Сказание о Ямата Кагура

— А как же жалобы крестьян?

— Страх рождает чудовищ там, где их нет.

Воительница качает головой, вода стекает по ее сильным плечам, заставляя кожу блестеть, как жемчуг.

— Люди сами демоны. Они воруют, убивают, жгут деревни. Ты думаешь, что окружила себя хорошими людьми, но скажи, разве эти… твои генины…безгрешны?

— Джин и Рэн хорошие ребята. Они всегда меня защищают.

Невольно вспоминаю с каким остервенением Джин душил того мародера, посягнувшего на невинную жизнь крестьянина.

— Да, хорошие.

Скептические протягивает женщина.

— Кто ты? Я не видела тебя на заставе. Здесь ведь одни мужчины…Ты тоже дочь самурая?

Дочь самурая…

Усмехается воительница. В ее голосе слышится…горечь?

— Звание, которым так гордятся мужчины. Но на что они годятся без нас, женщин? Мы даруем им жизнь, рожаем, воспитываем, боготворим, преклоняемся перед ними, лижем им пятки, чтобы они хоть раз посмотрели на нас не как на вещь, собственность или слугу, а как на человека, живого, из плоти и крови, с прошлым, с историей.

Смотрю на женщину. Через пар воды. Ее кожа — карта сражений. Шрам на левом плече. Косой порез на шее, как от когтя хищного зверя. Битая губа.

Моя рассказчица резко оборачивается ко мне, смотрит прямо в глаза. Взгляд глубокий, читающий.

— Запомни, дитя. Любой из этих воинов вышел из женщины. И если мир держится на силе, то сама женщина — это бог, создающий эту силу.

Воительница встает из воды и уходит. А я остаюсь переваривать все сказанное. Опустошенная. Без сил. Кто она? Откуда знает моего отца? Что она пыталась мне сказать?

Возвращаюсь в казарму уже вечером. Ноги не держат. Метель заметает, словно я какой-нибудь листик, ничего не вешу. Старое заплатонное кимоно совсем не греет от холодного ветра.

Дыши. Застава уже близко. Из-за угла полуразрушенной казармы доносятся громкие пьяные голоса, смех и улюлюкание. Что там такое? Прячусь за колонной.

В свете тусклых бумажных фонарей трое самураев плотным кольцом окружили кого-то. Да от них разит сакэ за версту.

— Давай, девка, шевелись! Чего стоишь, как истукан? Отрабатывай свои монеты.

Всматриваюсь. В центре стоит маленькая девочка, раздетая до гола, трясётся от холода, испуганно прижимает к себе чашку риса. Малышка пытается отстраниться, но воины только крепче сжимают кольцо.

— Что вы делаете? Она же ребёнок!

Один из самураев поворачивает голову, его лицо озаряется ленивой глупой усмешкой.

— О, гляньте- ка, кто тут у нас. Наша благородная девица, дочка покойного генерала.

Самураи взрываются пьяным смехом. Один из них, тот самый старик, которого я видела утром, насмешливо тычет мне пальцем в лицо.

— Что, Хотару, шла мимо? Замерзла небось в баньке? Иди-ка сюда, погрей нас своим красивым личиком.

Сжимаю кулаки, тихая злоба смешанная с омерзенией мгновенно поражает меня, проходит буквально до костей.

Прохожу прямо в центр кольца, молча беру девочку за руку и хочу увести, но кольцо сжимается. Мы в ловушке.

— Ей не на что есть, ясно тебе, дура? Она продает свое тело, чтобы ее семья не сдохла с голоду. Как и все здесь.

Разворачиваюсь лицом к говорящему, подхожу так близко, что между нами дюйм, глядя в глаза, тихо сквозь зубы процеживаю:

— Ее бедность — твое бесчестие. Вы, самураи, живёте на рис, который эта девчонка сеяла и собирала. Она отдала последнее, чтобы накормить тебя, взрослого мужчину, а сама голодает.

Самурай хватает за шиворот испуганную девочку, демонстративно трясет ею передо мной.

— Да, действительно, от этой девки есть хоть какая-то польза! А от тебя? Отец твой сгинул, а мы должны теперь кормить тебя по гроб? Ты не лучше нас, Хотару, не хитри! Так что подсоби красивым личиком. Спой нам, станцуй. Отрабатывай свой рис!

Смотрю на тресущееся дитя в снегу и мое сердце разрывается. Она такая маленькая, и уже знает, сколько стоит человеческая жизнь.

— Дитя, сколько тебе нужно денег?

— Шестнадцать момме.

Не поднимая головы, выдавливает девочка.

— Вот.

Протягиваю свой кошелёк.

— Это все, что осталось. Возьми. Иди домой, к маме.

Мужчина хватает меня за грудки, поднимает с земли, будто я ничего не вешу.

— Думаешь, ты что-то решаешь здесь, если дочь самурая? Я потерял сыновей! Я потерял жену! Да что ты знаешь о тягостях военной жизни? Ты хоть знаешь, как мне больно?

Выхватываю свою катану, бью рукоятью по руке пьяного. Тот воет и отшатывается.

— Как ты смеешь указывать самураями? Ты кто такая?

— А ты кто такой? Пьянчушка, потерявший совесть в продажными женщинами. Где твоя воинская выдержка? Где аскеза? Где законы бусидо, о которых вы кричите на каждом шагу? И ты еще сегодня утром отчитывали моих гэнинов, что они наложат в штаны от первого рыка демона?

— Тварь!

Мужчина делает выпад, заносит свой мечь над моей головой. Готовлюсь принять свою смерть, но из темноты появляется Рэн. Клинннг! Лязг стали. Мечи перекрещиваются.

— Уйди с дороги, щенок, или я тебя здесь прикопаю!

Ну, все. Ситуация накаляется до предела. Все выхватывают свои мечи, направляют на Рэна.

Вдруг из тени казармы доносится спокойный размерянный хлопок в ладоши.

— Какое великолепное зрелище. Какая тактическая глубина. Четверо элитных защитников заставы, цвет воинства провинции, героически штурмуют…мокрую девчонку и одного сопливого юнца. Об этой битве опреденно сложат легенды.

Джин выходит на свет факелов. Самураи замирают, недовольно зыркая на юношу.

— Не лезь, мальчишка! Это сумасшедшая выросла и забыла свое место. Она угрожала нам оружием!

Джин подходит ближе, заглядывает в кувшины с саке на земле. Брезгливо морщится.

сли бы на ее месте был демон, твоя голова уже валялась бы в этой грязи.

Старик, что поднял на меня катану, бормочет, опуская взгляд.

— Мы просто отдыхали…

— Отдыхали? Вы нализались так, что от вашего перегара демоны на границе дохнут без боя. Если командир узнает, что вы пропили остатки дисциплины и устроили резню внутри казармы из-за крестьянской девки, вас не просто разжалуют. Вас отправят чистить нужники до конца ваших дней. В лучшем случае.

Эти слова мгновенно отрезвляют мужчин. Они расходятся по казармам.

Уже в казарме между мной и Джином происходит тяжелый разговор.

— Хотару, в который раз твоя благородная гордость едва не стоила нам жизни. Рэн подставился под удар, защищая тебя, потому что без оглядки лезет следом за твоей юбкой, как слепой щенок.

— Джин, неужели ты поддерживаешь самураев? Они ведь издевались над ребёнком!

— Хотару, не забывай, ты всего лишь избалованная девчонка из богатого дома, ты не можешь вершить суд. Ты ни воин, ни чья-то жена, ни мать. Ты обуза, из-за которой мы теряем людей. Если продолжишь в том же духе, от нас останутся одни воспоминания.

Смотрю в глаза Джина. Прямо, глубоко.

— Джин, ну, скажи, неужели тебе ни капли не было жаль ту бедную девочку?

Какое-то мы смотрим друг на друга вот так, глаза в глаза, как добрые старые друзья, которые знают друг друга до трещинок, до самых впадин морщин. А затем Джин отводит взгляд. Бегло. Со стыдом Он боится показать свою слабость?

— Думай о себе, Хотару. Ты себя-то не можешь спасти.

Рэн молча палирует меч, чернее тучи. Джин начинает считать деньги. Сажусь на циновку, обняв колени.

— Джин, я видела в бане женщину…воительницу. Ее тело было покрыто шрамами. Здесь на заставе есть такая?

Джин поднимает на меня тяжелый взгляд.

— Тебе бы сейчас не о сказках из женской бани думать. Возможно, через несколько часов мы столкнёмся с демоном. Так что спи, набирайся сил, пока это возможно.

Вздыхаю. Сворачиваюсь калачиком и закрываю глаза. Ото сна меня будят голоса. Что такое? Гэнины шепчутся между собой, боясь меня разбудить.

— Зачем ты выставил меня полный идиотом перед Хотару? Слепой щенок? Ты не имел право такое говорить!

— Я просто назвал вещи своими именами. Рэн, ты едва ни сдох. Из-за бабы. Напомни, в который раз ты бросаешься ее спасать?

— Я дал присягу!

— В присяге сказано о поцелуе? Какого хрена, Рэн? Опомнись. Только вчера

ты плакал, валялся у нее в ногах, умоляя о любви. И что она сделала? Отодвинулась. Она брезгует тобой. Мы, гэнины, она считает нас грязью под своими ногтями.

— Она не такая! Она… чистая!

— Я вытаскивал тебя из петли трижды. И сегодня спас твое глупое сердце, показав ей, какой ты жалкий. Но если завтра ты бросишься под нож ради ее улыбки — я не буду тебя спасать. Так что прикрой свой звериный голод кодексом чести, Рэн, или сдохни молча.

Ночные голоса замолкают. Сакура в поместье моего отца прелестна, ее цветы прельщают взоры самых изысканных умов, но никто не знает, что под землей, корни дерева давно сгнили, а самой Сакуре осталось не долго.

Странно, но уже с самого раннего утра, когда солнце еще не успело проснуться, вся застава уже заполнена ровными рядами самураев. Они замерли в широких стойках, готовые к любому приказу генерала. Будто и не было вчера никакой попойки.

Генерал — потом я узнала его имя, Такада — стоит на деревянном помосте, заложив руки за спину, и резко выкрикивает:

— Ити! (один)

— Киииия!

Тут же в ответ раздается хор воинов. Они с удивительной синхронностью, какая бывает разве что у стаи рыб, делают резкий выпад вперед, замахивая рубящий удар сверху вниз деревянными мечами. От силы их рук ветер вихрем поднимает снег с земли.

— Ни! (Два!)

Отряд мгновенно разворачивается на 180 градусов. Мужчины уходят в глубокий защитный блок, закрывая голову мечами. Только шелест одежды да выдох двадцати пар лёгких слышется на заставе. Смотрю на это зрелище. Как самураи могли так быстро преобразиться с недавней попойки? Или они действительно знают, что такое дисциплина?

Когда с командами покончено, возле макивар — толстых брёвен, намертво вкопанных в землю — поочерёдно выстраиваются по пять молодых самураев. Их кулаки уже сбиты в кровь. Все, как один, напряженно смотрят перед собой, вперед, будто не замечая расхаживающего рядом инструктора.

— Кулак самурая — это наконечник копья! Бейте так, будто пробиваете доспех!

— Хаааа!

Слышется яростный хор мужских голосов. Воины с размаху врезаются голыми кулаки в бревно. Тум! Тум! Тум! Стучат кости по дереву. Один из самураев, самый молодой, зажмуривается от боли, на соломе остаются мелкие капли крови.

Ближе к полудню во внутреннем саду, на деревянной веранде, в позе сейдза, отряд из двадцати воинов застывают, подобно каменным статуям. Глаза воинов полузакрыты. Мечи лежат рядом, в дюйме от правой руки. Стоит такая тишина, что слышно только журчание бамбукового фонтана сиси-одоси.

— Успокойте сердце. В бою нет места страху смерти или жажде славы. Оставьте только пустоту.

Тихо, но твердо произносит генерал Такада. Мужчина размеренно огибает каждого, заглядывая в глаза. Кто же даст слабину? Чей ум находится в смятении?

К вечеру зажигают факелы. Время для самой жёсткой части — свободные спарринги (дзекен), парные бои на катанах. Плац превращается в бурлящий котел из криков и звона металла.

Молодые используют боккены, опытные офицеры обнажают хабики — настоящие стальные катаны, с затупленными лезвиями для безопасности.

Я люблю наблюдать, как в темноте жидким металлом мерцают мечи опытных воинов. Клэн-н-нг! Скрежет стали звоном раздается по заставе. Двое мужчины скрестили мечи, никто не хочет уступать друг другу. Один из них, похитрее, уводит клинок противника в сторону и совершает молниеносный проход вбок, останавливая затупленное лезвие в сантиметре от горла товарища. Проигравший замирает, признавая поражение. Самураи низко кланяются друг другу.

Генерал Такада наблюдает это зрелища с помоста.

— Хорошо! Отряд, закончить бой! По местам!

Ночью, когда звезды, крупные, размером с куриное яйцо, ярко горят на бескрайнем небе, я думаю: «А, может та воительница права? Не вижу никаких демонов. Только разрушенные деревни и голодных крестьян».

Но однажды вечером, сразу после учебных боев, раздается пронзительный женский крик, эхом проносится по всей заставе. Кажется, голос мне знаком. Что происходит?

Гэнины, Рэн и Джин, тенью бегут за мной. Расталкиваю локтями самураев. На земле, в грязи, сидит оборванная исхудавшая крестьянка. Я ее знаю! Это та самая женщина, чьего мужа заживо забивали морадеры.

— Умоляю вас, господа самураи! Подайте риса! Вчера моя дочь принесла десять золотых! Она сказала, что эти деньги дали ей вы! За услуги.

Самураи неодобрительно косятся на меня, вспоминая мой подарок — кошелек — той несчастной девочке. «Вот что бывает, когда женщина вмешивается не в свое дело», — читается в глазах самураев, — «Пожалеть один раз, всего равно, что пригреть змею на шее. Мало нам здесь нахлебников?»

— Наш кормилец умер!

Настойчиво продолжает крестьянка.

— Его замучили до смерти морадеры. В деревне ни у кого нет денег! Дезертиры утащили даже налоговый рис старосты! Наши дети умирают с голоду! Пожалуйста, подайте рис! У вас ведь есть деньги! Я знаю!

— Лживая грязная баба. Ты обвиняешь моих воинов в дезертирстве?

Голос генерала как почещина, отрезвляет, обнажает жестокую правду — спасение дело рук самого утопающего. Такада навис над маленькой крестьянкой, заслоняя ей Солнце.

— Мы воины, живут по законам бусидо. Наша жизнь строгая аскеза и непоколебимая честь! Мы никогда не нарушали обет и не давали рис за грязные мерзости!

Несчастная бросается в ноги, хватает полы хакама Такады, кричит во все горло.

— Но рис был! Был! Моя дочь не врала!

Шарю у себя в карманах. Пусто. Я все отдала тогда, до копейки. Шепчу Рэну.

— Рэн, ты можешь помочь этой бедной женщине? Хоть десять медяков.

Рэн качает головой. В его позе читается …презрение?

Глава 18. Одержимая крестьянка

Госпожа, вы чисты и наивны, вы не понимаете. Есть вещи хуже голода — это потери чести. Эта женщина и ее ребенок погрязли в грехе. Они торгуют своим телом.

В ужасе отшатываюсь.

— Но ты же сам бросился ей на помощь? Помнишь? Тогда, у реки. Тебя даже серьёзно ранили.

— И я бы сделал это снова, защищая слабых от мечей разбойников.

Столбенею. Значит все это было просто красивой позой? Только и всего. Умоляюще смотрю на Джина. Тот бросает короткий взгляд, руки скептически скрещены на груди.

— Монеты в моем кошельке — защита вашей безопасности. Оставих их здесь, мы сами рискуем умереть в придорожной канаве.

— Убирайся, побирушка.

Выносит жестокий вердикт Такадо.

— Рис предназначен для воинов императора, а не для крыс, которые не могут прокормить свое потомство.

Какой-то молодой самурай насмешливо бросает гнутую медную монету в грязь, где сидит женщина.

— На, купи себе веревку. Твои дети — не наша забота. Проваливай, пока мы не пустили в ход плети!

— Честь? Достоинство?

Женщина содрогается в конвульсиях, кости ее трещат, мышцы ходят по рукам, взгляд темнеет. Неужели?

— Да вы просто смешны! Пока наши дети пухнут от голода и жрут сырую землю, деревни вымирают, а морадеры режут младенцев — вы…вы, великие воины охраняете свои пустые законы. Пьете саке из золотых чаш, спите с нашими детьми! Вся ваша честь стоит не дороже этого грязного риса!

— Как ты смеешь, женщина?

Но разъярённая уже не слушает. Она полностью поглощена яростью.

— Вместо того чтобы защищать нас…вы стали нашими палачами. Будьте вы…прокляты…

Спина женщины неестественно выгибается. Ткань кимоно рвется. Из ее боков с мерзким щелканьем вырастают гигантские членистоногие лапы.

— Что за чертовщина?

Пятиться побледневший мальчишка, тот самый, что насмешливо бросил крестьянке медяк.

Всего мгновение. И из слабой немощной крестьянки вырастает гигантская паучиха, горой застилающая собой Солнце. Она со свистом выбрасывает паутину — белые серебрянные нити, прочнее самой стали — мгновенно ловит четверых воинов и в воздухе ломает им позвонки. Те кричат, но их стоны сливаются с воплями общей паники на заставе. Окутанные коконом тела наконец замолкают. Головы с глухим стуком катятся по деревянному настилу. Глаза жертв широко раскрыты. Словно они наблюдают, как их товарищи предают их, трусливо бегут с поля боя.

— Держать строй!

Кричит Такада.

— Не поддаваться панике! Мужайтесь, воины! Не позорьте свои семьи!

Несколько трусов бросаются к воротам в надежде незаметно улизнуть. Но паучиха замечает. Она выстреливает паутиной, дергает их к себе и с хрустом раздавливает лапами. О, ужас! Один юноша еще живой. Он в ужасе протягивает ко мне руки, умоляя о помощи. Паучиха раздавливает его, как таракана.

— Ну ладно, тварь. Потанцуем.

Сплевывает кровь Джин, гэнин уже получил свою порцию ударов, но чудом отделался ушибами.

— Рэн, держись сзади. Ты еще бледный, как покойник, после ранения в плечо.

Рэн с фанатичным блеском в глазах сжимает катану.

— Я не трус, Джин. Мой долг защитить невинных и очистить эту землю от скверны!

— Вперед, Рэн!

Выкрикивает Такада.

— Покажи этой гадине, распори ей брюхо!

— Стой, Рэн!

Не успеваю договорить, как Рэн, словно одержимый, бросается в атаку на паучиху. Глаза его безумны, выкатились, как у теленка. Слюни пеной пошли изо рта. Катана с металлическим звоном ударяет по хитину паучихи, но…мечь просто разлетается на куски. В руках остается жалкий обрубок. Сам Рэн бессильно падает на колени.

— Ааааах! Плечо не слушается!

Выкрикивает юноша, схватившись за руку. Бедный Рэн! Конечно, удар с такой силой…его плечо просто не выдержало нагрузки. Наверняка, швы просто разошлись.

Паучиха заносит огромную лапу над Рэном. Она готова его раздавить!

— Черт, мальчишка! Куда ты лезешь?

Выпаливает Джин, прыгает вперед, закрывая собой раненого. Удар приходится по мечу, но с такой силой, что Джина просто волной отбрасывает в казарму. Он пробивает деревянную стену и исчезает под обломками.

Это конец. На залитом кровью дворе остались только я, немощный Рэн и паучиха. Чудище смотрит на свою жертву, готовясь ее прихлопнуть, как муху. Мне нечего не остаётся, как самой принять бой, закрыть Рэна своей спиной. Падаю на колени перед огромной мордой паука.

— О, великая мать, демон, что несет разрушения ради спасения своей дочери! Умоляю, смири свой гнев!

Из пасти чудовища вырывается оглушительный гневный рев. Зеленая слюна брызжет в мое лицо, вымазывая все тело. От мощного рева содрогается вся земля, деревья сносит ветер, как при урагане.

Дело плохо. Ее не успокоить. Развязываю пояс Оби. Остаюсь совершенно нагой.

— Смотри на меня, демон. Я тоже женщина. Такая же, как ты. И такая же, как твоя дочь, которая была вынуждена продавать свое тело этим скотам за горсть риса, чтобы вы выжили. Я знаю, что такое боль и лишения.

Паучиха замирает. Из ее груди раздается странный свистящий звук, похожий на человеческое всхлипывание.

— Я обещаю тебе перед богами этой проклятой земли, твоя больше дочь не будет голодать, пока я жива. Я встану за нее горой. Я сама возьму ее грех на себя. Я буду продавать свое тело за место нее.

— Что ты такое говоришь, Хотару?

Вскрикивает Рэн, пытаясь поднять обрубок меча больной рукой.

— Немедленно прекрати!

Но я не слушаю юношу. Между нами устанавливается связь. Немое понимание человеческой боли. В огромных черных глазах паучихи отражается мое обнажённое тело. Раненное. Избитое. Тренировками. Насилием. Паучиха издает свистящий всхлип, словно плачет. Она не такая плохая, как мне казалось.

Внезапно морда чудовища искажается в дикой гримасе боли. Паучиха издает предсмертный крик, ее голос двоится, превращаясь в грохочущий утробный рев. Бум! От падения ее тела ветер поднимает ураган и заносит деревья в сторону, будто это ничего не весящие былинки.

— Рэн, что ты наделал?

Падаю на колени к умирающей, заглядываю в ее гиганские черные глаза, такие же большие, как и ее сердце.

— Глупые…маленькие людишки. Вы будете страдать так же, как страдаю я.

Человеческим голосом произносит умирающая.

— Хотару, ты еще пожалеешь, что пригрела змею на своей груди. Помни мои слова.

Паучиха высыхает на моих глазах. Ее кости развеиваются пеплом. На земле остается черное пятно — единственный знак, подтверждающий, что когда-то на этой земле жила эта маленькая несчастная крестьянка, чья жизнь стоила меньше горсти этого проклятого риса.

— Я спас вас, госпожа! Демон больше никому не причинит зла. Вы целы!

Поднимаю глаза. Медленно. Рэн гордо выпрямил грудь, словно парус, надувшийся от попутного ветра. Ни тени боли. Ни тени сожаления. Да как он может?

Сжимаю кулаки. Слезы предательски выступают в моих глазах. Но это не слезы страха. Это слезы ярости. Слепой ярости. Стремительно подхожу к Рэну.

Хлоп! Голова юноши мгновенно отлетает в сторону. На щеке красуется след от моей пощёчины.

— Считаешь себя героем? Геройский поступок убить слабую женщину с ребёнком на руках?

На лице Рэна сначала читается недоумение, потом оно багровеет, как тогда, когда юноша бредил после фитильного ранения.

— Капризная. Избалованная.

Отчеканичает юноша, и на моей спине выступает холодный пот.

— Ты всегда жила в замке, не зная реалий! Пока мы проливаем кровь, ты играешь в спасительницу душ!

Рэн с силой хватает мою руку и тянет к себе. Что происходит? Разве это Рэн?

— Разве ты не должна ответить мне взаимностью?! Я каждый день рискую ради тебя своей шкурой! Терплю твое безразличие, вытаскиваю из лап смерти! А ты просто используешь меня!

В ужасе отшатываюсь, но Рэн дергает мою руку к себе. Я, как пружина с обратным ударом, падаю в его руки, как бы ни сопротивлялась.

— Рэн, мне это не нравится. По-моему тебя у жар! Да ты бредишь!

Рэн окидывает меня тяжёлым взглядом, полным злости и желания.

— Посмотри на себя. Как ты сейчас выглядишь? Ты забыла о чести своего рода?

Краснею. Вжимаю голову в плечи.

— Ты обещала этому «монстру» взять грех ее дочери на себя. Обещала торговать своим телом вместо нее, чтобы прокормить это дитя! Ты готова унижаться ради ее счастья. Готова отдаться кому угодно. Но когда дело доходит до того, кто любит тебя по-настоящему… ты называешь меня жестоким. Я для тебя — просто грязь под ногами, Хотару.

Он сжимает мою руку с такой силой, что боль заставляет задерживать дыхание. Терплю. Тихо. Не видно. Наконец Рэн говорит:

— Одевайтесь, госпожа. Скоро здесь будут другие солдаты заставы.

Эти слова сказаны с таким холодом и усталостью, что чувствую себя последней негодяйкой. Опустив голову, бегу одеваться.

В этот момент из под тяжёлой балки, проламывая доски, вылезает Джин. Он стряхивает пыль с плеча, с иронией произносит:

— Какая страсть. Дети, оставьте свои любовные разборки до лучших времён. Застава в руинах и нам нужно искать выживших.

Вздыхаю. Джин прав. Мы не подумали о тех, кого, возможно, задавило стенами казармы.

— Здесь!

Зовет Рэн. Бегу на голос. А там…Такада с раздавленной грудью. Изо рта идет кровь.

Застава…Защищайте! Ценой своей жизни. Это приказ!

Мужчина обмякает. Глаза открыты, смотрят в небо. Вот так и умер, даже в последние минуты своей жизни, думая о долге перед сёгуном. Ах вот значит, каково это быть самураем. Голос Рэна выводит меня из мыслей.

— Вы слышали? Это приказ генерала. Мы обязаны защищать заставу. Это долг самурая!

— Долг…

Тихо произношу я.

— А как же долг перед той женщиной? Крестьянкой, что умерла задорма?Или ее жизнь стоит меньше, чем жизнь сегуна?

Рэн смотрит на меня глазами, полными не то безумия, не то ненависти.

— Хотару, ты, дочь великого самурая. Опомнись. Вспомни, зачем ты пошла на все это. Чтобы очистить имя своего отца, быть достойной дочерью великого человека. Так что ты делаешь?

— Генерал мертв.

Жестко перебиваю юношу.

— И защищать больше нечего — застава разрушена. Толпы голодных крестьян и демонов вот-вот прорвутся через этот проход и пойдут на Осаку, грабя и убивая.

— Впервые она права.

Усмехается Джин, скрестив руки на груди.

— Сражаться здесь — верная смерть.

Перебиваю.

— Мы должны найти дочь крестьянки! Я обещала умирающей матери, что спасу ее от голодной смерти. А затем мы отправимся к моему брату — дайме. Он даст сироте приют и будущее.

Рэн, окончательно убитый моим решением, вскрикивает:

— Мы не можем бросить пост ради одного ребёнка! Как же доблесть, честь, отвага?

— Отвага хорошо смотрится на могиле, парень.

Вздыхает Джин.

— Я поддерживаю госпожу. Единственное разумное место, куда стоит идти — это поместье дайме.

В это время вторым планом голове у юноши проноситься: «Идеальный план. Довести сестру дайме в целости и сохранности до самого порога. Он щедро заплатит за спасение и мое молчание о том, как мы бросили заставу. Отличная сделка».