Палачи

Любой алкоголь, наркотик или вещь, которая не была выдана в Логове и которую не положено иметь ученикам, называлась на местном жаргоне "запрещенка". Почти все ученики хотели заполучить запрещенку. Это был как свежий глоток воздуха в душных, тёмных стенах Логова, где запрещено практически всё.

Ребята шли в укромное место — маленькую каморку, где хранился уборочный инвентарь и куда редко кто заглядывал, — чтобы втихоря на троих распить заполученную награду. Для них эта бутылка некачественного алкоголя была невероятно ценной вещью. Достать такую крайне тяжело в условиях Логова. А наказание за её распитие — суровое. Но тем слаще был запретный плод.

Но навстречу им попались девочки.

Мара и Ила вышли из бокового коридора. Мара — бойкая, острая на язык, с вечно прищуренными глазами. Ила — тихая, незаметная, её тень. Они сразу заметили, что парни какие-то слишком весёлые. Слишком довольные. И Дрейвен как-то странно держит руку за пазухой.

— Мальчики, — протянула Мара, растягивая слово, — а что вы такие весёлые?

Дрейвен мгновенно спрятал бутылку за спину. Движение вышло дёрганым, слишком быстрым.

— Да так, просто... — он запнулся. — Рейн смешной анекдот рассказал.

Он пихнул Рейна плечом.

— Расскажи, Рейн, свою шутку.

Рейн задумался. Что ещё за шутку он рассказывал? Он же вроде ничего не говорил. Он вообще последнее врнмя молчал, размышляя о природе запретов и о том, почему людям всегда хочется именно того, что нельзя. Но тут до него дошло: это просто предлог. Дрейвен хотел отмазаться от девчонок. Нужна была шутка. Срочно.

— Ах да, вспомнил, — произнёс Рейн, с самодельной маской скрывающей лицо. — К алхимику на работу выстроилась очередь из людей. Ведь пошла молва, что он берёт любого человека на работу. Заходит мужичок к нему в кабинет. Алхимик спрашивает: "Варить зелья умеешь?" Мужик отвечает: "Нет". "Разбираешься в травах, сможешь их отличить друг от друга?" Мужик: "Нет". Алхимик: "Читать-писать умеешь?" Мужик: "Нет". Алхимик: "Ну, может, ты хотя бы мести метлой умеешь?" Мужик: "Нет". Алхимик: "Ну ладно, тогда у меня осталась только одна должность. Вон, видишь флакончик?" Мужик: "Да, вижу". Алхимик: "Выпей". Мужик выпивает, хватается за горло и умирает. Алхимик записывает: "Яд номер тридцать один. Смерть наступает через пять секунд. Следующий".

Ила рассмеялась. Прикрыла рот ладошкой, но смех вырвался — тихий, звонкий. Ей понравилось.

Но Маре было не до глупых шуток. Она видела, как Дрейвен прячет что-то за спиной. Видела, как он пихнул Рейна. Видела, как напрягся Сарет. Она поняла: они что-то раздобыли. Что-то запрещённое.

— Дрейв, может, хватит уже? — произнесла она, и её голос стал жёстче. — Ты что-то прячешь. Я вижу.

Сарет влез в разговор. Его глаза потемнели — тот самый, опасный блеск, от которого другим детям становилось не по себе.

— Допустим, это и так. Тебе-то какая нахрен разница, что он прячет? Иди куда шла.

Он смотрел на Мару в упор, и в этом взгляде не было ни страха, ни дружелюбия. Только холод. Только предупреждение.

Маре и Иле стало не по себе. Ила невольно отступила на полшага. Но Мара была не из тех, кто сдаётся. Она знала, как добиться своего. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Дрейвена всегда портилось настроение.

— Ну ладно, — протянула она. — Пойдём, Ила. Нам здесь не рады. Может, сходим к надзирательской? Чтобы уточнить кое-что у Циклопа и Борова.

Она развернулась, взяла Илу за руку и сделала шаг.

Этот намëк Дрейвен понял сразу. Она может сдать их надзирателям. Просто так. Из вредности. Или ради выгоды — надзиратели поощряли стукачество. Надо было что-то делать.

— Ладно! — выпалил он. — Мы стащили бутылку браги у них. Хотели распить на троих.

Мара остановилась. Медленно повернулась. Её глаза загорелись — не злостью, не страхом. Азартом.

Ила тоже оживилась. Они переглянулись.

— О-о-о, — протянула Мара. — А можно с вами? Пожа-а-алуйста. Мы тоже хотим попробовать.

— Почему бы и нет, в принципе, — пожал плечами Рейн. — Чем больше, тем веселее.

Сарет подошёл к Дрейвену вплотную. Его голос был тихим и недовольным.

— Пусть катятся куда подальше. Мы рисковали, когда пытались её достать. А они хотят на всё готовое прийти. Охреневшие.

Дрейвен поморщился. Сарет был прав. Он сам это понимал. Они втроём провернули опасное дело — стащили бутылку прямо из-под носа у надзирателей. А теперь являются эти две и хотят просто так получить свою долю. Это было несправедливо.

Но выбора не было.

— Мне самому это не нравится, — тихо ответил он Сарету. — Но если не возьмём их, они сдадут нас Циклопу и Борову. И тогда нам хана. — Он положил руку Сарету на плечо и сжал. — Пусть лучше нам придётся разделить бутылку на пятерых, чем боль на троих.

Он похлопал Сарета по плечу — тяжело, но ободряюще. Сарет ничего не ответил, но его глаза продолжали сверлить спины девочек. Он запомнит это.

Дрейвен повернулся обратно к Маре и Иле. Нацепил на лицо ухмылку.

— Ладно, девчонки. Пойдёмте с нами. Только уговор: никому ни слова. Вообще никому. Поняли?

— Поняли! — хором ответили девочки, и их лица осветились радостью.

Девочки обрадовались. Ила захлопала в ладоши. Мара улыбнулась — на этот раз искренне, без подвоха. И они все вместе, ускоряя шаг, помчались по коридору — туда, где в маленькой каморке среди швабр и вёдер их ждала запретная, опасная, сладкая добыча.

В каморке было тесно и темно. Пахло старой пылью, плесенью и чем-то кислым — не то уксусом, не то гниющим деревом. Единственный источник света, который ребята принесли ссобой, бросал дрожащий свет на стены, заставленные вёдрами и швабрами. Пятеро сидели прямо на каменном полу, на куче старого тряпья, передавая бутылку по кругу.

Дрейвен отхлебнул первым — брага обожгла горло, но он не поморщился. Он вообще редко показывал слабость. Передал бутылку Маре.

— Я слышал, у девочек есть какие-то дополнительные занятия, — произнёс он, вытирая губы рукавом. — Чему вас там обучают?

Мара взяла бутылку, сделала глоток — и тут же сморщилась. Крепкое. Гадкое. Но она не показала, что ей плохо. Просто выдохнула и передала бутылку дальше, Иле.

— Они называются уроки выведывания и манипуляций, — ответила она. — Нам рассказывают про техники сбора информации и способы влияния на людей.

— О, прикольно, — оживился Дрейвен. — А почему у нас таких занятий нет?

Мара усмехнулась.

— Наш наставник говорит, что мы будем выступать больше в роли шпионов и скрытных убийц. Как она говорит, у девушек более невинный вид, и им проще влиять на мужчин. А вы — это просто грубая сила, у которой только одна задача: убить того, кого приказали, без всяких ухищрений. Вам ни к чему такие знания.

Дрейвен фыркнул. Его рыжие волосы, как всегда, торчали во все стороны.

— Ха! Да глупости всё это. Меня бы вы всё равно не раскололи, сколько бы ни старались.

Мара повернулась к нему. Её глаза прищурились.

— Это правда Дрейв. Ты очень умный. Это же ты придумал как достать эту запрещенку?

—Ха! Ясен хрен я. А ты думала кто? — Горделиво ответил Дрейвен.

— Слушай, Дрейв, — продолжила она задумчиво, — а как вы вообще эту бутылку достали? Это же коморка надзирателей. Туда даже старшие ученики боятся соваться.

Дрейвен усмехнулся. Его грудь едва заметно расширилась от гордости.

— Да там делов-то. Циклоп и Боров — они ж ленивые. Дверь запирают на простой засов, не на замок, когдаотходят не надолго.

— Подожди, — Мара нахмурилась. — Как это — на засов? Там же вроде замок висит.

— Висит. Но они его не запирают. Ленятся, поэтому просто набрасывают его сверху для вида. Думают что никто не полезет проверять. — Дрейвен хохотнул. — А я вот проверил.

Мара присвистнула.

— Ничего себе. А ты не боишься, что они узнают? Ну, пропажу заметят?

— Не заметят. У них там этих бутылок — целый ящик. Я взял из заднего ряда. Они туда вообще не заглядывают.

Мара покачала головой, изображая восхищение.

— Ты просто безумный. А если бы попался?

— Не попался бы. Я высчитал на сколько они отходят, плюс ребята стояли на шухере. Дело было плëвое.

Мара откинулась назад и медленно кивнула. Она ничего больше не спрашивала. Зачем? Она уже знала всё: что замок не запирается, что ребята воспользовались временным окном когда надзирателей не было в коморке. Этого хватит, чтобы в следующий раз пойти туда самой. Или послать кого-то. Или — если понадобится — сдать Дрейвена и остальных надзирателям, с подробностями, от которых те взбесятся.

Ила тем временем сидела рядом с Рейном. Она отхлебнула из бутылки — осторожно, маленькими глотками, — и передала её ему. Рейн взял бутылку, приподнял самодельную маску и тоже отхлебнул. Брага была отвратительной. Горькая, мутная, пахнущая дрожжами. Он так и не понял, в чём смысл пить эту странную невкусную жидкость. Но остальным, кажется, нравилось. Или они просто притворялись.

Ила сидела, обхватив колени руками. Она долго не решалась заговорить. Потом всё-таки набралась смелости.

— Рейн... — начала она тихо, почти шёпотом. — Прости за вопрос, но... что случилось с твоим лицом?

Она тут же смутилась. Её щёки покраснели.

— Если тебе неудобно, можешь не говорить, я пойму. Просто... мне интересно. Извини, это глупый вопрос...

Рейн усмехнулся. Его лицо — то, что от него осталось, — перетекло в новую форму. Он передал бутылку Сарету и откинулся на тряпки.

— Да могу рассказать, почему бы и нет.

Он задумался на мгновение, потирая подбородок, словно вспоминая что-то важное.

— Однажды ко мне ночью пришёл злой демон. У-у-у, — он потряс пальцами, изображая что-то ужасное.

Ила подалась вперёд. Её глаза расширились. Она слушала внимательно, затаив дыхание.

— Так вот, — продолжил Рейн, понизив голос до драматического шёпота, — этот демон достал свой острый, проклятый коготь, подошёл ко мне... — он сделал паузу, — и... ХЩЩЩ!!!

Он резко махнул пальцем перед своим лицом, изображая удар когтем. Ила вздрогнула.

— И срезал моё прекрасное лицо с моего черепа, — закончил Рейн с глубокой печалью в голосе. — Вот так, Ила. Поэтому я сделал себе эту маску. Теперь она моë новое лицо.

Ила смотрела на него в ужасе. Она верила. Она правда верила в этот бред, который Рейн нёс с невозмутимым лицом. Её глаза наполнились сочувствием и стыдом — ей казалось, что она заставила его рассказать о чём-то очень болезненном, о чём-то, о чём он не хотел говорить. А она своими глупыми вопросами вынудила его.

— Прости... — прошептала она. — Я не хотела...

Рейн пожал плечами. Ему было плевать. Он просто веселился, как обычно. Ила этого не понимала — и оттого чувствовала себя ещё хуже.

Сарет сидел чуть поодаль. Бутылка дошла до него. Он отхлебнул — жадно, много, — но даже не поморщился. Алкоголь не расслаблял его. Не веселил. Он просто заставлял кровь быстрее бежать по венам.

Он смотрел. То на Мару — на то, как она двигается, как говорит, как смотрит на Дрейвена. То на Илу — на её тонкую шею, на то, как пульсирует жилка, когда она смеётся или пугается. Его глаза блестели в полумраке — расширенные, почти чёрные.

Одна его рука была спрятана за спину. Он нервно дёргал ею, что-то нащупывая. Пальцы сжимались и разжимались.

Что-то внутри него не давало ему покоя. Может, вся эта ситуация — тесная каморка, смех, глупые разговоры ни о чём. Может, то, как Мара смотрела на Дрейвена, а Ила — на Рейна. Может, алкоголь, который не притуплял, а только обострял то, что он так долго пытался держать внутри. А может — что-то ещё. Что-то, чего он и сам не мог объяснить. Что-то, что требовало выхода.

Его пальцы сомкнулись на чём-то холодном. Он не вытащил это из-за спины. Пока нет.

Мара встала на ноги, покачнувшись — брага всё-таки дала о себе знать, — и отряхнула одежду.

— Оставьте мне пару глотков, сейчас вернусь, — бросила она через плечо и вышла из каморки.

И вышла из каморки, прикрыв за собой дверь. Сарет проводил её взглядом. Его пальцы, лежавшие на колене, дрогнули. Он выждал несколько секунд — ровно столько, чтобы её шаги стихли за поворотом, — и поднялся. Никто не обратил внимания. Сарет вышел в коридор бесшумно, как тень.

Мара шла впереди. Её силуэт покачивался в свете редких масляных ламп — она ступала не спеша, уверенная, что никто за ней не идёт. Сарет следовал в десяти шагах позади. Его глаза вцепились в её спину холодной, мёртвой хваткой.

Мир вокруг него растворялся. Не было стен. Не было каменного пола под ногами. Не было ламп. Только он и Мара, что шла впереди, — её затылок, её тёмные волосы, её плечи, что двигались в такт шагам. Что-то внутри него кипело, поднималось из самой глубины, не давало покоя. Он не мог это остановить. Он и не хотел.

Мара свернула в уборную — тесную каморку с дырой в полу. Сарет вошёл следом. Дверь за ним закрылась с тихим скрипом.

Мара услышала шаги. Обернулась. Она увидела Сарета. Он стоял в дверном проёме, загораживая выход. Одна рука была спрятана за спиной. Его глаза — расширенные, почти чёрные — смотрели на неё не мигая. Мара напряглась.

— Сарет? — её голос прозвучал ровно, но она инстинктивно попятилась. — Ты чего-то хотел?

Он не ответил. Просто смотрел.

Мара бросила быстрый взгляд на дверь за его спиной. Выход был рядом, но Сарет преграждал путь. Она понимала: нужно уйти отсюда. Срочно. В людное место. Обратно в коморку, к ребятам. Или хотя бы в коридор, где кто-нибудь может пройти.

— Я, кажется, забыла кое-что, — произнесла она, стараясь говорить спокойно. — Надо вернуться.

Она осторожно пошла к выходу, обходя Сарета по дуге. Он не двигался.

— Говоришь, что вас учат каким-то особенным техникам манипуляций? — произнёс он. Его голос был тихим, почти шёпотом. — Может, покажешь мне какую-нибудь?

Мара замедлила шаг. Выход был почти рядом. Ещё два шага. Она мило улыбнулась — та самая улыбка, которой она обезоруживала остальных.

— Да конечно. Пошли обратно к ребятам, и там я покажу техники всем. И не одну.

Она снова направилась к выходу и уже протянула руку к дверной ручке, как вдруг позади раздался голос Сарета — грубый, низкий, полный холодной ярости.

— Ну, раз не хочешь мне ничего показывать... давай я покажу тебе, чему учат нас.

Первый удар пришёлся в шею. Лезвие вошло глубоко, но неумело. Кровь хлынула толчками, заливая грудь Мары, её одежду, пол. Она захрипела, схватилась за горло, но крик всё же вырвался — пронзительный, отчаянный.

— А-А-А-А-А!!!

Второй удар — в грудь. Лезвие скрежетнуло по ребру, соскользнуло и вошло в мягкую плоть между костей. Мара закричала снова — теперь тише, сдавленно, булькающе. Кровь пошла горлом, залила подбородок, потекла по шее.

Сарет наносил удары. Раз за разом. Его рука двигалась сама — он не думал, не целился, просто бил. Плечо. Бок. Живот. Снова грудь. Нож входил и выходил с влажным, чавкающим звуком. Кровь была повсюду: на стенах, на полу, на его одежде, на его лице. Горячая. Липкая. Живая.

Мара уже не кричала. Она лежала на спине, раскинув руки, и её пальцы слабо подрагивали. Глаза были открыты — расширенные, остекленевшие, устремлённые в потолок. Из множества ран всё ещё текла кровь, собираясь в лужу под телом. Её коса пропиталась алым и прилипла к щеке. На губах пузырилась кровавая пена.

Сарет стоял над ней. Тяжело дышал. Его глаза были широко распахнуты, зрачки расширены до предела. Нож в руке дрожал. Он смотрел на дело своих рук, и на его лице не было ни ужаса, ни раскаяния. Только странное, почти благоговейное спокойствие.

Дверь распахнулась. В проёме стояли Дрейвен, Рейн и Ила, полупьяные, ещё не понимающие, что случилось. Они услышали крик и бежали на звук.

То, что они увидели, повергло в шок даже детей, уже видевших смерть других людей. Мара лежала на полу, распластанная, как сломанная кукла. Её лицо было залито кровью. Одежда превратилась в кровавое месиво. Вокруг неё растеклась тёмная лужа, в которой отражался дрожащий свет. И над всем этим возвышался Сарет — с ножом в руке, забрызганный кровью с головы до ног.

— Что ты, нахрен, сделал?! — выдохнул Дрейвен.

Сарет вздрогнул. Он очнулся, словно от глубокого сна. Только сейчас он заметил, что в дверях стоят люди. Его взгляд заметался по сторонам — он пытался придумать, что сказать в своё оправдание. Но слов не было.

Ила попятилась назад. Её спина упёрлась в холодную стену. По щекам потекли слёзы, и она зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Мара была её подругой. Единственной, кто с ней разговаривал, кто её защищал, кто был рядом. Теперь она лежала на полу — мёртвая, изрезанная, как тренировочный манекен.

Рейн стоял, прислонившись к дверному косяку. Его лицо под маской не выражало ни ужаса, ни гнева. Только оценивающий интерес.

— Ну вот, — произнёс он задумчиво, — вроде так хорошо сидели, и на тебе — жмур. Или ещё нет?

Дрейвен ринулся к телу Мары. Он упал на колени прямо в лужу крови, оторвал зубами лоскут от своей рубахи и попытался прижать его к шее — туда, где зияла самая глубокая рана. Но раны были повсюду. Кровь шла отовсюду — из горла, из груди, из живота. Его пальцы скользили, не могли зажать, не могли остановить. Он пытался вспомнить хоть что-то про первую помощь. Но он никогда не слушал, когда про это рассказывали. Зачем уметь оказывать первую помощь тому, кто должен убивать?

— Давай, давай... — бормотал он, прижимая тряпку. — Не умирай.

Но Мара уже не дышала. Её глаза смотрели в потолок, и в них не было ничего.

Рейн, единственный, кого не сильно впечатлило увиденное, перевёл взгляд на Сарета.

— Ну так что, Сарет? Мы дождёмся каких-то объяснений сегодня?

Сарет стоял, прижимая окровавленный нож к бедру. Его лицо дёрнулось. Он пытался собрать мысли в кучу, но они разбегались, как крысы.

— Да она меня сама спровоцировала, — выпалил он. — Своим высокомерием. Она ненавидела всех нас. Она бы сдала нас надзирателям, если бы я не остановил её.

Слова звучали жалко, даже для него самого. Сарет и сам не знал, как объяснить, что произошло. Он не планировал. Он просто почувствовал — и сделал. Но что-то сказать всё же нужно было.

Дрейвен поднял голову. Его руки, по локоть в крови, сжались в кулаки.

— Идиот! Сука! Что ты несёшь, грёбаный псих?! Блять!

Он снова склонился над Марой. Прижал вторую тряпку к ране на груди. Но кровь уже почти не текла. Нечему было течь. Всё вытекло.

Все старания Дрейвена не давали результата. Мара была мертва. Это стало очевидно всем.

Он поднялся. Медленно. Тяжело. Его руки — красные, липкие — дрожали. Он посмотрел на Сарета. В его глазах горела та самая ярость, что делала его страшнее любого. Ярость берсерка. Ярость зверя.

— Ты... — прохрипел он. — Ты убил её.

Дрейвен стоял над телом Мары. Кровь, ещё тёплая, пропитала его штаны на коленях. В ушах звенело. Перед глазами — её остекленевший взгляд. А напротив, у стены, тяжело дыша, стоял Сарет. Всё ещё сжимая нож. Всё ещё забрызганный её кровью.

И Дрейвен сорвался.

Он бросился на Сарета без предупреждения. Просто врезался всем телом, сбил с ног, и они покатились по полу, залитому кровью. Кулаки месили мокрый камень, скользили, промахивались. Дрейвен бил — раз, другой, третий, — целясь в лицо, в грудь, куда попало. Сарет рычал, вырывался и бил в ответ. Они катались по луже крови, смешивая её с пылью, и глухие удары отдавались от каменных стен.

Рейн стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел. Ила прижалась к стене, закрыв лицо руками. Рейн скрестил руки на груди и наблюдал, как двое его товарищей мутузят друг друга. Его лицо под маской выражало лёгкую скуку.

Прошло полминуты. Драка не прекращалась. Рейн вздохнул.

— Ладно, — произнёс он.

Он шагнул вперёд, схватил Дрейвена за шиворот и одним резким движением швырнул его в сторону. Дрейвен пролетел метра два и врезался спиной в стену. Сарет, воспользовавшись моментом, вскочил на ноги и бросился на Дрейвена — но тут же получил удар в грудь от Рейна. Рейн даже не замахивался, но Сарет отлетел в противоположную стену. Удар вышиб из него воздух, и он сполз на пол, хватая ртом воздух.

— Парни, — произнёс Рейн буднично, — ваша драка скучная, если честно. Давайте лучше думать над тем, что делать с трупом, а не пытаться создать ещё один.

Ила, воспользовавшись тем, что все отвлеклись, выскользнула из туалета. Никто не заметил, как она исчезла. Все смотрели на Рейна.

Дрейвен, тяжело дыша, поднялся на ноги. Его ярость постепенно угасала, уступая место разуму. Он огляделся.

— Где Ила?

Он обернулся. Её не было. Дрейвен выглянул в коридор и увидел удаляющуюся фигуру — она бежала прочь, в слезах, спотыкаясь.

Разум Дрейвена, ещё мгновение назад затуманенный яростью, стал стремительно проясняться. Ила бежит к надзирателям. Она расскажет всё. А за убийство в Логове будет жестокая кара. Причём накажут всех — не только Сарета. Всех, кто был там. Всех, кто пил запрещёнку. Всех, кто не остановил.

Нужно её остановить.

— Вы двое! — бросил он через плечо. — Заверните тело в тряпки. Я остановлю Илу.

И он выбежал. В крови, с безумными глазами, тяжело дыша. Он нёсся по коридору, и шаги гулко отдавались от каменных сводов.

— Ила! Стой!

Она была уже в конце коридора. Дрейвен догнал её, схватил за плечо. Ила вырвалась, отшатнулась.

— Не трогай меня!

— Да послушай ты, дура! — Дрейвен тяжело дышал. — Ты понимаешь, что если ты расскажешь надзирателям — накажут нас всех? Мы вместе украли запрещёнку. Мы её вместе распивали. Ты думаешь, они там будут разбираться, кто конкретно нанёс смертельные ранения? Да они нас всех расхреначат! За то, что нарушили порядок в Логове. За то, что не остановили Сарета.

Ила смотрела на него. Её глаза были красными от слёз. Она была растеряна, разбита, она не хотела никого слушать. Но Дрейвен понимал: накажут их или нет — зависит только от неё.

— Ила, — он понизил голос, — давай договоримся. Все последствия сделанные этим дебилом мы берём на себя. Мы сами всё решим. От тебя только требуется молчать. Не говорить никому о том, что произошло. Мне самому жаль Мару. Но её уже не вернуть. Это не изменить.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— А вот на то, отхреначат ли нас всех надзиратели или нет, — на это ещё можно повлиять. Пожалуйста. Просто не говори никому.

Ила вырвала свою руку. Ничего не сказала. Просто пошла прочь — в темноту коридора, опустив голову.

Дрейвен остался один. Он смотрел ей вслед и не понимал, смог ли он её убедить. Или сейчас, в эту самую минуту, она уже стучит в дверь надзирательской? Он не знал. И это незнание было хуже всего.

Нужно было возвращаться.

Он зашёл обратно в туалет. Тело Мары уже было завёрнуто в тряпки — старые, пыльные, которыми здесь вытирали пол. Сарет и Рейн стояли над ним.

Сарет поднял голову.

— Ну что? Ты убедил её не рассказывать?

Дрейвен злобно посмотрел на него. Взгляд был тяжёлым.

— Если бы ты, сука, не убил её, вообще бы не пришлось никого уговаривать.

Сарет отвёл глаза. Он всё ещё сжимал нож — отмытый, но всё ещё липкий.

— Я сам не понял, как это получилось, — пробормотал он. — Думаю, сейчас главное — избавиться от тела, пока нас не спалили.

Рейн переступил с ноги на ногу.

— И куда его денем?

Сарет задумался. Потом поднял глаза.

— Может, в телегу для мусора. Она отбудет из Логова утром. В мусоре всё равно никто копаться не будет. Его просто выгрузят вместе с телом за пределами замка.

Дрейвен задумался. Идея была отвратительной. Но другого варианта он всё равно не мог придумать. Спрятать тело в замке было нельзя — оно начнёт разлагаться и вонять. Единственный выход — вывезти его на каком-то транспорте за пределы замка и надеяться, что работники не заметят, что вместе с мусором выкинули и тело.

— Ладно, — выдохнул он. — Идите оба вперёд, смотрите обстановку и открывайте двери.

Он наклонился, подхватил тело — тяжёлое, обмякшее, всё ещё тёплое, — и взвалил на плечо. Тряпки, в которые они завернули Мару, уже пропитались кровью насквозь.

Все трое пошли прочь из казармы. Сарет двигался первым, выглядывая из-за углов. Рейн шёл сзади, прислушиваясь. Дрейвен тащил тело, стараясь не качаться. Коридоры были пусты. В разгрузочный день надзиратели не слишком усердствовали с обходами.

Они вышли на улицу. Ночь встретила их холодным ветром и запахом гари. Телега для мусора стояла у стены — старая, деревянная, доверху набитая отходами. Дрейвен быстро, насколько мог, запихнул тело поглубже, под кухонные очистки, обрывки тряпок, золу. Толкал, засовывал, стараясь, чтобы ни край одежды, ни рука, ни нога не высовывались наружу.

Когда всё было кончено, они стремительно вернулись в казарму — молча, стараясь не смотреть друг на друга. Вроде их не заметили.

Они стояли в тёмном углу коридора. Трое.

— Всё, — выдохнул Дрейвен. — Молчим. Ни слова никому вообще. Если спросят, куда она пропала, — не знаем. Мы весь вечер были втроём, занимались медитацией. Поняли?