Сказание о Ямата Кагура

Наша усадьба гордо стоит на своем прежнем месте. Крепость затмевает собой солнце, словно высокая гора. Сакура виднеется за тяжелыми деревянными воротами с гербом нашего клана. Рядом с Сакурой, там, за воротами, мой любый пруд с карпами. Он, наверняка, сейчас замёрз.

Надо же. Ничего не изменилось. Это привычный мир. Мир моего детства. Еще нетронутый ужасами войны. Но…внутри меня изменилось все. Безвозвратно. После смерти Иссая меня ничего не греет. Задумываюсь. А были ли вообще какие-то хорошие воспоминания до Иссая? Помню только как скрывала свое имя, боясь опозорить семью, держала лицо перед генинами, чтобы они меня уважали, убивала… Прежние папины друзья — Тэнгоку и Юкимуро — теперь не кажутся мне такими хорошими. Только сейчас понимаю, что они вели себя холодно и несправедливо по отношению ко мне. Я дочь великого Кадзема. Они должны были служить мне. Отчего же в детстве все казалось иначе?

Открывает ворота Тэнгоку. Свежая кожа, черные тонкие локоны. Красота, не омраченная тяжелым походом. Женщина облокотилась на ножны и тяжелым взглядом проходится по нашему отряду.

— Поместье — не приют для бродяг, Хотару. Наш лорд Сенсуке не заказывал крестьянских сирот. Ты вернулась, опозорив имя семьи. Снова.

На шум выходит Юкимуро. Суровый старик поглаживает рукоять меча.

— Мы видели стяги твоего брата, девочка. Наслышаны о той заставе, что ты бросила. Крестьяне-мятежники прорвались прямо к Осаке.

Краем глаза замечаю, что Рэн хмурится, рука гэнина инстинктивно ложится на кунай. Легким движением останавливаю порыв юноши. Но…не успеваю за Джином. Тот уже произносит слова, с привычном сарказмом:

— Старик, война идет по всей стране. Сейчас границы стираются кровью, а вы судите человека по старым сплетням.

У Юкимуро вытягивает лицо. Тэнгоку переводит ледяной взгляд на Джина.

— Твоему отродью тут не место. Другие дайме смеются над нашим кланом в сегунате! Вскрылась правда: сестра дайме путается с грязными крестьянами и шиноби. Если сегунат узнает о твоем походе, Сенсуке лишится чина.

Спокойно, холодным тоном отчеканиваю:

— Но брат сам прислал мне этих гэнинов. Я просила о самураях.

Юкимуро недовольно скрещивает руки на груди, его лоб бороздит морщинами от капризной нетерпимости к выходкам юной госпожи.

— В сегунате сейчас собирают совет, что делать с бунтами. Но хуже другое. Дайме соседних земель, обезумев оттого, что мятежники захватили его провинцию, стал одержим демоном Ямата Кагура. Понятно тебе, Хотару? Твои действия запустили целую цепочку событий.

Тэнгоку продлевает масло в огонь:

— Он вырезал всех до единого: и крестьян, и собственных самураев. Никто не знает, как его остановить. Лорда Сенсуке сейчас нет в поместье — он на военном совете. И прямо сейчас сегунат решает, кого отправить на эту самоубийственную миссию.

Причем здесь все это? Они собераются запускать нас или нет? Мое терпение на исходе.

— Ты должна бежать, Хотару. Пока Сенсуке не вернулся. Для него ты — политическая угроза и пятно на чести.

Выдает мне Тэнгоку. С этим лицом…красивым, юным, не знавшим боли. Сжимаю кулаки до треска костяшек.

— Как ты смеешь говорить о чести клана, если сама готова бросить сестру своего господина на растерзание? Я больше не та забитая, испуганная девочка, которую ты помнишь.

Тэнгоку с удивлением поднимает правую бровь. Юкимуро кашляет, закрывая рукавом рот. Глядя им в глаза, тихо, со злостью, выдавливаю:

— Я прошла войну. Сражалась бок о бок с этими гэнинами в настоящих битвах и смотрела в глаза смерти. А вы говорите, сжаться от страха и бежать куда глаза глядят? Наш род не падет из-за слухов. И Юки останется здесь. Она обретет будущее, как часть моего дома. Открывайте чертова ворота! Вы воины моего дома и должны служить, а не перечить своей госпоже.

Тэнгоку хмурится, пытаясь возразить, но тяжелый, я обрываю ее.

— Это не просьба. Это мой приказ вам обоим. А теперь, ступайте и прикажите слугам приготовить горячую ванну. Этим уставшим людям и этой сиротке нужна еда и отдых. Мы здесь, чтобы дождаться моего брата.

Тэнгоку и Юкимуро переглядываются. В их глазах сквозит неприязнь, но впервые — проблеск шокированного уважения. Они склоняют головы в знак подчинения.

И пока самураи уходят исполнять мой приказ, проходим в поместье. Вхожу в комнату брата. В эту комнату прежде ни разу не входила. Мне было слишком боязно выдать свою самурайскую кровь слугам или крестьянам усадьбы. Сажусь в позе седзи. Пол приятно скрипит. Провожу пальцами по темному дереву. Гладко. Пахнет лесом… Ах, вот что значит быть дайме. Пить сакэ, сидеть в позе сэдзи и читать трактаты.

Звенящую тишину нарушает Джин. Жалюзи открывываются. На мгновение вижу, как сквозь тонкую бумажную дверь — соседнюю, просвечивают тени уставших путников. Рэн так и уснул с мечом на перевес. Юки свернулась калачиком, как кошечка. Какая же она всё-таки милая, когда спит. Миг. И жалюзи снова схлапываются.

В руках Джина кувшин и два стакана сакэ. Он протягивает мне один, говорит.

— Твоя тирада была эффектной. Приказывать лучшим воинам клана — весьма дерзко для той, кто еще вчера прятался в обозе.

— Я устала прятаться, Джин. И я не позволю Тэнгоку или кому-то еще указывать мне, как жить.

Джин садится на циновку, ставит сакэ на пол, наливает в чарку.

— Ты изменилась. И меня это пугает сильнее, чем демоны, о которых мы сегодня болтали.

— Почему?

— Теперь ты слишком далеко для таких как я, Хотару.

Выпиваю залпом, закинув голову назад. Жмурюсь от горечи. Наливаю еще. С чувством. Будто я профессиональная пьяница.

— Джин, мне тоже страшно.

Гэнин становится непривычно серьёзным. Влажные глаза отливают блеском в темноте команы, истощают тьму, мягкую, глубокую, как два черных колодца.

— Чего ты боишься, Хотару? Скажи мне.

— Себя.

Какое-то время стоит тишина. Джин удивлённо поднимает правую бровь. Стараюсь объяснить.

— Понимаешь? Я…я творила такие вещи…Из-за меня умер Иссай.

Джин хочет возразить, но я отрезаю жестом.

— Нет, Джин. Именно из-за меня. Если бы ни связь с женщиной…Я ведь могла не ходить с ним…Я ведь…

Голос дрожит. Все. Закрываю глаза и рот ладонью, словно глухонемая, пытаюсь заткнуть собственную никчёмную боль. Но лицо уже ползет гармошкой, миллионы нечеловеческих морщин, словно актурианские впадины между вековыми холмами, уродуют меня в нечеловеческой боли…Хотару…Какая же ты глупая… Жалкая…Тупица…

Джин участливо касается моего свободного запястья. Произносит:

— Хотару, ты не виновата в смерти Иссая.

— Виновата. Я…тогда…

Голос не слушается. Слюна пузырями катиться по сморщенному подбородку.

— Ты не обязана говорить, если не можешь.

— Я хотела этого…Провести ночь в горах…С ним…Я хотела этого, Джин.

Джин прячет меня в свои объятья. Упираюсь лицом ему в грудь. Оставлю мокрое пятно. Но тот не обращает на это внимания. Юноша бережно укачивает, как маленького ребенка, будто готовя ко сну.

— Ты не виновата, Хотару. Ты ни в чем виновата.

Улыбаюсь. Через боль. Уродливо. Соленые слезы попадают мне в рот.

— Я и Кендзи убила. И мать Юки. Если бы паучиха не расчувствовалась моими разговорами, Рэн бы не нанес тот роковой удар…

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш. Не говори так.

— Крестьянин-мятежник, тот, что встретился нам по пути в деревню, был прав, когда называл меня обыкновенной убийцей. То, что я сделала с монахами, там, в храме…

Отрываюсь от груди. Моляще заглядываю в глаза, будто пытаясь спрятаться от всего мира. Убежать.

— Джин, я…У меня такое чувство, будто что-то во мне умирает. Что-то очень важное…Но…но я не могу объяснить что…И мне страшно. Мне очень страшно.

Джин берет меня за плечи, так же заглядывает в глаза. Но его взгляд трезвый, взрослый, контролирующий…

— Хотару, ты не в чем не виновата. Слышишь? Прекрати винить себя во всех смертных грехах! Знаешь, что? Зря я тебе налил. Завтра кому-то будет очень стыдно.

Опускаю глаза. Виновато. Словно я ребёнок. Он прав. Во всем. Еще не остывшие слезы катятся по моим щекам, но теперь мое лицо скала…Непроницаемое до чужых допросов.

— Джин, иди спать. Я тоже лягу. Завтра разговор с братом. Мы должны быть во всеоружии.

Гэнин выходит, оставляя меня одну. С другой стороны двери слышится тихое сопение Рэна и Юки. Славу Богу, что они не слышали моего позора.

Так и ночуем. Я в комнате брата, отряд в просторной, полутемной гостиной сёдзи. Никогда я не спала так крепко, как сегодня. Мысли о предстоящем разговоре с Сенсуке, семейном позоре и судьбе отряда совершенно выбивают меня из сил.

Просыпаюсь поздно. Юки уже на ногах. Гэнины тоже. Почему дайме все еще его нет? Мысли о неминуемой гибели крутятся в моей голове, рисуя самые страшные картины.

Рэн и Джин начищают оружие. Юки испуганно жмется ко мне. Малышка не может перестать теребить подол кимоно, который я одолжила ей из своих старых вещей.

— Госпожа Хотару… а господин Сенсуке точно будет добр ко мне?

Вздрагиваю. Почему малышка сейчас думает об этом? Она не верит, что сейчас в безопасности?

— Если что, я умею готовить и шить, я точно буду полезной в доме.

…Рэн отрывается взгляд от клинка. Голос сквозит усталостью и раздражением:

— Меньше вопросов, девчонка. Хотару вытащила тебя из грязи. Нам сейчас только и забот, что нянчить сирот, когда страна идет ко дну.

Да как он смеет ей такое говорить? Полулежащий Джин насмешливо щурится на Рэна, дает изящный отпор:

— Не будь таким ворчливым, Рэн. Сердце разрывается от безответной любви? Понимаю. Но выплескивать злость на крестьянской сироте — это ли не признак слабости уставшего солдата?

Рэн резко оборачивается, рука сжимает рукоять.

— Заткнись, Джин. Ты же у нас сама холодность и разум. Скажи мне, что хорошего в этой войне? Зачем мы воюем за господ, которым плевать на таких, как мы?

Джин лишь холодно пожимает плечами, поправляя свой веер.

— Война — это просто партия в го. Фигуры падают, пешки умирают, а дайме переставляют камни. Если ты не понял этого до сих пор, то ты не самурай, а просто крестьянин с мечом. Хотару хотя бы знает, за что она держит катану.

— Довольно.

Властно обрубаю перепалку.

— Рэн, опусти меч. Джин, перестань язвить, это сейчас неуместно. Мы здесь не для того, чтобы ругаться между собой.

И тут…в раздвижные двери резко врывается..Сенсуке. Он в гневе. Полы богатой одежды в дорожной пыли. За ним семенят слуги, не смея оторвать глаз от пола. Брат грубо указывает пальцем на меня.

— Хотару! Ты опозорила наш клан! Ты бросила заставу. Ты ведешь себя как безумный ронин, а не как благородная дева! Из-за твоей выходки крестьяне-мятежники прорвались к Осаке! Еще немного, и гражданская война сотрет наш прежний мир до основания. И виной тому твои глупые походы!

Собираюсь с духом. Спокойно, но твердо отвечаю:

— Я действовала по обстоятельствам, брат. Застава не имела стратегического значения, а народ там голодал. Мой долг — защищать людей, а не упиваться властью в пустом поместье.

Сенсуке повышает голос, хватаясь за веер:

— Людей?! Я только что с совещания сегуната! Там только и разговоров было, что о твоем своеволии. А завтра… завтра сегун будет решать, что делать с соседним дайме, который стал одержим демоном Ямата Кагура! Он обезумел от постоянных мятежей, вырезал целые деревни, убил и крестьян, и собственных самураев! Ты понимаешь, во что превращается страна?!

Делаю шаг вперед, к брату. Может, в нем осталось хоть какая-то капля благоразумия.

— Именно поэтому нам нужно сплотиться. Наш долг…

Но Сенсуке просто перебивает меня, переходя на крик:

—