Сказание о Ямата Кагура

Мне все равно, какая там выгода у Джина. Главное, он поддерживает мое решение и доведет до родного поместья. С Рэном или без.

Гордо разворачиваюсь в сторону деревни. Шаг вперёд. Спасение того ребёнка — единственное, что я могу сделать для этого проклятого прогнившего мира. Гэнины, словно тени следуют, молча, покорно. Но я знаю, у каждого из них своя выгода.

Первый день дороги напоминает жуткую постапокалиптическую картину. Все стало еще хуже, чем раньше. Разрушенные деревни брошены. Весть о падении заставы разлетелась по всей округе. Крестьяне взяли в руки серпы, заострили бабмуковые копья, сняли тяжелые цепы для молотьбы. Навстречу движется бесконечный поток беженцев, одетых в грязные лохмотья.

— Посмотрите на них.

Указывает Рэн, скалясь на путников.

— Это уже не люди. Саранча. Если они узнают, что у нас есть сушеное мясо, они разорвут нас голыми зубами.

Джин щурится, глядя на толпу морадеров.

— Не преувеличивай, Рэн.Чтобы разорвать тебя, им понадобятся зубы покрепче. Хотя, признаю, Осака сейчас напоминает перезрелый плод, на которой слетаются все мухи империи.

Из толпы отделяется группа из семи человек. Во главе рослый крестьянин с бузумным взглядом. Вглядываюсь. В сердце несчастного тоже свечение, что и у убитой паучихи. Грязно бурый цвет с оттенком металла.

— Отдайте мешки! Нам нужен провиант!

Кричит обезумевший. Рэн с таким же хищным, безумным оскалом выхватывает меч, и сталь со свистом рассекает воздух.

— Ну, давай, подойди ближе грязь! Я давно хотел смыть твою вонь с этой дороги!

Что он делает? Только распаляет будущую резню! Жестом останавливаю юношу.

— Рэн, опусти клинок!

Поворачиваюсь к крестьянам. Тихо, но твердо произношу.

— У нас нет еды, чтобы всех вас накормить. Мы ищем лишь дорогу на Осаку.

— Осака?

В глазах безумного вспыхивает неестественно красный блеск, жадный, полный жажды.

— Осака наша! Заставала пала! Самураи бежали, как крысы!

— Нет. Это не правда…

Но безумный не слышит.

— Сегун заперся в замке, но мы сожжем его! Мы все сожжем! Ямата Кагура говорит: «бери, что хочешь! Кровь это вино!».

С этими словами мужчина вынимает зазубренный серп и с криком бросается прямо на нас. Толпа озверевших людей, словно волна ярости, слепой ярости, хочет снести нас ко всем чертям.

Рэн делает молниеносный выпад, целясь прямо в горло преступника. Но вместо того, чтобы дать гэнину просто закончить свою работу, что есть мочи кричу:

— Не убивать! Это приказ! Они ослеплены голодом и демоном! Используйте только тупые стороны клинков и ножны!

В эту же секунду Рэн перехватывает мечь обратным хватом, ловко уворачивается от удара косы и бьет ножнами одного из нападающего в челюсть.

— Да ты издеваешься! Они хотят сожрать нас! Ты изнеженная избалованная дура, если хочешь накормить их жалостью!

Джин, уклоняясь от бамбукового копья, перехватывает древко, впечатывает врага лицом в каменистую почву.

— Береги связки, Рэн. Наша госпожа желает поиграть в бодхисаттву. Будь добр, ломай руки им аккуратнее, чтобы они могли и дальше держать свои вилы.

С этими словами Джин выхватывает кунай, бьет нападающего плоской стороной кольца висок.

Разбойник падает замертво без сознания. Начинается снег. Буран, словно заговоренный, заметает замерзшие рисовые поля. Один из крестьян, самый крупный, видимо, вожак стаи, выбивается ко мне, с огромным серпом в руке. Глаза, как заведенные чертенята, горят кровавый цветом.

— Самурайское отродье! Вы сосали нашу кровь поколениями! Сегодня вы за все заплатите!

Хрипит мужчина и бросается с косой на меня. Вспоминаю все, чему учил меня Масао. Блокирую страшный удар ножнами. Глухой треск дерева о металл. От силы удара подкашиваются ноги. Едва дышу.

— Остановитесь! Мы вам не враги! Сложите оружие, бунт не вернет справедливость!

Но мои праведные речи только распаляют внимание охотника.

Крестьянин с ловкостью дикого зверя отскакивает и снова бросается в атаку, нанося яростные, смертельные удары, наотмашь, даже не пытаясь действовать профессионально.

— Ты бьешь меня деревом?! Жалеешь?! Несчастная девчонка, в бою нет места жалости! Я убью тебя твоим же милосердием!

Последний его тяжелый удар ставит меня на колени. Падаю. Пачкаю кимоно в грязи. Слышу, как за спиной в тридцати шагах от меня, в гуще бамбука, разворачивается другая драма, пострашнее, чем эта.

Джин лежит на земле, придерживая раненый бок, из которого не переставает хлестать кровь. Будто кто-то включил водяной насос.

Рэн стоит над ним, яростно отбиваясь тупыми сторонами куная от наседающей толпы. Их окружили десятки воинствующих крестьян с вилами и факелами. Они облепили Рэна, не давая сделать ни шага вперед. А ведь это я велела ребятам биться не в полную силу!

— Рэн! Брось меня! Иди к Хотару!

Кричит Джин, отплевываясь кровью.

— Я не могу пробиться! Их слишком много!

С этими словами Рэн делает рывок, но трое крестьян просто хватают его за одежду, валят на землю. Он кричит от бессилия и ярости, глядя, как гора мускул, вожак стаи прижимает меня, слабую и беспомощную, к бамбуковой роще. Крестьянин лениво выбивает ножны из моих ослабевших рук — последнюю надежду на спасение.

Мужчина, тяжело дыша, поворачивается в сторону раненого Джина, который с хрипом умирающего пытается подползти ко мне.

— Сначала я прикончу твоих псов, а потом займусь тобой!Он заносит огромный серп над головой беззащитного Джина.

— Нет! Умоляю, остановитесь! Все, это неправильно! Так не должно быть!

В этот миг время замирает. Снежинки зависают в воздухе, превращаясь в хрустальные бусины. Мое сознание пронзает яркая вспышка. Видение будущего? Вижу все со стороны, будто пройденное дежавю. Движения убийцы двояться. Один крестьянин остается стоять в снеге, застывший, словно восковая фигура. Другой двигается, но медленно. Он опускает серп, разрубая Джина пополам, а затем разворачивается ко мне и вонзает лезвие в грудь моей копии.

Миг. И время возобновляет ход. Крестьянин повторяет те же действия. Вот он уже занес тяжелый серп над головой беззащитного Джина. Миг…и он просто разрубит его на части. Из-за меня. Нет. Я не могу этого допустить.

Ослабленные мышцы словно наливаются неведомой силой. Что за чертовщина? Тело будто не мое. Все движется делаются автоматически, будто в меня вселился бес, профессиональный, быстрый, умный.

Делаю молниеносный выпад вперед. Раздается чистый, свистящий звук обнажаемой стали. Катана, сверкнув в темноте, описывает идеальную дугу. Крестьянин тут же застывает с поднятым серпом. На его груди наискось расплывается пятно. Густое, темное, как лава, поднявшаяся из моего грешного сердца.

Кровь крупными каплями падает на снежную кашу. Что я наделала? Смотрю на свои дрожащие руки. Все в крови. Дрожат. Нет, я не хотела. Я не убийца.

Из пореза на животе раненного, словно черви, отвратительно выползают белые кишки. Почему? Почему все так грязно и больно?

— Вы хотели убить моих друзей. Я просто защищалась.

Крестьянин падает на колени прямо передо мной. Его взгляд темнеет, как тогда, у Кендзи, в ту ночь. Смертник хрипит, изо рта струится кровь, но он находит силы посмотреть мне прямо в глаза.

— Хех…

Ухмыляется дедушка, кровь рисует мужчине бороду, придавая ему возраст и беззащитность. Он отплевывает густую темную жижу в снег.

— Ты думаешь, что творишь добро? Но посмотри на себя. Твои руки в крови. Скоро, ты так же, как я пойдешь брат против брата, вооружившись одним лишь зазубренным серпом. И чем ты лучше меня?

— Нет, это не правда. Вы пошли против сегуната, изменили родине. Я не изменница!

— Сегунат? Сегун заставлял моих детей голодать. Чтобы дотянуть до весны, они грызли кору дерева. Когда один из них умер, я взял оружие и пошел на войну, добывать еду. Разве ты не так же поступила, когда я занес косу над этим твоим сопляком, гэнином? Ты так упорно защищаешь своих сытых господ, когда мы, бесправные и униженные, вынуждены умирать за то, чтобы наши дети всего хотя бы раз за день умяли гнилую корку хлеба. Кто ты после этого, если ни чудовище?

С этими словами тело крестьянина обмякает, валится в снег. Через несколько часов оно закоченеет и будет выглядеть, как стеклянная кукла. Ирония судьбы. Он ведь хотел жить…куда-то бежал, планировал поднять бунт против сёгуна, бросить перчатку обществу. А теперь…

Остальные разбойники, видя смерть вожака, бросают свои серпы, словно мыши, разбегаются в разные стороны.

Мы с Рэном молча разводим костер из поломанного забора покосившегося крестьянского дома. На земле, прислонившись к деревянной балке, сидит Джин. Его штанина разрезана на бедре, обнажая глубокую кровоточащую рану. Состредоченно наношу целебную мазь, накладываю бинт на ногу раненого. В который раз нас спасают целебные травы Кендзи! Мысленно благодарю успошего. Мир ему пухом. Замечаю, как Джин морщится, когда я затягиваю рану.

— Терпи, Джин. Рана глубокая, но кость не задета. Прости, что не смогла остановить его без крови. Я… я должна была сделать это.

— Какая чуткая и ранимая госпожа.

С наигранной усмешкой отвечает гэнин.

— Крестьянин с вилами бросается на самурайскую дочь, а ты извиняешься перед ним, будто убила любимого кролика, а не мятежника. Бусидо не велит сомневаться, Хотару.

Рэн стоит поододоль, скрестив руки на груди. Голос дрожит от плохо скрываемой злости. На его щеке красуется глубокая рана от косы.

— Посмотрите на меня! Я мог закончить это за три секунды! Один взмах и три трупа! Вместо этого я должен был подставляться под их ржавое железо, потому что твое милости, Хотару, жалко этих тварей.

Устало смотрю на Рэна. Он прав. Во всем. Подхожу к обуглевшемуся дому. Гляжу в даль. На горизонте черные сосны, покосившиеся от лап смерти.

— Мы убили того крестьянина, что выступал против гнёта дворян. Мы уничтожили шайку разбойников на тракте. Это было необходимо. Но сегодня, глядя на его бездыханное тело, я впервые спросила себя: правильно ли мы поступаем? Служим ли мы справедливости, или наши мечи стали орудием слепой жестокости сегуната? Я уже не понимаю, что есть истинное добро, а что — зло.

Джин опираясь на древко своего оружия, с трудом поднимается на ноги, его дыхание сбивается от боли, но взгляд становится серьезным и глубоким.

— Законы дворян, как и обиды крестьян — это бесконечная пыль. Но пока ты сомневаешься, ты остаешься человеком, Хотару. Если мы начнем слепо рубить направо и налево, мы ничем не будем отличаться от тех разбойников, что мы только что убили.

Рэн делает шаг ко мне, с трудом сдерживает сжигаемую его заживо ревность.

— Хотару… Ты слишком много думаете о недостойных. Твое бремя — нести честь своего рода, а не жалеть каждого бунтовщика на пути. Но если твои сомнения мешают вам жить… я буду идти впереди и убивать за вас.

Поворачиваюсь к гэнинам, открыто смотрю в лица каждого. Знаю, что по щеке ползет предательская слеза. Знаю, какой они меня считают…слабой, изнеженной, балованной. Но настало время показать свой истинный характер.

— Нет. Убивать больше не будем. Если мы потеряли ориентиры, мы должны найти новый маяк. Где-то там, у подножия горы, осталась крестьянская сиротка. Она совсем одна, и ей нужна наша защита. Это и станет нашей целью.

Джин кривится в привычной усмешке.

— Как скажете, Хотару-сама. Мы ведь элитные шиноби, няньки по совместительству.

Рэн бросает на Джина ревнивый взгляд, затем вздыхает и наклоняется к земле, поворачиваясь спиной.

— Забирайся на спину, болтун. Тебе нельзя идти пешком, если мы хотим успеть до темноты.

Джин неохотно забирается Рэну на спину. Рэн крепко держит его за ноги. И мы молча начинаем свой путь в предрассветном тумане, уходя на помощь одинокой крестьянской сироте.

К вечеру мы доходим до разбитой деревни. Везде сгоревшие дома и трупы крестьян. Та крестьянка не соврала. Мародеры действительно очистили весь амбар с рисом, а когда крестьянам стало нечем платить, жестокие самураи-кредиторы убили должников.

Неужели и дочь той крестьянки тоже убили? Нервно бегаю по деревне, не нахожу себе места. Наконец гэнинам удается отыскать девочку. Все это время она пряталась под полом, в тайнике, долго не хотела выходить, словно дикое животное, жалась к углу и озиралась.

— Вот. Поешь.

Протягиваю ей холодный онигири, завтрак, что я приберегла еще в казарме. Глаза девочки округляются. Она мгновенно хватает кусок, жадно глотает, облизывая пальцы.

— Не бойся. Мы не причиним вреда. Я Хотару, знакомая твоей мамы. А это гэнины, Рэн и Джин.

Рэн недовольно косится на ребенка. Похожа, она для него лишь балласт по дороге на Осаку.

Вдруг взгляд малышки меняется, в нем загораются искорки мгновенного узнавания:

— Это вы, госпожа! Это вы!

Уничтожив последнюю крошку риса, девчонка бросается мне на шею, прижимается будто я — это последнее убежище в этом мире.

— Что с моей мамой? Пожалуйста, скажите! Ее не убили?

Что ей сказать? Правду? Она ее не выдержит. Мягко успокаивающе улыбаюсь, чтобы мои слова казались правдоподобнее.

— Ну, конечно, нет. Как ты могла такое подумать? Твоя мама уже ждет тебя. Она вместе с моим братом. Он дайме. У него могущественный замок. Он приютит вас обоих, тебя и твою маму, даст образование и достойное будущее. Как тебя зовут?

— Юки.

— Юки. Красивое имя. Пишется как счастье, верно? Ты будешь очень счастливой, Юки.

Юки смотрит на меня…большими, распахнутыми глазами. А затем удивлённо выговаривает.

— Я сразу поняла, что вы хорошая, госпожа. Вы не такая, как другие самураи. Они злые, а вы добрая.

Впервые за долгое время от души, искренне смеюсь.

— Ты так считаешь, Юки? Ну, спасибо. Мне приятно это слышать. Сколько тебе лет?

— Десять, госпожа.

Всего десять лет! И она уже знает, как устроен этот мир. Беру ее теплую детскую ладошку, с чувством прижимаю к себе, как родную.

— Теперь все будет хорошо.

Из загнанного зверёныша малышка превращается в нежный маленький одуванчик. Хиленькими ручонками она обхватывает мою талию, пытаясь отдать тепло в ответ. Да чего отзывчивая!

— Спасибо вам, госпожа.

Тихо произносит девочка. Но я чувствую, как слезы стыда ползут по щеке. Она тоже чувствует свою…слабость.

Вглядываюсь в ее лицо. Грязное, изможденное голодом и тяжелым крестьянским трудом. Но… что это? Не смотря на лохмотья, в которые она одета, лицо буквально светится, глаза, как две черные сливы, глубоко смотрят в душу, завораживают. Благородный овал лица выдает взрослую опытную женщину, отнюдь не маленького ребенка, коим я считала Юки. Тонкие пряди волос, черные, сеченые, сексуально падают на лицо, еще больше подчеркивая ярко очерченные скулы. Верхняя губа дерзко вздернута вверх. Ее красота, рожденная из грязи и отчаяния. Да это же… Нет, не может быть… Отбрасываю эту мысль, продолжаем идти вверх по дороге, сквозь жестокий буран.

Глава 19. Храм синоитов

Снег тяжелой варежкой ложится на землю, словно белый туман. Бедная малышка еле передвигает ноги, то и дело падает, заплетаясь о тяжелые сугробы. Одета она в худое грязное хаори, куски ткани болтаются по краям. Кожа посинела от мороза и покрылась мелкими пупырышками.

Останавливаюсь, снимаю свой верхний теплый плащ и бережно укутываю им сиротку.

— Ты любишь сказки, Юки?

Юки замирает. В ее глазах на мгновения проскальзывает искорка детского любопытства — утраченное чувство в мире взрослого. И я начинаю историю.

— Это случилось несколько дней назад, на заставе. Весь день я провела на жутком морозе, как сейчас. Под вечер наконец завиднелась застава.. Я решила согреться в бане. Они всегда стоят у застав, на случай эпидемий. Сегун бдит закон чистоты. Едва я переступила порог, передо мной нарисовалась…она, воительница. Я сразу поняла: в её жилах течет самурайская кровь. Такую гордую стать и спокойствие не спутаешь ни с чем. Она рассказала мне много странных вещей…о воинах…о жестокости мужского мира…Но самое странное случилось позже, когда я пришла на заставу, к костру, меня привычно встретили мои гэнины. Они спросили: «Почему так долго?». На что я ответила, мол, виделась с такой же, как я, самурайкой. На что гэнины лишь рассмеялись. Поклялись честью, что на заставе нет и не могло быть никаких женщин, кроме меня. Дороги занесены, а чужаков дозорные не пропускали. Та воительница словно испарилась в воздухе. Чистая магия…

— Скажите, госпожа, Хотару. Та женщина…она…не очень любила мужчин?

— Как ты это поняла?

— Если это воительница, ей приходилось конкурировать с ними лицом к лицом.

Какая умная девчонка!

— Может быть. Я не знаю. А что ты думаешь?

Не свожу глаз с Юки. Она точная копия той незнакомки в бане, только меньше — ребёнок. Но какой…Что ты скрываешь от меня, малышка?

Не успеваю включить свой дар, как слышу сдавленный крик Рэна. Он падает на снег, на лбу блестит пот. Мужчина тяжело дышит.

— Я больше не могу так, Хотару! Пока вы развлекаетесь, обсуждая вдвоём местные байки, мы, гэнины, гибнем по вашей прихоти!

— Успокойся, Рэн.

Жестко перебивает товарищ.

— Горячее сердце ни к чему, если в голове солома вместо мозгов. Хотару…

Джин смотрит на меня, и его глубокие темные глаза пронзают…до мурашек… до дрожи. Почему я раньше этого не замечала?

— Здесь, рядом с этой деревней, должен быть синтоистский храм. Мы можешь дойти туда. Пешком. Даже при этой травме. Есть одно но. Монастырь мужской. Женщин не пускают. Считают злом. Надави на жалость «кануси» (глава синтоитского храма), уломай его — и дело в шляпе, бесплатная крыша над головой, бинты и шестиразовое питание, прямо как во дворце.

Мысленно усмехаюсь. Ну и голова у этого гэнина. Надо же, все продумал, план идеальный. Спасибо тебе, Джин. Выручил.

— Так и сделаем. Веди.

Коротко бросаю гэнину. И через несколько минут мы уже стоим возле дубовых ворот, больших и массивных, прямо как знаменитая китайская стена. Кричу что есть мочи, чтобы меня услышали:

— Святой отец, позади нас одержимые Ямата Кагура! Они не пощадят никого! Мой брат дайме! Я веду эту сироту к нему, чтобы дать девочке будущее! Проявите милосердие, о котором учит Будда! Или ваша вера заканчивается там, где начинается страх перед женщиной?!

Тяжелые дубовые двери приоткрываются. Настоятель долго смотрит на Юки, затем на меня, тяжело вздыхает.

— Мир вам путники. Но в нашей обители закон непреклонен. Вы — соблазн для чистых душ, ищущих просветление.

Ушам не верю. Он не сжалуется над нами?

— Просветления?

Срывается Рэн.

— Там, внизу банда одержимых жжет деревни! Нам плевать на ваши души, нам нужна крыша!

Рэн, ты только все испортишь!

— Назад, Рэн.

Резко осекаю юношу. Конфликты нам ни к чему. Может, настоятель всё-таки сжалится, проявит милосердие?

Слышу тихий, сдавленный голосок Юки, словно подснежник, пробивающийся из под снега.

— Дядя монах, у вас есть рис? Мы несколько дней нечего не ели. Кушать очень хочется.

Настоятель смотрит на бледное, измученное лицо сиротки. Наконец тяжело вздыхает, побежденный натиском жалости к этому ребёнку.

— Амида Будда дарует вам три дня. Пока буря не утихнет и одержимые не пройдут мимо. Но вы будете жить в дальнем пристрое. Глаза — в землю. С монахами не заговаривать.

— Видишь? Немного самурайского пафоса, немного жалости и сухой паек наш. Учись, горячая голова.

Джин приятельски бьет по плечу разгоряченного друга. Но Рэн чернее тучи. Чую, что-то неладное творится в голове у юноши. Но не до него.

Входим. У входа глыбами выпучили свои глаза статуи мифических Львов «комаину» — они охраняют святыню от чужого сглаза. Сразу за ними — павильон для прихожан «хайден». Там собираются обыватели, такие, как мы. Они молятся за богатый урожай, удачное замужество и рождение сыновей. Передняя стена павильона оборудована раздвижными бумажными дверями, через которые просвечивается очертания внутреннего убранства храма. Пол застелен циновками из татами. Потолок и балки украшены богатой резьбой с изображениями драконов, птиц и морских волн. В глубине зала стоят ритуальные барабаны «тайкой», алтарь для подношений и священное зеркало микагами, символизирующее чистоту.

Здание венчает большая изогутая крыша из соломы и черепицы. Над главным входом висит колокол с толстым соломенным канатом «симэнава». Монахи верят, если потрясти в колокол, сама Аматерасу услышит звон и спуститься с небес, чтобы послушать жалобы прихожан. Прямо под колоколом стоит массивный деревянный ящик «сэдзэн-бако» с решетчатой крышкой, куда прихожане бросают медяки в качестве пожертвования.

Проходим дальше, к пристройке. Внутри темные обшарпанные стены. Одинокий тусклый огонек колеблется в темноте. Это кто-то поставил масляную лампу у входа.

Рэн без всяких прелюдий падает на циновку, разведя руки и ноги в разные стороны. Так, в позе морской звёзды, он безысходно пялится в потолок, словно пытается разгадать загадку орнамента на потолке. Но я знаю, Рэн думает только об одном. Как бы свалить подальше от этой миссии, где Ямата Кагура смотрит на нас из каждого куста.

— Плевать на монахов.

Наконец подает голос мужчина. Он устало потирает лоб тяжелой ладонью, и на лице остаются полосы от морщин.

— Я устал от этого бесконечного голода, холода и мертвецов за окном. Скоро ли это закончится?

Джин скептически скрещивает руки на груди, оберпершись о колонну. В его глазах читается насмешка.

— Не строй иллюзий, Рэн. Война не кончится, пока крестьяне режут друг друга за рис, а сегунат делит власть.

Прижимаю Юки к себе. Пусть не боится.

— У нас есть три дня. И это отличная новость. Не так ли, Джин? Твоей ноге нужен покой. Не трать силы на бесполезные споры и сарказм. Мы в храме божем. Лучше удели время молитве.

Джин закатывает глаза и наигранно вздыхает. Но тут…Что это? Тук! Что-то разбивается о пол! Кто здесь? В кромешной тьме дальней комнаты какое-то движение. Неужели мы здесь не одни?

Из угла выходит группа изможденных людей. Это ведь те самые крестьяне-бунтари, с которыми мы столкнулись на рисовых полях! О, боги! Что же теперь будет?

Один из них, пошарпанный мужчина с окровавленной повязкой на голове, занес серп в мою сторону, его трясет от обиды и злости.

— Эй, вы, упыри! Самурайское отродье! Что вы забыли в обители Будды? Разве не вы убивали наших детей, морили голодом, заживо забивали нас палками и кнутами? А теперь что? Пришли к храму Господню? Замаливать грехи?

Мужчина яростно сплевывает на циновку. Вытирает мокрую нижнюю губу.

— Это наша территория! Поняли? Монахи сжалились над нами, потому что мы бедны и нам некуда податься! А вы кто? Прихвостни дворян! Жители дворцов! Чего вы здесь забыли? Не срамите Бога! Не смейтесь над нашими ранами и нищетой! Оставьте нас в покое! Убирайтесь в свои богатые дома!

Рэн, еще минуту валявшийся, как безвольно кукла, вскакивает. Миг. И блеск металла молнией разрывает тьму. Слова срываются оглушительной волной:

— Мы не отдадим это место! Если хотите снова пролить кровь, мы готовы!

Джин, с рваной раной на правом бедре, инстинктивно кладёт руку на рукоять катаны, нервно и презрительно усмехается.

— Пятеро против десятерых раненых оборванцев? Слишком легкая добыча.

Они с ума сошли? Убийство в храме господнем?

Не успеваю выговорить и слова, как Рэн, взбешенный выпадом одноногого крестьянина, молниеносно преодолевает пять метров между нами. О, ужас! Юноша уже занес катану над головой калеки, готовый разрубить его на двое. Не успеваю остановить! Но вместо ожидаемых фонтанов крови и грязи, вижу перед собой совсем юного, невероятно худого, бледного, беловолосого мальчишку, с растрёпанными длинными волосами, точно мокрый снег в январе, открытыми большими глазами, не типичными для нас, японцев.

Юноша стоит между Рэном и одноногим бунтовщиком. Мечь глубоко вошел в его плечо, убогие лохмотья потемнели от крови, но мальчишка словно не замечает этого. Губы подобострастно шевелятся в тихой молитве. В руках блестят четки — крупные деревянные бусины. Наконец юноша поднимает глаза на Рэна, затем на калеку, произносит:

— Опомнитесь? За что вы боретесь? За кусок холодного камня? Да, я знаю, все обессилены. Война забрала у вас дома и надежду на человеческое уважение. Но вы все еще люди! И дети Будды. Неужели вы убьете тех, кто ищет спасения под крышей этого храма? Чем же вы тогда будете отличаться от простых убийц, разбойников и морадеров? Разве Будда проповедовал насилие? Путь Будды — это путь мира. Пожмите друг другу руки, ибо братья друг другу не по крови, но по духу!

Мужчины переглядываются, взрываются волной смеха. Одногий главарь банды, вальяжно опиравшийся на колонну, вытерает слезу от смеха и смеряет проповедника насмешливым взглядом.

— Ненасилие?

Хмыкает бандит, подбрасывая в воздухе тяжелую монету.