать от одиночества. Наконец, после многих попыток, ему это удалось. Существо было создано. Но когда волшебник увидел это существо, он горько заплакал, уничтожил все свои свитки и зарёкся больше никогда не возвращаться к этой идее. Почему он так поступил?

Тишина. Никто не хотел играть. Каждый думал о своём. Дрейвен лежал лицом к стене, пытаясь уснуть. Сарет переваривал мысль о том, что их сдала Ила, и его пальцы едва заметно подрагивали. Двое старших в своём карцере молчали, погружённые в собственные страхи.

Но в соседней камере Торн, уже уставший корить себя за убийство соклановца, решил отвлечься от этих мыслей. Он поднял голову и посмотрел в сторону решётки.

— Может, он создал безмозглое чудовище?

Рейн оживился. Кто-то поддержал его игру.

— Нет.

Торн думал дальше. Он лежал на нарах, закинув руки за голову, и глядел в тёмный потолок.

— Может, существо получилось слишком идеальным, и оно превзошло волшебника во всём, и он стал ему завидовать?

— Нет.

Торн задумался глубже. Что же волшебник мог такого создать, что оно его разочаровало? Хотя он пытался создать, наоборот, что-то хорошее. Идеальное. Совершенство без изъянов. Что-то, что не будет страдать так, как они страдали сегодня утром. Что-то, что не будет...

— Кажется, я понял, что он создал, — произнёс Торн медленно. — Что-то, что не может страдать, грустить, испытывать боль, завидовать или страдать от одиночества. Это может быть только неживой предмет. Думаю, он создал что-то вроде камня.

Рейн хлопнул в ладоши.

— Да, правильно, Торн. Только какой-нибудь камень ничего не может чувствовать. А мы с вами — можем. Значит, мы ещё живы, парни.

Он помолчал, а затем продолжил — уже без игрового задора, а с той странной, философской задумчивостью, которая накатывала на него в самые неожиданные моменты.

— Только вот проблема: какой смысл вообще в жизни как таковой? В бесконечном размножении? Тогда для чего нам размножаться — чтобы что? Какова конечная цель? Или цель в том, чтобы испытывать чувства и познавать мир? Или в чём-то другом? И зачем вообще это нашему мирозданию? Зачем делить существ на живых и неживых? Каково наше предназначение и смысл? Или мы просто нелепая случайность?

Дрейвен, лежавший на нарах, начал ворочаться. Его нервы, и без того натянутые до предела после сегодняшнего, не выдержали.

— Ты, блин, философ хренов, дай поспать! Ты задрал уже своим трепом!

Рейн ничуть не обиделся.

— Ну, я не хочу спать. Мне скучно. Что мне — сидеть молча? Давай вместе с нами сыграешь.

Дрейвен резко повернулся к нему лицом. Даже в темноте было видно, как блеснули его глаза.

— Нахрен твою игру, понял? Спать ложись.

Он снова отвернулся к стене и пробормотал в камень.

— Сука, почему меня не закрыли в отдельную камеру? Хоть бы поспал нормально.

Рейн вздохнул. Но спорить не стал. Вместо этого он уставился в потолок и начал насвистывать какую-то мелодию.

Торн тем временем перевёл взгляд на Каэля. Тот лежал на нарах, уставившись в потолок. Его лицо было спокойным, но глаза — слишком сосредоточенными для человека, который просто отдыхает. Он смотрел в одну точку и не двигался.

— О чём думаешь, Каэль? — спросил Торн.

Каэль очнулся от размышлений. Помолчал. Затем ответил.

— Думаю над тем, как нас поимели.

Торн нахмурился.

— Ты о чём?

— Я про вчерашнюю ситуацию. С якобы попыткой изнасилования.

— А что не так? — Торн приподнялся на локте. — Мы не дали старшим ребятам изнасиловать Киру. Да, конечно, произошёл несчастный случай. Но мы не хотели этого. Мы сделали то, что от нас требовали правила Логова. Мы предотвратили насилие над нашими же соклановцами.

Каэль медленно покачал головой.

— На первый взгляд — да. Но на самом деле, я думаю, всё немного сложнее. Мы стали просто фигурами на игровом поле. Мы стали инструментом в чужих руках.

Торн сел, свесив ноги с нар. Теперь он смотрел на Каэля в упор.

— Объясни.

Каэль перевёл взгляд с потолка на Торна.

Его голос звучал тихо, но в нём слышалась та особая, холодная ясность, которая появлялась у него всегда, когда он распутывал сложный узел.

— Помнишь, когда к нам подбежала Элис в коридоре и сказала, что Киру хотят изнасиловать?

Торн сидел на краю своих нар.

— Да.

— Мне ещё тогда показалось странным: зачем старшим насиловать девушку, если они лучше нас знают про наказание, которое за это последует?

Торн почесал голову. Он помнил тот момент. Элис, запыхавшаяся, с расширенными глазами. Её дрожащий голос.

— Ну, может, их желание было на тот момент сильнее, и они думали, что никто не узнает.

— Ага, ну как же, — Каэль хмыкнул. — Дальше. Следующая странность. Почему она побежала к нам, а не сразу к надзирателям?

— Мы были ближе.

— Да нет. Я думаю, мы и были изначальной целью. — Каэль повернул голову, хотя в темноте всё равно не мог видеть лица Торна. — Элис же является лидером у девочек. Так почему она не позвала их на помощь?

У Торна не было ответа на этот вопрос. Он молчал.

— Только мы нужны были ей, — закончил Каэль.

Торн медленно кивнул в темноте.

— Продолжай.

— Когда мы забежали в зал, помнишь картину, как всё выглядело?

— Ну, тот парень придавил её к полу и хотел что-то с ней сделать.

— Да, он придавил её к полу. Но он не пытался её изнасиловать. Не срывал одежду. Он что-то говорил ей. — Каэль сделал паузу. — Тебе не кажется странным, что Кира — девушка, которая на спаррингах швыряет даже парней об пол, — тут выглядела неестественно слабой? Будто нарочно. Она не кричала и толком не сопротивлялась.

Торн задумался. Он вспомнил тренировочный зал, полумрак, фигуры на полу. Кира действительно почти не двигалась. Просто лежала и смотрела на старшего с этим странным выражением лица.

— Ну, старшие парни тоже были магами. Они тоже тренировались, как и мы, только больше. Естественно, они лучше нас в бою.

— А вот я думаю, Кира сама спровоцировала его нападением. Или, может, даже ударила первой.

Торн нахмурился.

— Что за бред? Зачем это ей?

— Вот это правильный вопрос, — голос Каэля стал твёрже. — Когда ты налетел на парня, я спросил у ребят, что тут происходит. Они мне ответили, что они пришли забрать своё. Я только сейчас стал понимать масштаб картины.

Торн подался вперёд.

— Каэль, давай уже ближе к делу.

Каэль сел, свесив ноги с нар. Теперь он говорил медленно, методично, словно зачитывал приговор.

— Ну, в общем, когда старшие парни пришли в сознание, я успел задать им пару вопросов. И выяснилось, что у них в казарме, так же как и у нас, есть разделение на мужское и женское сообщество со своими негласными лидерами. Так вот, тот, кого ты случайно убил, был лидером парней. А лидером девушек у них является некая Вайс.

Торн потёр переносицу. Он не понимал, при чём здесь вообще они и Кира с Элис.

Каэль продолжил.

— Так вот, группы старших учеников иногда посылают на какие-нибудь лёгкие задания, чтобы они привыкали к работе за пределами Логова. Они, естественно, выбравшись из Логова, первым делом чем займутся?

Торн подумал.

— Попробуют раздобыть запрещёнку?

— В точку. Всё под запретом, а тут у ребят есть возможность достать то, что им очень хочется. Ну грех же этим не воспользоваться. — Каэль помолчал. — Как я понял из рассказов старших, лидер девушек Вайс была недовольна очередной делёжкой запрещёнки с тем парнем, с которым ты сцепился. И она, естественно, решила его подставить, тем самым избавившись от лидера конкурирующей группы парней.

— Не понимаю, — Торн покачал головой. — При чём здесь Кира и Элис? Они же из совсем другой казармы. Мы почти не пересекаемся со старшими.

— А вот тут самое интересное. — Каэль поднял палец. — Как избавиться от конкурента чужими руками, да так, чтобы на тебя не было подозрений?

— Каэль, хватит наводящих вопросов. Говори как есть.

— Эх, ладно. — Каэль вздохнул. — Я думаю, было так. Вайс знала, где тайник с запрещёнкой этого парня. Она выкрала часть его запасов и оставила какой-нибудь след, намекающий на то, что украли девочки из нашей группы. После чего она подговорила наших девочек помочь ей разыграть сценку с якобы несчастными жертвами — Кирой и Элис, которых хотят просто так изнасиловать злые парни.

Он перевёл дыхание.

— Тем самым она подставила тех парней, наказала их и избавилась от них на время, что позволило укрепить Вайс своё влияние внутри группы. По её плану, я полагаю, мы должны были выступить в роли жертв — тех, кого или сильно изобьют, или убьют, и старшие парни понесут наказание. Но всё вышло даже лучше, чем предполагала Вайс.

Торн сидел, переваривая услышанное. Затем нахмурился.

— Что-то тут не сходится, Каэль. А как она смогла подговорить Элис и Киру участвовать в её плане?

Каэль кивнул — он ждал этого вопроса.

— Это тоже легко объясняется. Ты и сам знаешь, что Элис — лидер у наших девушек. Так вот, Вайс, как лидер более старшей группы, обладает определённым авторитетом и влиянием. Как ты думаешь, она смогла бы подкупить Элис, пообещав ей часть запрещёнки, которую добудет в следующем задании? Или замолвить слово перед наставниками за Элис, чтобы взять её с собой за пределы Логова?

Он сделал паузу, чтобы слова улеглись.

— Да, я думаю, сама Элис понимает, что чем меньше неподконтрольных ей людей в казарме, тем лучше. Таким образом она убивает сразу двух зайцев. Получает доступ к запрещёнке, связи со старшими учениками и возможность ходить с ними за пределы Логова — и избавляется от нас как от нежелательных, неподконтрольных людей.

Торн был в шоке от того, что услышал. Слова Каэля звучали как невозможно хитроумное действие для детей и подростков. Но в то же время всё это звучало логично. Слишком логично. Каждый шаг был просчитан. Каждая деталь становилась на своё место, как кусок мозаики, который он раньше не мог найти.

— Ты понимаешь, что это значит? — тихо спросил он.

— Понимаю, — ответил Каэль. — Мы не просто нарушили правила. Мы не просто убили. Мы стали разменной монетой в чужой игре. Нас использовали. Как инструмент.

Торн сжал кулаки. Ему было тяжело поверить, что сёстры по оружию могли так поступить с ними. Что Элис — та самая, что стояла рядом на построении, что делила с ними еду и холод казармы, — могла вот так, хладнокровно, подставить их под удар. Но аргументы Каэля были слишком убедительны.

Торн сидел, уперев локти в колени. Его лицо было мрачным.

— Когда выберемся отсюда, нужно будет доложить об этом сговоре наставникам.

Каэль покачал головой.

— Не думаю, что это поможет. Они все будут отрицать. Да и доказать это будет крайне сложно. Всё подстроено так грамотно, что, не зная всех деталей, распутать этот коварный план не получится.

Он помолчал, глядя в темноту.

— Женщины от природы неплохие манипуляторы. А здесь, в Логове, их умения оттачивают до предела.

— И что ты предлагаешь делать?

— Для начала мы поговорим с Элис. И если всё подтвердится — тогда будем думать.

Торн поднял голову.

— Ты хочешь разобраться с ней в обход наставников?

— Если всё подтвердится — да. — Голос Каэля стал жёстче. — Потому что здесь уже будет стоять вопрос следующим образом: либо она нас, либо мы её.

Из соседней камеры раздался голос Сарета. Он, оказывается, всё это время слушал.

— Слушай, Каэль, так, может, она и Илу заставила рассказать про труп Мары? Может, она нас и там подставила?

Каэль помолчал.

— Не знаю. Но труп, как я понял, вы сами организовали.

— Это был несчастный случай, — быстро ответил Сарет.

Каэль ничего не сказал. Он не поверил Сарету. Но сейчас это было неважно. Разговор с Элис всё равно предстоял.

Две недели спустя их выпустили.

Тяжёлые двери карцера отворились, и холодный воздух подземелий сменился спёртым теплом казарм. Ребята вернулись в общую казарму — исхудавшие, бледные, с тёмными кругами под глазами. И сразу заметили перемены.