Палачи

Сарет кивнул. Рейн кивнул. Они все понимали тяжесть наказания, которое может последовать за убийство. За нарушение порядка. За сокрытие тела.

Навстречу троице по коридору шли Каэль и Торн. Они возвращались с вечерней медитации — уставшие, молчаливые. Каэль что-то негромко говорил Торну, а тот кивал в ответ. Обычный вечер. Обычный разговор.

Из-за угла выбежала Элис. Её лицо было перекошено от страха, дыхание сбито, тёмная коса растрепалась и хлестала по плечам. Она заметила парней и бросилась к ним.

— Парни! Помогите, пожалуйста! Скорее!

Дрейвен и Сарет, шедшие впереди, переглянулись. Одна и та же мысль пронзила обоих одновременно: она нашла тело. Или следы. Или уже знает. Надо валить. Сейчас же. Они ускорили шаг, делая вид, что не услышали Элис, и поспешили прочь по коридору, растворившись в темноте.

Рейн же остался. Он стоял и смотрел на Элис так как смотрит на всё, — лёгкое любопытство, смешанное с праздностью.

— Что случилось? — спросил Торн. Его голос был ровным, но в нём слышалась готовность действовать.

Элис схватила его за руку. Её пальцы дрожали — или она очень хорошо это изображала.

— Ребята, срочно нужна помощь! Старшие из соседней казармы зажали Киру и хотят над ней надругаться. Пойдёмте, поможете! Скорее! Мне одной их не остановить!

Каэль нахмурился. Что-то в её словах не складывалось. Прийти в чужую казарму, чтобы изнасиловать девочку, зная, что за это последует неминуемое и жестокое наказание? В Логове за такое карали строго. Без вариантов. Ни один ученик в здравом уме на такое бы не пошёл. Но Элис была настойчива. Она тянула их за собой, и её голос срывался от мнимого отчаяния. Каэль, Рейн и Торн пошли за ней.

Они вбежали в один из тренировочных залов — тот самый, где обычно проводили спарринги. Картина, открывшаяся им, была именно такой, как описывала Элис: старший парень из соседней казармы придавил Киру к полу. Его ладонь была зажата у неё на плече, он что-то говорил ей — тихо, но зло. Двое других стояли рядом и смотрели. Кира вырывалась, но без крика — скорее испуганно, чем отчаянно.

Каэль попытался быстро оценить обстановку. Парень не срывал с неё одежду. Не бил. Он просто держал её и что-то говорил. Двое других не смеялись, не подбадривали — они стояли с напряжёнными лицами. Что-то тут было не так.

Но Торн, в отличие от него, не стал разбираться. Он увидел ученицу, своего соклановца, прижатую к полу, — и этого было достаточно. Он сорвался с места и налетел на старшего парня, сбив его с Киры одним мощным ударом в плечо. Они покатились по полу, сцепившись в драке.

Каэль не бросился следом. Он подошёл к двум другим парням, что пришли вместе со старшим. Его голос был спокоен, но в нём звенел холод.

— Что происходит, парни?

Один из них — коренастый, с коротким ёжиком волос — ответил, не скрывая злобы.

— Не ваше дело, салаги.

Другой — повыше, с длинными руками — процедил.

— Девчонка — воровка. Она сама виновата.

Элис тут же выступила вперёд. Её голос дрожал.

— Не слушайте их! Они сказали, что изнасилуют её! Я сама слышала!

Длиннорукий аж поперхнулся.

— Да чё ты несёшь, дура?! Мы пришли забрать своё! Больше ничего!

Со всех сторон разносились крики, вопли и обвинения. Кира поднялась с пола и теперь стояла, прижавшись к стене, и её лицо было белее мела. Торн и старший парень катались по полу, нанося друг другу глухие удары. Коренастый что-то орал Элис. Длиннорукий пытался протиснуться к Кире. Элис кричала, что они врут.

Каэль понимал: ситуация крайне сложная. Драка уже идёт. Слова не работают. Нужно остановить это, пока не случилось непоправимое.

— Давайте остановим драку, сядем и поговорим, — произнёс он, стараясь перекрыть шум.

Но один из парней — коренастый — выставил руку, преграждая ему путь.

— Нет. Ваш парень сам налетел. Пусть теперь получает.

Каэль посмотрел на старшего парня и принял решение. Он повернулся к Рейну, который всё это время стоял позади, наблюдая за происходящим с отстранённым интересом.

— Рейн, сбегай за Боровом и Циклопом. А то ребята, видимо, по-хорошему не хотят.

Один из парней — длиннорукий — побледнел. Он понимал: если надзиратели узнают — им всем конец. Не важно, кто прав, кто виноват. Драка без разрешения запрещена.

Рейн пожал плечами и развернулся к выходу. Но длиннорукий метнулся к нему и схватил за плечо.

— Нет! Ты никуда не пойдёшь!

Рейн посмотрел на его руку. Затем, без видимого усилия, перехватил его запястье, рванул на себя и швырнул об пол. Длиннорукий рухнул на пол с глухим стуком.

Каэль, понимая, что конфликт уже неизбежен, налетел на последнего — коренастого — и завязалась потасовка. Все дрались со всеми. Кулаки, локти, захваты. Крики, ругань, звуки ударов. Полная неразбериха.

Как вдруг дверь распахнулась. В зал влетели двое надзирателей — Циклоп и Боров. Циклоп, высокий и жилистый, со своим единственным глазом, горящим яростью. Боров, упитанный, с руками, сплошь забитыми татуировками, что змеились по коже до самых плеч. Он поднял свои ручищи, и между пальцами заискрились молнии — синие, потрескивающие, пахнущие озоном.

— ПРЕКРАТИТЬ НАХРЕН!!!

Он испустил разряд. Молнии сорвались с его пальцев и поразили всех учеников сразу. Тела задёргались, заискрили, и яркие молнии раскидали дерущихся в разные стороны. Каэля впечатало спиной в стену. Рейна отбросило к двери. Торна и старшего парня разметало в противоположные углы. Кира и Элис, стоявшие в стороне, тоже попали под разряд — их тряхнуло и отшвырнуло друг от друга.

Циклоп прошёл в центр зала. Его единственный глаз горел бешенством. Он оглядел помещение — разбросанные тела, кровь на полу, тяжело дышащих учеников.

— Вы чё, паскуды, охренели?! Вам кто разрешал тут драться?! А, суки?! Чё молчите?!

Он подошёл к Торну, которого отбросило от старшего ученика, и поднял его за шею одной рукой. Пальцы сомкнулись на горле, как стальные клещи. Циклоп сам владел магией тела — его сила была чудовищна. Он поднял Торна над полом.

— Чё молчишь, тварь? Кто разрешил драться?

Торн захрипел. Его лицо покраснело, но голос остался ровным.

— Никто. Мы пытались остановить их.

Он указал на старшего парня, с которым дрался.

— Они хотели изнасиловать ученицу.

Кира и Элис в это время стояли в стороне. Кира прижимала руки к груди и дрожала. Элис обнимала её за плечи, и её лицо выражало испуг и сочувствие — идеальная картина невинной свидетельницы.

Боров тем временем подошёл к старшему парню, что лежал на полу. Тот не двигался. Боров наклонился, перевернул его на спину. Проверил пульс. Выпрямился.

— Слышь, — произнёс он, и его голос был мрачен. — А этот, походу, мёртв.

Тишина ударила по залу, как кулак. Торн, всё ещё висевший в хватке Циклопа, замер. Он не мог поверить. Как? Он дрался с ним. Бил. Но он не пытался его убить. Он даже не заметил, в какой момент парень перестал отвечать. В пылу битвы это было невозможно заметить.

Циклоп разжал пальцы, и Торн рухнул на пол, хватая ртом воздух. Надзиратель посмотрел на тело, потом на Торна, потом на всех остальных.

— Давай этого к лекарю, — бросил он Борову, кивая на тело старшего парня. — А всех остальных — к наставникам. Пусть решают, что с ними делать.

Боров кивнул. Его молнии всё ещё потрескивали на кончиках пальцев. Он обвёл взглядом зал — запомнил каждое лицо.

Всех, кто тогда был в зале, отправили к наставникам. Те собирались в главном зале — мрачные, молчаливые. Им предстояло решить, кого и как наказать за преступление.

Старший ученик погиб. И наказания за его убийство уже не получится избежать.

Каэль шёл в колонне, потирая ушибленное плечо. Его лицо было спокойным, но внутри крутились мысли. Он прокручивал события вечера — крик Элис, слова парней, драку. Что-то не складывалось.

Торн шёл молча. Его шея болела после хватки Циклопа. Он смотрел прямо перед собой. Он убил своего соклановца, хоть и не желал этого.

Рейн шёл позади всех. Его лицо под маской перетекало, менялось. Он думал о том, что вечер получился богатым на события. Сначала Мара. Теперь этот старший парень. Два трупа за одну ночь. Интересная статистика.

А Дрейвен и Сарет в это время уже лежали на своих нарах в казарме, притворяясь спящими. Они не знали, что произошло в тренировочном зале. Они думали только об одном — найдут ли тело Мары до того, как телега уедет. И что скажет Ила завтра утром.

Эта ночь ещё не закончилась. И каждый из них чувствовал: утро принесёт расплату.

Утро наступило не так, как обычно.

Ни гонга. Ни топота надзирателей в коридоре. Ни привычного крика "Подъём!". Первое, что почувствовали Дрейвен и Сарет, не успев открыть глаза, — это свободное падение на каменный пол. Их сдёрнули с нар, даже не дав проснуться, и швырнули вниз. Тела ударились о холодный камень, и на мгновение в глазах потемнело.

— ПОДЪЁМ, БЛЯТЬ!!!

Громкий, неприятный голос пророкотал над ними, разносясь эхом под сводами казармы. Циклоп и Боров стояли над ними, возвышаясь, как две башни. Единственный глаз Циклопа горел холодной яростью. Боров поигрывал пальцами, и между ними пробегали крошечные искры молний.

Дрейвен и Сарет оклемались от падения, но уже через секунду поняли: надзиратели здесь не просто так. Похоже что они узнали про тело Мары.

Циклоп наклонился ниже, и его лицо исказилось в жёсткой, презрительной усмешке.

— Чё, уроды, думали, мокруха вам с рук сойдёт? Спрятали тело в мусоре? Хана вам, козлы.

Дрейвен открыл рот, чтобы возразить, но Боров уже рванул его за шкирку вверх. Сарета подняли следом. Их повели. Через коридоры. Через двор, залитый серым утренним светом. В главный зал, где уже были наставники.

Их ждали.

Наставники, разбиравшиеся уже со вторым трупом за сутки, знали всё. Будто в подробностях. Им даже не пришлось выслушивать оправдания Дрейвена и Сарета — хотя те пытались. Дрейвен, как только понял что про их преступление всë известно, сразу начал кричать:

— Я вообще никого не убивал! Это несчастный случай! Я пытался её спасти! Я не...

Циклоп ударил его по голове рукой, как кувалдой. Дрейвен пошатнулся и замолчал, в ушах зазвенело. За слишком громкую и дерзкую речь здесь били не раздумывая.

Сарет же не мог ничего придумать. Да и что говорить? Наставники знали всё в подробностях. Отмазываться было невозможно. Он стоял, опустив голову, и лишь повторял.

— Я сам не понял, как это произошло...

Но это никак не избавляло его. Не оправдывало. Слова падали в тишину, как камни в пустой колодец.

Как они узнали? Их сдала Ила? Или кто-то из других учеников видел, как они несли тело? А может, работники нашли труп в мусоре, и расследование вышло на них? Уже было не важно. Сейчас решался вопрос не о том, виноваты они или нет, а о том, какое наказание они понесут.

Гримм поднялся со своего места. Его седые волосы были зачёсаны назад, шрам через всё лицо казался глубже обычного. Он обвёл взглядом собравшихся — наставников, надзирателей, провинившихся учеников, — и заговорил.

— Итак. Что мы имеем.

Его голос был сух и спокоен — и от этого ещё страшнее.

— Два дебила, которые украли запрещёнку и распивали её. После чего совершили убийство ученика и пытались скрыть следы своего преступления.

Он покосился на другую группу, сидевшую в стороне.

— Пятеро же других устроили драку, в которой также погиб один ученик.

Дрейвен проследил за его взглядом. В углу зала, на каменной скамье, уже сидели Торн, Рейн и Каэль. Их руки были скованы цепями. Рядом с ними — двое старших учеников, с которыми они дрались. Все молчали. Все ждали.

Гримм продолжил, и в его голосе появилась мрачная усмешка.

— А один баран вообще умудрился поучаствовать сразу в двух преступлениях.

Он посмотрел на Рейна. Рейн, услышав это, слегка поклонился, словно принимая комплимент.

Гримм отвёл глаза.

— В Логове наказание за преступление неотвратимо. И должно быть показательным — чтобы отбить охоту у остальных совершать подобное.

Он развернулся к надзирателям.

— Вывести всех учеников в общий двор.

Провинившихся сковали цепями. Дрейвена и Сарета — за убийство и сокрытие. Каэля, Торна и Рейна — за драку со смертельным исходом. Двоих старших парней — за то же. Цепи были холодными, тяжёлыми, они впивались в запястья и лязгали при каждом шаге. Преступников повели через коридоры, через внутренние ворота, в общий двор Логова.

Там уже собирались остальные ученики. Их выстроили полукругом — маги и немаги, девочки и мальчики, младшие и старшие. Всех учеников Логова.

Виновных поставили в центре. Семь человек в цепях. Двое старших заметно нервничали — они уже видели, что бывает за нарушение правил Логова, и это зрелище им не нравилось. Их пальцы дрожали, один из них беззвучно шевелил губами — то ли молился, то ли проклинал всё на свете.

Каэль нервничал тоже. Но он очень хорошо скрывал это. Его лицо было спокойным, дыхание ровным, и только желваки на скулах едва заметно играли. Он смотрел прямо перед собой и ни о чём не спрашивал. Уже поздно.

Сарет стоял спокойно. На его тёмном лице не отражалось ни страха, ни раскаяния. Он ждал наказания, которого уже не мог избежать, но не сожалел о содеянном. Он сожалел лишь о том, что труп нашли. В следующий раз нужно действовать по-другому. Или — и эта мысль грела его сильнее всего — нужно быть настолько сильным, чтобы его вообще никто не смог судить.

Торн, напротив, сожалел о содеянном искренне. Он всегда старался соблюдать правила Логова. Он родился здесь. Он знал: порядок — это то, на чём держится Клан. И он же сам этот порядок нарушил. Пытался остановить тех, кто нарушал его. Ирония. Он стоял спокойно, с прямой спиной, и считал своё наказание абсолютно оправданным. Заслуженным. Он убил — он ответит.

Рейн же слегка пританцовывал на месте и насвистывал какую-то мелодию. Цепи позвякивали в такт его движениям. Он всю ночь просидел на допросах и разбирательствах, и ему было скучно. Он не до конца понимал, что происходит. Или понимал, но не воспринимал происходящее как что-то плохое. Невозможно было понять, о чём он думает. Возможно, он и сам не знал.

Дрейвен же пытался разорвать цепи, что сковывали его. Он рвался, дёргал руками, и металл впивался в запястья.

— Я никого не убивал, мужики! — кричал он, обращаясь то к надзирателям. — За что меня карают?! За сраную брагу?!

Боров шагнул к нему. Его лицо было мрачно.

— А ну заткнись!

Он поднял руку, и с его пальцев сорвался мощный разряд молний. Дрейвена пронзило током, он рухнул в грязь, дёргаясь в судорогах. Мышцы сводило, зубы выбивали дробь.

— Сука!!! — выдохнул он, когда разряд прекратился.

Боров добавил ещё. Без предупреждения. Новый разряд ударил в тело, и Дрейвен закричал.

— А-А-А-А!!!

Их наказание ещё не началось, но Дрейвену уже было несладко. Он лежал в грязи, тяжело дыша, и от его мокрой одежды поднимался пар. Цепи всё ещё звенели.

Гримм стоял на возвышении и смотрел. Он ждал, пока все соберутся. Пока каждый ученик Логова займёт своё место. Наказание должно быть показательным. И оно будет.

Ученики выстроились вокруг, осуждëнных.

Гримм стоял на возвышении. Его лицо, изрезанное шрамом, было суровым и неподвижным. Он поднял руку, призывая к тишине, хотя и так никто не смел издать ни звука.

— Эти ученики нарушили правила Логова! — его голос разнёсся над двором. — И сейчас они понесут своё заслуженное наказание!

Он опустил руку.

— Начинайте!

Ребята напряглись. Дрейвен сжал зубы, ожидая, что Циклоп или Боров сейчас шагнут вперёд и начнут избивать их.

Но надзиратели не двинулись с места. Циклоп скрестил руки на груди. Боров поигрывал молниями на пальцах, но не атаковал. Они ждали. Ждали чего-то или кого-то.

Кожа и мышцы детей, занимающихся магией тела, были порядком укреплены. Чтобы их наказать, пришлось бы прикладывать большие усилия — простое избиение они выдержали бы без особого труда. Но если перестараться, можно было искалечить их, сделав инвалидами. Этого не хотели. Дети и без того умирали и калечились в большом количестве, а людей Клану всегда не хватало. Поэтому в Логове использовались особые методы наказания.

Из помещения позади осуждённых вышла фигура.

Тёмное одеяние, как у всех Палачей, но исписанное странными символами — они вились по ткани. Фигура была худощавой — казалось, что это женщина или просто очень худой мужчина. Понять было невозможно: лицо скрывала ритуальная маска из настоящих костей. Пожелтевших, старых, с трещинами, заполненными чем-то тёмным.

На плече у человека сидела большая крыса. Она не пыталась сбежать. Она сидела спокойно, умывая мордочку лапками, словно доверяла человеку полностью. В руках он нёс что-то большое — деревянный ящик с металлическими уголками.

Человек в костяной маске прошёл в центр круга и поставил ящик на грубый деревянный стол, который вынесли специально для него. Затем он обернулся и коротко осмотрел осуждённых. Его взгляд скользнул по лицам — не оценивающе, а скорее равнодушно, как смотрят на инструменты перед работой.

От него веяло странным запахом — сухим, пряным, как старые травы и пыль. И его окружала странная аура, вызывающая дискомфорт и чувство опасности. Хотя внешне он не внушал угрозы — худой, невысокий, в мешковатом одеянии, — что-то внутри каждого из семерых сжалось при его приближении.

Человек открыл ящик и достал оттуда семь маленьких фигурок. Грубые куклы, сшитые из тёмной ткани, с непропорциональными конечностями и пустыми лицами без черт. Они были размером с ладонь, не больше. Он разложил их на столе в ряд, одну за другой.

Затем он подошёл к каждому из учеников по очереди. Его движения были медленными. Он останавливался перед каждым, заглядывал в глаза — и резким движением вырывал по волосу из головы. Один волос от каждого.

Каждый волос человек в маске поместил в отдельную куклу. Зашил внутрь, грубо, кривыми стежками. Затем отошёл обратно к столу и достал из ящика нож — с коротким, чёрным как смоль лезвием, которое не отражало света.

Он выставил руку вперёд. Крыса на его плече встрепенулась, пробежала по руке и уселась на ладонь — спокойно, словно дрессированная. Человек в костяной маске посмотрел на неё. Погладил. Крыса прильнула к его пальцам, закрыла глаза.

А затем он резко ударил её ножом.

Лезвие пронзило тушку насквозь, выйдя с другой стороны. Крыса пискнула — коротко, пронзительно, — и затихла. Тёмные потоки, едва видимые глазу, окутали руки человека. Они струились, как дым, как чернила в воде, обвивая пальцы, запястья, лезвие ножа. Кровь крысы потекла по рукоятке ножа и его рукам. Он окропил этой кровью все куклы, что лежали перед ним, — каждую, по очереди, методично. И начал что-то бормотать себе под нос. Непонятные слова на каком-то неизвестном языке. Гортанные, низкие, они звучали не как речь — как заклинание.

Ребята напряглись. Дрейвен сжал зубы. Каэль затаил дыхание. Сарет смотрел, не отрываясь, и в его глазах был не страх — интерес.

Но, на удивление, они ничего не чувствовали. Абсолютно ничего. Человек в маске закончил свой кровавый ритуал, и воздух вокруг него перестал дрожать. Ребята переглянулись. Может, что-то пошло не так? Может, они отделаются как обычно — тумаками от надзирателей?

Их сомнения были рассеяны в ту же секунду.

Человек в маске взял одну куклу в руку, достал из ящичка небольшой молоток и, положив куклу на стол, ударил по ней.

Старший ученик, что стоял с самого краю, рухнул на землю, пришибленный невидимой силой. Его ноги подкосились, тело с грохотом впечаталось в каменные плиты. Он закричал — громко, отчаянно, — хотя внешне никаких повреждений не получил. Ни синяка. Ни царапины. Ни капли крови. Только боль. Чистая, незамутнённая, невыносимая боль.

Ребята поняли: худшее только началось. Человек в костяной маске продолжал наносить удары по кукле. Молоток поднимался и опускался — раз, другой, третий. И каждый удар отдавался адской болью в том ученике, чей волос был в этой кукле. Магия связала их тела таким образом, что палач мог воздействовать на тело человека через куклу. Последствия были не критичными — кости не ломались, кожа не рассекалась. Но ощущения... ощущения были сильнее реальных.

Удар. Ещё удар. Парень кричал и вопил от боли, дёргаясь на земле. Его глаза были вытаращены, рот раззявлен в беззвучном крике, когда голос сорвался. Его тело, не выдержав такого, самопроизвольно опорожнилось. Запах ударил в ноздри.

Ученики, что стояли вокруг — те, кто видел смерть своими глазами, те, кто уже знал и умел сами причинять боль, — были в шоке от этого зрелища. Парень катался по земле в агонии. Он кричал, чтобы это прекратили, вопил, что больше он так не поступит, что он всё осознал, что он никогда больше не нарушит ни одного правила. Но удары продолжались. Методичные. Равнодушные. Один за другим.

Пока парень не потерял сознание от боли и не остался лежать в собственных испражнениях на земле. Его тело подёргивалось в последних судорогах, но он уже не кричал.

Гримм смотрел на это с холодным удовлетворением. Его лицо, изуродованное шрамом, не выражало ни радости, ни отвращения. Только деловую сосредоточенность.

— Следующий! — приказал он.

Человек в маске отложил молоток и взял другую куклу. Следующая пошла в оборот.

Он схватил её за шею двумя пальцами — и второй старший парень, стоявший в центре, внезапно перестал дышать. Его рот открылся, но воздух не шёл. Он схватился за горло, его глаза расширились от ужаса. Человек в маске, не отпуская куклу, взял свой чёрный ритуальный нож и вонзил его в куклу, разрезав ей живот.

Парень завопил.

Это был не человеческий крик. Так кричит раненое животное — пронзительно, дико, на одной ноте. Он сразу упал на землю и забился в судорогах, хватаясь за живот и одновременно пытаясь глотнуть хоть глоток воздуха, которого жутко не хватало.

Человек в маске отложил нож в сторону и просунул пальцы внутрь куклы — прямо в живот, где была вырезана рана. Парень не выдержал этого. Его вырвало прямо на землю. Рвота перемешалась с грязью, и он затих, лишь слабо подёргиваясь. Каратель провёл пальцами ещё раз внутри куклы, чтобы убедиться, что парень не симулирует. Но тот уже явно помутнел рассудком и слабо реагировал на боль, периодически то приходя в себя, то теряя сознание.

Человек в маске достал следующую куклу. Ту, в которой был волос Каэля.

Каэль смотрел, как бледные пальцы тянутся к его кукле. Его сердце колотилось где-то в горле. Но лицо оставалось спокойным. Он готовился к боли. Готовился не закричать. Готовился выдержать.

Человек в костяной маске отложил куклу второго старшего парня. Тот всё ещё лежал в собственной рвоте, подёргиваясь и не понимая, где находится. Каратель вытер пальцы о тряпку и достал из ящика длинную иглу.

Человек в маске поднял куклу Каэля, повертел её в пальцах и одним резким движением вонзил иглу прямо в грудь — туда, где у человека находится сердце.

Каэль почувствовал резкую, острую боль. Такую, словно огромное лезвие пробило грудную клетку насквозь, раздвинуло рёбра, пронзило лёгкое и вышло с другой стороны. Он попытался вдохнуть — и не смог. Воздух застрял где-то в горле. Ноги подкосились, и он рухнул на каменные плиты. Боль жгла грудь. Не тупая, не ноющая — острая, пронзительная, как раскалённый штырь, вбитый в тело. Его глаза были вытаращены в ужасе. Он видел, как человек в маске медленно вытаскивает иглу из куклы — и с каждым миллиметром ему казалось, что из его собственной груди вытягивают позвоночник.

Каратель вытащил иглу. Каэль успел сделать один судорожный вдох — а затем игла вошла в живот. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух. Ощущение было такое, будто его внутренности наматывают на раскалённый вертел. Потом — в руку. Боль прострелила от плеча до кончиков пальцев, мышцы свело судорогой, и рука безвольно повисла, хотя внешне с ней ничего не случилось. Потом — в ногу. Бедро пронзило до самой кости, и Каэль закричал.

Этот крик вырвался из него, как дикий зверь из клетки. Он больше не контролировал себя. Каждый прокол куклы отдавался невероятной, немыслимой болью, которая накатывала волнами и не утихала, когда игла выходила. Она оставалась. Копилась. Наслаивалась. Корчась на земле, впиваясь пальцами в землю, он мечтал только об одном — чтобы это закончилось. Неважно как. Пусть даже смертью. Только бы прекратилось. Только бы...

Человек в костяной маске вновь вытащил иглу. Каэль, хрипя, попытался подняться, но руки не слушались. И тогда каратель вонзил иглу в голову кукле — прямо в лоб.

Боль была такой, что перед глазами вспыхнул белый свет. Ослепительный. Всепоглощающий. Каэль не выдержал. Его тело выгнулось дугой, пальцы скребли камень, из горла вырвался последний, сдавленный хрип — и он потерял сознание. Голова безвольно упала на каменные плиты. Он лежал неподвижно, и только слабое подёргивание век говорило о том, что он ещё жив.