Палачи

Данил Колок

Палачи

Палачи

Пролог.

Мир этот был проклят задолго до того, как первый человек произнёс первое слово.

Магия здесь — не дар. Не благословение. Не искра божественного пламени, что озаряет путь избранным. Она — бремя. Тяжёлое, как камень на шее утопленника. Она проникает в кости, меняет плоть и способна разрушать тела и умы.

Одни приходят в этот мир с искрой внутри — способной разжечь пожар, остановить сердце одним прикосновением, обратить кровь в лёд или камень в пыль. Другие живут и умирают, так и не почувствовав в себе ничего, кроме страха перед теми, у кого эта искра есть. И те, и другие всего лишь жертвы, ещë не осознавшие своего положения.

Справедливости здесь нет и никогда не было. Она не просто отсутствует — она немыслима. Сама идея равенства, милосердия или воздаяния кажется здесь чужеродной, как свет в глазах мертвеца. Сила решает всё. Кто сильнее — тот живёт. Кто слабее — становится пеплом, гниющим мясом, тенью под ногами. Их имена стираются, лица забываются, кости разлагаются в земле, и никто уже не вспомнит, кем они были.

Здесь не верят в спасение. Слово "надежда" звучит как жестокая шутка — или как приговор. Она не просто исчезла когда-то давно, сожжённая войнами, предательствами и кровью. Она здесь никогда и не появлялась. Её не было в колыбелях, куда матери клали младенцев, зная, что половина из них не доживёт до первого слова. Её не было в молитвах жрецов, что возносили хвалу Создателю, пока их паства гнила заживо от чумы. Её не было в глазах детей, что рождались в трущобах и умирали там же, даже не узнав, что где-то существует другая жизнь.

Здесь верят в холод стали. В силу воли, что позволяет подняться после удара. В магию, что дарует либо спасение, либо погибель — и никогда не угадаешь, что именно, пока не станет поздно. В то, что завтрашний день нужно вырвать зубами у сегодняшнего. В то, что пощада — это слабость, а слабость — это смерть.

Это мир где любовь — роскошь, которую не могут себе позволить даже короли. Где дружба — это просто отсрочка предательства. Где каждый восход солнца — не обещание нового дня, а лишь напоминание о том, что ты всё ещё жив, и значит, твои страдания ещё не кончены.

Здесь нет героев. Нет злодеев. Есть только выжившие и мёртвые. И граница между ними тоньше лезвия.

Тень среди деревьев.

Лес молчал. Он молчал так, будто сам боялся того, что видел. Ни птичьего крика, ни звериного шороха. Лишь запах — сладковатый, гнилостный, сочащийся из-под прелых листьев, — да ветер, что пробегал сквозь кроны, как чей-то торопливый, испуганный шёпот.

Мальчик сидел на корточках у поваленного ствола. Его пальцы, тонкие и уже огрубевшие, размеренно копались в сырой земле, выуживая спрятавшиеся орехи. Движения были точными, без суеты.

Позади него, прижавшись друг к другу под навесом из веток, сидели трое младших. Двое дрожали от холода — их губы посинели, а кожа покрылась мурашками. Третий тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в плечо соседа, и звук этот был почти не слышен — лишь судорожное, сдавленное дыхание. Мальчик не оборачивался. Он просто искал еду, ведь кто-то должен был это делать.

Ему было девять. Он знал это только потому, что мать когда-то отмечала зарубки на стене их дома — восемь чёрточек, девятая начата, но не закончена.

Мальчик был высок для своего возраста — долговязый, жилистый, с тёмными, спутанными волосами, падавшими на глаза. Его лицо рано утратило детскую округлость, заострилось, и в его чертах уже угадывалось что-то взрослое — не по годам суровое, замкнутое.

Их деревня была истреблена в ту ночь. И та ночь врезалась в память осколками. Они пришли без предупреждения. Просто вошли в деревню — и начали убивать. Никто не успел закричать. Никто не успел убежать. Они выглядели как люди, но людьми не были. Слишком быстрые. Слишком сильные. Хватали мужчин и женщин, рвали зубами глотки, отшвыривали тела в стороны, как сломанные куклы. Ни оружия. Ни угроз. Только молчаливая, звериная жестокость.

Мальчик тогда не закричал. Он видел, как упала мать. Видел, как соседа подняли в воздух одной рукой и швырнули в стену с такой силой, что доски разлетелись щепками. И молчал. А потом схватил троих младших — тех, кто оказался ближе, — и увёл в лес. С тех пор — только лес. Он прятал их, кормил, поил дождевой водой. Каждую ночь слушал. И не спал.

Сегодня он снова услышал. Шаги. Тихие, но уверенные. Не зверь. Люди. Трое. Может, больше. Мальчик замер. Сердце ударило в рёбра. Мысль вспыхнула мгновенно: "Они вернулись". Те, кто вырезал деревню, могли идти по следу. Могли найти их. Могли...

Он подал знак младшим — резкий, выверенный жест. Те исчезли в подлеске, бесшумно, как он их учил. Сам остался. Сжал заточенную ветку — жалкое оружие против тех, кто рвёт людей голыми руками. И замер, вглядываясь в темноту между стволов.

Из теней выступили фигуры. Трое. В чёрных одеждах. Один из них — старший, с узким лицом и холодными, внимательными глазами. Второй — высокий, молчаливый, с повязкой на лице и длинным мечом на боку. Третий — низкий, в капюшоне, с ножом в руках. Они двигались спокойно, но не так, как те, что напали на деревню. У разорителей, лица казались пустыми, кукольными. У этих же наоборот — живые, цепкие. Они не походили на убийц из его деревни. Но кто знает? Может, те просто притворялись.

Мальчик не вышел. Он ждал.

Старший остановился. Его взгляд скользнул по дереву, по следу на земле, по сломанной ветке. И остановился прямо на том месте, где в тени застыл мальчик. Он его заметил.

— Ты из сожжённой деревни? — спросил он.

Голос был ровный, без угрозы. Но и без тепла.

Мальчик помедлил. Затем вышел из тени сам. Встал перед тремя незнакомцами, сжимая свою ветку.

— Да, — ответил он.

Старший смотрел на него. Не свысока — прямо. Оценивающе.

— Ты один или есть ещё?

Мальчик колебался лишь мгновение. Если бы они хотели убить — уже убили бы.

Он кивнул.

Старший бросил короткий взгляд в сторону подлеска, где прятались младшие. Ничего не сказал. Затем снова посмотрел на мальчика.

— А из взрослых кто-нибудь выжил?

— Нет, — голос мальчика прозвучал тихо, но ровно. — Когда они напали, я с ещё несколькими ребятами убежал в лес. Больше никого.

Старший чуть прищурился.

— Ты сказал "они". Кто напал?

Мальчик сглотнул. Перед глазами на мгновение вспыхнула картина: соседка, которую он знал с рождения, лежит на земле с разорванным горлом. Кровь на траве. И те, кто это сделал, стоят над ней с пустыми лицами.

— Они выглядели как люди, — произнёс он. — Но не были ими. Очень сильные. Очень быстрые. Кусали и рвали людей. Голыми руками.

Старший переглянулся с молчаливым воином. Тот едва заметно кивнул.

— Вампиры, — тихо произнёс старший. Это был не вопрос. Констатация.

Он снова повернулся к мальчику.

— Как тебя зовут?

Мальчик открыл рот, чтобы ответить. Но старший вдруг поднял руку, останавливая его.

— Хотя неважно, — сказал он. — Туда, куда мы идём, тебе всё равно дадут новое имя.

Мальчик нахмурился. Новое имя? Куда они идут? И кто они вообще такие? Он смотрел на чужака и не понимал. Эти люди не были похожи на вампиров. Но они не были похожи и на обычных людей.

— Кто вы? — спросил он прямо.

Старший чуть склонил голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Мальчик не боялся задавать вопросы. Это было хорошо.

— Мы — люди, которые научат тебя сражаться с теми тварями, что напали на твою деревню, — ответил он. — И не только с ними.

Мальчик замолчал. Его взгляд скользнул по чёрным одеждам незнакомцев, по оружию, по их спокойным, уверенным лицам. Он подумал о младших. О том, что еды с каждым днём всё меньше. О том, что возвращаться некуда — деревни больше нет. О том, что сидеть в лесу и ждать непонятно чего больше нельзя. Рано или поздно зима. Рано или поздно голод, болезни, дикие звери.

Научиться сражаться было не самой худшей идеей. Хуже, чем сейчас, точно не будет.

Он принял решение.

— Я пойду, — сказал он.

Старший кивнул. Без улыбки. Без похвалы. Просто кивнул — как человек, который получил ожидаемый ответ. Затем повернулся к своим людям и отдал короткий приказ.

— Забираем всех.

Молчаливый воин шагнул вперёд. Человек в капюшоне убрал нож. Мальчик повернулся к подлеску и подал знак — уже не прятаться, а выходить. Из кустов, дрожа и озираясь, выбрались трое младших. Они жались к мальчику, смотрели на чужаков огромными испуганными глазами. Старший окинул их взглядом.

— Уходим, — бросил он.

Мальчик шагал в колонне, чувствуя, как младшие жмутся к нему с обеих сторон. Он не знал, куда их ведут. Не знал, что будет дальше. Но впервые за долгое время он не чувствовал себя загнанной дичью. Впервые рядом были те, кто не боялся. Кто знал, что делать.

Яростный зверь.

Дорога была грязной. Не от дождя — его не было уже несколько дней. Грязь была чёрной от золы, смешанной с кровью. Кровь ещё не высохла. Она поблёскивала в колеях, впитывалась в придорожную пыль, и запах стоял такой, что вороны не решались спускаться. Даже падальщики брезговали.

Мальчик с рыжими волосами шёл по этой дороге босиком. Он не чувствовал холода. Не чувствовал, как острые камни впиваются в ступни. Он волочил за собой топор. Тот был слишком большим — настоящий колун, которым отец расщеплял дубовые чурбаки. Лезвие царапало землю, подскакивало на ухабах, высекало искры. Рукоять, грубо отёсанная, вся в зазубринах, была перехвачена побелевшими пальцами. Мальчик не отпускал. Плечи дрожали от усталости. Лицо — вымазанное в пепле и чём-то чужом, чего он не хотел разглядывать, — оставалось каменным.

Ему было восемь. Или семь. Он не знал. Никто больше не скажет.

Дом сгорел на рассвете. Мать повалили у порога — он слышал, как она вскрикнула и замолчала. Отец выскочил во двор, и ему отрубили голову одним ударом. Мальчик видел это из дровника — сидел, обхватив колун обеими руками, и смотрел. Просто смотрел. А когда всё стихло, когда разбойники убрались прочь, хохоча и волоча награбленное, он вышел. Взял топор и пошёл.

Шёл несколько часов. Куда — не знал. Знал только — за ними. Он помнил их лица. Помнил гнилозубого, что смеялся громче всех. Помнил толстого. Помнил третьего, с серьгой в ухе. Он хотел, чтобы они кричали так же, как мать. Чтобы захлёбывались кровью. Чтобы...

Солнце клонилось к закату. Мальчик шатался, но не останавливался. Дорога ушла в овраг, и тут он услышал смех.

Замер. Сжал топор. Смех был мужской, низкий, но не тот. Не пьяный гогот разбойников. Этот был спокойнее. Так смеются не над умирающими — над удачной шуткой. Мальчик напрягся, но не спрятался. Он больше не прятался.

Из-за поворота, из тени деревьев, вышли трое.

Один — огромный. Настоящая гора мяса, с ручищами, что свисали почти до колен. Лицо широкое, с грубыми чертами, но не злое. Второй — в длинной чёрной одежде, капюшон надвинут глубоко, лица не видно. Третий — высокий, молчаливый, с повязкой на лице и длинным мечом на боку.

Огромный первым заметил мальчика. Остановился. Прищурился. И вдруг его лицо расплылось в широченной ухмылке.

— Ха! Зырьте! — он ткнул пальцем в сторону мальчика. — Эй, пацан, не великоват ли тебе этот топор? Не маши им слишком сильно, а то отрубишь себе чего лишнего! А-ха-ха-ха!

Двое других поддержали его смехом. Тот, что в капюшоне, хмыкнул. Молчаливый даже не улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

Огромный, всё ещё посмеиваясь, подошёл ближе. Мальчик не двинулся с места. Стоял как вкопанный, вцепившись в топор обеими руками. Взгляд исподлобья — злой, голодный, волчий.

Великан остановился в двух шагах. Окинул его взглядом — с головы до босых ног. Остановился на топоре.

— Топор-то отцовский, да? — спросил он уже тише, но с прежней усмешкой. — А где сам папка?

Мальчик вскинул голову. Его глаза сверкнули.

— Не твоё дело, толстяк.

Повисла пауза. Великан моргнул. А потом расхохотался — ещё громче прежнего, запрокинув голову.

— А характер у тебя есть! — пробасил он одобрительно. — Это хорошо. Характер — это половина дела.

Он вытер усмешку с лица, но в глазах остался блеск — теперь уже не насмешливый, а изучающий.

— Так куда ты идёшь, герой?

Мальчик помедлил.

— Ищу уродов, что убили моих родителей.

— А кто убил их?

— Разбойники.

Великан склонил голову набок. Его губы изогнулись в язвительной усмешке, но теперь в ней было что-то ещё — не издёвка, а проверка.

— А что ж ты их сразу не зарубил на месте?

Мальчик замер. Внутри что-то сжалось. Он открыл рот, но слова не шли. Что он мог сказать? Что сидел в дровнике и смотрел? Что пальцы онемели, а ноги приросли к земле? Что он просто струсил?

Он молчал. Желваки заходили на скулах. Топор дрогнул в руках.

Великан смотрел на него. И вдруг его усмешка стала мягче.

— А, струсил, да? — произнёс он без злобы. — Ха. Ну, не переживай. В этом нет ничего плохого.

Мальчик вскинул на него глаза. В них пылал гнев — дикий, беспомощный. Слова мужика были правдой. Самой поганой правдой, которую он не хотел признавать даже себе. Он струсил. И теперь родители мертвы.

Великан заметил этот гнев. И продолжил — спокойно, рассудительно, словно не замечая, как мальчишка сжимает топор.

— Значит, ты ищешь разбойников. А знаешь, сколько таких по округе бродит? Десятки. Может, сотни. Ты что, каждого встречного разбойника будешь рубить этим топором?

— Я узнаю их, когда увижу, — процедил мальчик.

— Возможно, — кивнул великан. — А когда встретишь — сможешь ли зарубить? Ты же не умеешь сражаться.

Мальчик замер. Снова правда. Откуда этот толстяк знает? Он смотрел в землю. Пальцы, сжимавшие топор, побелели ещё сильнее.

— Я справлюсь, — сказал он упрямо.

— Да ну? — великан хмыкнул. — Топор тяжелее тебя, бьёшь ты наверняка по ногам, потому что выше не дотянешься. Этого хватит в лучшем случае на одного. А с остальными что делать? А если они с мечами? Что тогда?

Мальчик молчал.

Великан сделал ещё полшага вперёд. Теперь он стоял совсем близко — огромный, как башня, заслоняющий небо. Но голос его звучал уже не насмешливо. Почти по-доброму.

— Ты можешь пойти с нами, — сказал он. — Мы научим тебя сражаться. Ты станешь сильным. Ты станешь смелым. Все разбойники в округе будут разбегаться при одном виде тебя. В страхе.

Слова ложились на душу, как масло на раскалённый металл. Стать сильным. Смелым. Таким, чтобы никто больше не посмел поднять руку.

Но мальчик колебался. Эти люди... кто они? Откуда взялись? Почему предлагают помощь просто так, на дороге? Взрослые не делают ничего просто так.

Он поднял глаза.

— А кто вы такие?

Великан усмехнулся. Переглянулся со своими. Сделал ещё один шаг — теперь он стоял почти вплотную. Наклонился ниже и заговорил тихо, почти шёпотом, так, чтобы слышал только мальчик.

— Не бойся. Мы не разбойники. Мы из одного тайного клана. Клана, в котором из таких салаг, вроде тебя, делают сильных воинов.

Тайный клан. Сильные воины. Мальчик переваривал эти слова. Где-то в груди, под слоем пепла и боли, шевельнулось что-то. Не надежда. Интерес. Перспектива стать тем, кто карает, а не тем, кого карают, была заманчива. Слишком заманчива, чтобы просто отмахнуться.

И ещё он понимал, что разбойников ему уже не догнать. Слишком много времени прошло. А если и догонит... что тогда? Великан прав. Он не умеет сражаться. Одна злоба ничего не изменит. Нужно научиться сражаться.

Великан выпрямился. Он видел, как в глазах мальчика что-то изменилось — решение созрело.

— Ну так что? — спросил он. — Ты с нами?..

Он задумался на мгновение, разглядывая мальчика. Рыжие патлы. Грязное лицо. Горящие, злые глаза. Слишком большие для такого мелкого пацана. И топор — такой же большой.

— Зверь, — произнёс он вдруг и хмыкнул. — Ха. Точно. Маленький, а злой как зверь.

Мальчик поднял голову. Зверь. Это звучало... правильно. Не как имя. Как прозвище. Как то, чем он хочет стать.

— Да, — сказал он. — Я с вами.

Великан кивнул. Без лишних слов. Без поздравлений. Просто развернулся к своим и махнул рукой.

— У нас пополнение парни.

Мальчик закинул топор на плечо и пошёл за ними. Топор всё ещё был слишком тяжёлым. Плечи всё ещё дрожали. Но теперь в груди горело что-то новое. Не пепел. Не боль. Огонь.

Они шли в закат. Трое мужчин в чёрном и один рыжий мальчишка с топором на плече.

Дорога, начавшаяся с кровавого пепла, уводила его туда, где из ярости куют сталь. Туда, где он больше никогда не будет сидеть в дровнике и смотреть. Туда, где он станет тем, воином без страха и сомнения. И горе тому, кто встанет у него на пути.

Потрошитель.

Город спал. Не в уютной дремоте, нет. Он дышал тухлым перегаром переулков, мёртвым запахом сточных канав, гнилым хлебом у лавок, где давно никто не торговал. Это был город нищих, забытых, списанных. Здесь уже не жили — здесь выживали. Пыль покрывала выбитые витрины, окна были заколочены досками, крыши зияли дырами. Никто не плакал. Даже умирающие молчали. Потому что страх тут стал тише, чем ветер.

В одном из переулков, где стена покрыта чёрной плесенью, а крысы дерутся за тухлую кожу, сидел мальчик. Тёмная кожа, босые ноги, грязная рубаха — таких, как он, в этом районе были десятки. Но этот отличался.

Он держал в руках ржавый нож. Перед ним на земле лежала крыса. Вернее, то, что от неё осталось. Внутренности — ещё парящие, влажные — были аккуратно разложены рядом: кишечник отдельно, печень отдельно, сердце — крошечное, тёмно-красное — он держал в пальцах и разглядывал, как драгоценность. Его движения были спокойными, точными. Никакой брезгливости. Никакой спешки. Только сосредоточенный, почти ласковый интерес.

— Смотри, как всё просто… — шептал он сам себе. — Если вскрыть правильно, всё открывается. Мягко.

Он провёл пальцем по лезвию. Не порезался. Уже научился.

В конце переулка послышались шаги. Быстрые. Тяжёлые. Двое. Мальчик услышал их, но не обернулся. Он продолжал работать — нож входил в остывающую плоть, отделяя мышцы от костей.

Две тёмные фигуры влетели в переулок. Чёрные одежды. Оружие на поясах. Лица скрыты — у одного маска, у второго капюшон. Они двигались быстро, как люди, привыкшие к погоням. Разведчики. Они искали беглого информатора, заплатившего слишком малую цену за слишком длинный язык. Тот, что в маске, сразу метнулся к дальней стене, проверяя закоулок. Пусто. Он выругался сквозь зубы.

— Ну что? — бросил он напарнику.

Второй, в капюшоне, осматривал противоположную сторону. Его взгляд скользнул по грудам мусора, по бочке с гнилой водой, по...

Он замер. В углу переулка сидел мальчик. Маленький, тёмнокожий, с ножом в руке. Перед ним на земле лежало что-то, чего разведчик сначала не разобрал. А когда разобрал — его брови поползли вверх. Крыса. Вернее, то, что мальчик с ней сделал. Внутренности были разложены с такой аккуратностью, с какой мясник разделывает тушу. И лицо мальчика… Он не боялся. Не прятался. Он смотрел на разведчика спокойно и даже с каким-то скучающим любопытством — словно ждал, когда ему дадут закончить работу.

— Чего ты встал? — бросил первый разведчик, не оборачиваясь. — Нам нужно прочесать ещё квартал.

Второй не отвечал. Он смотрел на мальчика. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс.

— Помнишь, что Совет Мастеров сказал? Брать всех детей без присмотра. Клану нужно пополнение.

Первый наконец обернулся. Проследил за взглядом напарника. Увидел мальчика. Увидел крысу. Хмыкнул.

— Ладно, — сказал он без особого интереса. — Сам с ним возись, а я пошёл допроверю оставшийся квартал.

Он развернулся и исчез в темноте так же быстро, как появился. Шаги стихли. В переулке остались двое — высокий человек в капюшоне и маленький мальчик с ржавым ножом.

Разведчик подошёл медленно. Не как к дикому зверю — скорее как к чему-то, что требует осторожного изучения. Мальчик наконец поднял голову. Его глаза — тёмные, почти чёрные — встретились с глазами незнакомца. Он не улыбнулся. Но и не испугался.

— Эй, — произнёс разведчик. Голос его был низким, но не грубым. — Ты что тут делаешь?

Мальчик моргнул.

— Играю.

— Играешь? — разведчик перевёл взгляд на растерзанную тушку. — И тебе нравятся такие игры?

Мальчик кивнул. Без колебаний. Без стеснения.

— Да. Это очень интересно. Особенно когда они ещё живы и дёргаются от боли.

Разведчик помолчал. Не отшатнулся. Не поморщился. Он видел много странных детей за свою службу. Но этот… этот говорил о боли с таким же спокойствием, с каким другие дети говорят о сладостях. Это было не наигранно. Это было естественно.

— Ты ешь их? — спросил он, кивая на крысу.

— Иногда, — ответил мальчик. — Но только после игры.

— А где твои родители?

Мальчик пожал плечами.

— Не знаю.

Разведчик присел на корточки, чтобы оказаться с мальчиком на одном уровне. Капюшон слегка сдвинулся, открывая нижнюю часть лица — шрам через подбородок, жёсткая линия рта. Мальчик смотрел на него с интересом.

— Слушай, — заговорил разведчик. — Если тебе нравится разделывать и потрошить тушки животных, может, ты хочешь научиться разделывать не только их? Но и, например… людей.

Мальчик замер. Людей. Он никогда не разделывал людей. Эта мысль раньше не приходила ему в голову — просто потому, что люди были большими, сильными, опасными. Но сейчас, когда этот незнакомец в капюшоне произнёс это слово, что-то внутри мальчика вспыхнуло. Не страх. Предвкушение. Любопытство, которое он испытывал к крысам и кошкам, только умноженное во сто крат. Что у человека внутри? Как он кричит? Как дёргается? Как долго может корчиться, прежде чем сломаться?

Он посмотрел на разведчика. На его тёмную одежду. На суровое, мрачное лицо со шрамом. На оружие на поясе. Этот человек выглядел так, словно знал ответы на все его вопросы. Это был не нищий. Не бродяга. Это был кто-то… необычный.

— И ты сможешь меня научить разделывать людей? — спросил мальчик, и его голос впервые за весь разговор дрогнул — не от страха, а от возбуждения.

Разведчик чуть усмехнулся. Усмешка была тонкой, едва заметной.

— В том месте, куда мы с тобой пойдём, тебя научат не только тому, что внутри человека. Но и тому, как его правильно и быстро убить.

Мальчик нахмурился.

— Я не хочу быстро, — сказал он. — Мне нравится наблюдать, как мои игрушки мучаются и извиваются перед тем, как сломаться.

Разведчик не удивился. Он просто кивнул — как кивают мастеру, который уточняет детали заказа.

— Не вопрос. У нас тебя научат также искусству пыток и технике быстрых допросов. Если ты знаешь, что это.

Мальчик не знал этих слов. "Искусство пыток". "Техника допросов". Они звучали чуждо, непонятно. Но сам тон, которым они были сказаны — спокойный, деловой, — завораживал. Этот человек говорил о боли так же, как сам мальчик думал о ней: не как о чём-то плохом, а как о чём-то, что можно изучать. Контролировать. Использовать.

Разведчик увидел, что мальчик колеблется. И добавил последний аргумент — простой, понятный, приземлённый.

— А ещё там тебя будут кормить нормальной едой. Это намного вкуснее, чем сырые кишки мёртвой крысы.

Мальчик опустил взгляд на свои руки. На ржавый нож. На останки крысы, разложенные перед ним. Он вдруг осознал, что голоден. Не тем голодом, который он испытывал к боли и внутренностям, а обычным, физическим. Он не помнил, когда ел в последний раз что-то горячее.

Этого аргумента хватило.

Он встал. Нож остался в его руке. Он подошёл к незнакомцу — маленький, босой, в грязной рубахе, но с прямой спиной и горящими глазами.

— Хочу научиться разделывать людей, — сказал он.

Помолчал. Посмотрел на свой ржавый нож — жалкое орудие, которое он подобрал на помойке. Сжал его крепче. И добавил.

— И ещё хочу стать сильнее.

Разведчик посмотрел на него сверху вниз. Затем медленно кивнул.

— Обязательно станешь.

Он протянул руку. Мальчик спрятал нож за пояс и вложил свою ладонь — перепачканную кровью, липкую — в его. Разведчик не поморщился.

— Пойдём со мной, юный потрошитель.

И они ушли. Вдвоём. В темноту.

В тот день пропажу этого паренька никто не заметил. Он растворился во тьме, будто никогда и не существовал. Лишь растерзанные тушки животных на земле давали понять: здесь кто-то был.

Безликий.

Империя, южная окраина. Здесь ветра были сухими, словно выдохи умирающего зверя, а пыль взлетала над тропами, не зная, куда ей лечь — к горам или обратно в землю. Солнце висело низко.

Пятеро шли цепью. Плащи скрывали лица, сапоги утопали в рыжей пыли. Один из них — слепой монах с тканью, плотно повязанной на глазах, — шёл первым. Он не спотыкался. Не замедлял шага. Его голова была слегка повёрнута в сторону, будто он слушал что-то, чего не слышали остальные. Поток энергии, еле уловимый для обычных глаз, дрожал в воздухе, как призрачный пар. Они ощущали его кожей: где-то рядом мир трещит, искажённая ткань реальности пытается затянуть что-то — или кого-то.