Сказание о Ямата Кагура

Сказание о Ямата Кагура

Глава 1. Усадьба

Меня зовут Хотару. Я живу в городе Сакурагава. Рядом с моим домом цветет сакура. Цветы падают в воду, — искусственный пруд. В нашем доме увлекаются «тююэей», — садовым искусством. Крестьяне терпеливо садят семена, строят мосты, роют водоёмы. Гнут спины ради красивой картинки.

Корни сакуры прогнили, но этого никто не видит. Над землёй, словно Солнце, сияют лепестки прекрасных цветов. Даже мне не устоять перед их магией.

Мой брат Синсуке говорит мне, что я «фуганай» — никчёмный человек. Он винит меня в том, что я не могу составить славу семейной фамилии Кадзема. Это род смелых воинов, прославивших свое имя в битве с известным демоном Кагуро Ямата.

Сто лет назад, когда страной правили наши деды и бабушки, жил Он — Кагура Ямата. Это чудовище могло принимать любой облик, от ужасного змея толщиной в стену дома до хрупкой девушки, чье лицо западало в сердце, как стрела, да так и оставалось, медленно убивая своего хозяина. Никто из ныне живущих и мертвых не знает, как на самом деле выглядит этот загадочный монстр. Говорили, что Кагуро Ямата вышел из самой черной и низменной души человека, который прогнил до самых костей. Моя бабушка Хикари рассказывала, мне, неразумному ребенку, что Ямата радуется, когда человек совершает плохое дело. В это момент Он вспоминает, каким сам был когда-то, до мира теней.

— Хотару!

Я оглядываюсь и своего брата Сенсуке.

— Хотару! Почему ты сидишь сложа руки? Разве ты не помнишь, какой сегодня день? Иди на кухню и помоги слугам готовить рыбу.

А я и не забывала, какой сегодня день. Тот самый. День фестиваля Солнца в честь победы над Кагуро Ямата. Как клан дайме мы должны приготовить лучшее угощение для Сегуната.

Выхожу во двор, где стоят нетронутые мешки риса. Вчера Дзиро не донёс их до кухни, потому что болеет «какке». Он плохо ест и весь бледный. Семьи крестьян не могут позволить себе хороший рис. Они платят налоги дворянам.

Беру мешок и еле тащу до кухни. Ох-х-х! Какой же тяжёлый! Что сказать брату, чтобы не понял отсутствие одного из крестьян?

Наша усадьба больше похожа на крепость. Огромные ворота закрывают нас от мира, стена разошлась черной полосой по всему саду. Череда ступенек из плоских каменных плит тянется до главного входа в дом. Я знаю: это не роскошь, это необходимость поддерживать свой титул среди феодалов. Чем богаче усадьба, тем ниже поклоны со всех сторон.

Больше всего я люблю огород. Там красуются молодые саженцы огурцов, лука и шпината. Особенно ценится «дайкон» — гигантская белая редька, очень питательная, такой, можно наесться до отвала.

Сосны и кедры разошлись стеной вдоль скромного домика слуг. Дальше — конюшня и амбар. Домик для купания. М-м-м! Горячая ванная Офуро. Помню, деревянный настил для обливания водой, запах бобов маши (мыло). Все это наводит на меня тоску. Когда-то и я была вхожа в это священное место. А теперь таскаю мешки наряду с прислугой.

Ну, ничего! Уже пришли! Кухня — это домик с каменными стенами. Где как не здесь гореть огню? С облегчением бросаю мешок риса. Грею руки у большой печки, чтобы снять боль. Осень уже чувствуется в холодном воздухе.

— Хотару! Уже на работе? Ни свет ни заря?

Вижу радостное доброе лицо О- Мицу. Она разделывает большущую макрель. Та выпучила глаза, словно еще живая.

— Ай-яй-яй! Господин Синсуке совсем тебя не жалеет.

Извиняющее улыбаюсь. За все. За мою нелепость. Невозможность быть на ровне ни с братом, ни с О-Мацу. Люблю эту женщину. Она добрая простая. До нас прошибавшая на улице. Я кое-как уговорила брата взять ее к нам.

— Дзиро еще не пришел?

Спрашивает Юкимиро, ветеран войны, он сражался вместе с моим отцом против демона.

Я опускаю глаза и качаю головой. Юкимура хмурится. Большие мясистые руки складываются в крест.

— Хотару, тебе лишь бы змею на шее пригреть! Опять этот парень отлынивает. Раз пришла, не стой столбом! Мне нужен рис для готовки роллов.

Спохватываюсь и бросаюсь на улицу. Юкимуро и другие папины друзья готовят только сложные блюда вроде рыбы Фуги, лапши Собы ручной работы или роллов. Черновая работа достается нам.

Когда с мешками покончено, падаю на скамейку и перевожу дух. Интересно, как живется воину? Больше свободы?

Нет, не думаю. Сенсуке тоже подчиняется. Как дайме он несет личную ответственность перед сегуном за многое. Например, ежегодно финансирует и охраняет заставы на главных дорогах, ведущих к замку сегуна. Это в целях безопасности «каммури» (головной убор японской аристократии). Мой брат задерживает воров и разбойников, а так же оружие, которое может попасть в руки изменников — ронинов, взбунтовавшихся против правительства. Помимо этого он так же заботится об обеспечении почтовых станций, чтобы связь между сердцем страны и его городами не прерывалась. Ежегодно мы поставляем по 100 лошадей для чиновников сегуна! За лодочные переправы платим тоже мы. И я уже не говорю о том, что только день назад Сенсуке отослал примерно 300 000 рабочих, готовых трудиться день и ночь, ремонтируя водные каналы столицы.

Да, жизнь дайме тяжела. Но это всё-таки хоть какой-то ранг в обществе. А у меня, бедной пустышке Хотару, нет и этого. Папа намеренно скрыл от сёгуна факт моего существования, чтобы защитить меня от закона «Санкин Котай»\ (заложничество). Несколько лет назад страна пережила страшное мятежное время. Каждый второй дайме подозревался в измене. Тогда сегун ввел новое правило. Родственников подозреваемого феодала брали в заложники и использовали как рычаги управления лордом. Что оставалось владельцу земель? Сдаться. Или пойти против своих. Многие сдавались. А многие поступили так, как мой отец.

Время прошло. Война изменила людей. Сделала их сердца более мягкими, а умы открытыми к состраданию. Но факт моего рождения так и остался скрыт. После смерти отца я навсегда потеряла надежду вернуть себе «свое». Право быть собой. Каждый день мне приходиться носить одежду служанки, и жить, как бы извиняясь за то, что живу. Брату нет дела до меня, и я могу его понять. Чем я могла бы быть полезна в качестве самурая? Меч в руках держать не умею, даже упражнения с «ногинатой» (женское оружие) даётся мне туго. Заявить о себе, означает сказать: «Вот она я, тупица Хотару!» Покойный отец не заслуживает такого позора.

Голос Тэнгоку приводит меня в чувства.

— Не мешай! Ты знаешь, тебе доверили самую простую работу, с которой и дурак справиться. Мне бы хватило всего 5 минут, чтобы раскидать все эти мешки по кухне.

Тэнгоку — женщина-самурай, ровесница моего брата, отличный стрелок, хорошо владеет мечом, но, на мой взгляд, имеет невыносимый характер.

— Что мне делать?

— Не мешаться. Иди в город съешь какое-нибудь моти.

Глава 2. Рютаро

Послушно отправляюсь в путь. Наша усадьба находится в призамковой части самого сёгуна — главного феодала Японии, который фактически управляет страной. У нас в городе повсюду рвы и водные каналы. Раньше это служило защитой от Кагура и других врагов. Сейчас красивое напоминание о ценности мирных дней.

Дома крестьян, в отличие от дворянских усадеб, близко расположены друг к другу, липнут и оставляют между собой маленькие проемы — кварталы бедности.

Резиденция сегуна выглядит как огромная башня, красующаяся над остальными шляпками крыш.

На большой площади расположен базар — суп из звуков, запахов и людей самой разной масти, от дворян до попрошаек с протянутой рукой. Идеальное место, чтобы потеряться в толпе и забыть свое горе. Бедняк может представь себя здесь богачом, слуга — свободным, дворянин — правым, а чужой — своим. Пока никто не видит, ты свободен.

Я беру рисовую лепешку, плачу за нее 360 мон. Вкусно. Еще горячая. Иду по улице. Все бы хорошо, но спиной чувствую на себе пристальный взгляд. Оборачиваюсь.

Вижу перед собой человека, от которого кровь стынет в жилах. Это ронин. Причем не кто-то, а Рютаро. Тот самый, который хорошо был знаком с моим отцом.

В последний раз я видела их вместе за ужином в честь совершеннолетия Сенсуке. Во время визита отец велел мне не выходить из домика служанок, ведь даже никудышная дочь самурая легко бы выдала себя по манере сидеть в позе «сейдза» (на коленях), белой коже и ровной спине. Тогда, когда остальные самураи в мерах безопасности отзывали своих дочерей в глухие монастыри, мой папа не смог решиться обречь меня на такое прозябание. Наверное, он питал ко мне особую привязанность. Может, я напоминала ему мою мать, бесславно погибшую, защищая наше поместье от ронина во время внутреннего мятежа в стране.

В тот день отец отвел мне комнату привилегированного слуги — самое удобное место. Там я неподвижно сидела, собрав под себя ноги, и вслушивалась в каждый шорох в этом крыле усадьбы. Словно испуганный заяц. Моя комната представляла собой скромное помещение в 5 татам

(примерно 7 квадратных метров). Раздвижные окна были настоящей роскошью для простой служанки, но я знавала и большее. Рядом стоял низкий деревянный столик для ведения записей и подсчетов. Там фиксировались расходы риса, дров, дорого шелка и много чего, что нужно для жизни в большой усадьбе. Когда я совсем успокоилась, то услышала незнакомый мужской голос.

— Гэнин Танако Кацуро. Личный военный слуга. Прошу прощения.

Раздвижная дверь с шумом отворилась, и я увидела юношу в коротком кимоно и штанах хакама. На рукавах безупречно сидящего хаори я заметила древний фамильный герб самурая, которому он служил. Значит, это слуга гостившего у нас Рютаро.

Генин сел напротив меня, так же подобрав под себя ноги. Из дорожного рукава юноша вынул меч, обернутый дорогими тканями. Положив его на татами, он стал медленно разворачивать ткань, всем видом показывая: «Это подарок от моего господина».

Наверное, Рютаро решил высказать честь моему отцу, подарив новый клинок к совершеннолетию брата. Но почему передает тайно? Не любит помпезных сцен? Открытое вручение подарка вменило бы моему отцу обязанность отплатить тем же. Прилюдно. То, что сделал Рютаро — дружеский жест соратника по мечу. Хорошо, что у моего папы есть такие друзья. Я опустила глаза и стала рассматривать клинок.

Он был прекрасен! Линия закалки выполнена в стиле «мидере-хамон» — она волнообразная, неровная, напоминает заснеженные пики далеких гор, окутанные туманом. При свете дневного солнца внутри хамона видны мириады крошечных блестящих кристаллов «ниэ», похожих на звездную пыль. Рукоять из редкого дерева обтянута белоснежной кожей гигантского ската.

Ах, сколько любопытства, гнева и зависти было тогда в моих глазах! Я так увлеклась чужим подарком, что совсем забыла, где мое место. Промелькнуло ли это в голове у гэнина? Я медленно подняла голову и …совершила роковую ошибку! Нельзя было простой служанке рассматривать лицо гэнина! Всего секунды хватило, чтобы понять: «Я кто-то больше, чем показываю». Мы разошлись, но мое сердце ещё долго не переставало трепыхаться от страха. Что со мной будет, если гэнин донесет своему господину? Целый день я провела тогда в муках о том, что совершила страшную ошибку и так и не решилась рассказать об этом отцу. А брату — тем более.

Прошло много лет. Ситуация исчерпала себя. Но сейчас передо мной снова Рютаро, только совсем другой. Обозленный, голодный, уязвленный в своей гордости. Он лишился своего дайме, поместье разорилось, и воину приходиться искать новые пути жизни.

— Где твой господин?

Рютаро спрашивает сейчас о моем брате. Слуги, как и поместье, передаются посмертно в качестве наследства.

— Он готовится к фестивалю Солнца.

— Он совсем позабыл доброе имя Рютаро, друга его отца. Какое дело мальчишке до чужого горя? А ты, чего пятишься от меня? Я — прославленный воин Рютаро! Я воевал вместе с твоим господином против Ямато Кагура! Как ты смеешь, поворачиваться ко мне спиной. Ты!

Он пытается схватить меня за шиворот кимоно, но изворачиваюсь и бегу, что есть мочи. Наконец, останавливаюсь возле сосны и перевожу дыхание.

Похоже, Рютаро действительно не знает, что я дочь самурая. Гэнин не донес. И это успокаивает. Но что-то внутри меня не спокойно. Будто впереди ждет беда.

Корни Сакуры давно прогнили, но этого никто не видит. Все чествуют ее свет, изливающийся от живых лепестков. Люди спокойны в своем празднике и не думают о беде. Тяжело человеку, который видит немного больше.

Глава 3. Смерть Дзиро

Дом Дзиро ветхий и маленький, как испуганный ребёнок, извиняющийся за свою шалость. Соломенная крутая крыша, стены из крепкого бамбука. Внутри помещение с глинобитным полом, в центре — большая печь, сердце дома. Кухню и жилое помещение разделяет раздвижная перегородка – «фусума».

Мама Дзиро, Мацу, смотрит на меня с видом посланника бедствия. Я знаю, этот взгляд не предвещает нечего хорошего.

— Где Кендзиро?

Спрашиваю я о главе семейства.

— В поле.

Сухо отвечает женщина. Значит, уборка рис уже началась. Подхожу к Дзиро. Он спит. Нет. Не спит. Тяжело дышит. Кожа синяя, как у утопленика. Стопы и кисти рук отекли. Он не встанет к фестивалю Солнца. Что мне сказать брату?

Хватаю руку крестьянина, грубую. Говорю:

— Держись.

А самой стыдно. За свою беспомощность, за неспособность чем-то помочь.

Дзиро молчит. Он знает меня. Знает хорошо. Отмалчивается.

Мацу сурово прощается. Пора в поле. Значит, Дзиро останется один и это последний раз, когда я его вижу.

Я кланяюсь. Глубоко. До земли. Чтобы моих слез не было видно за тихой улыбкой прощания. Дзиро, пора в последний путь.

Глава 4. Жестокий урок

— Где тот слуга?

Спрашивает Сенсуке.

Я опускаю глаза и молчу.

— Так и знал, что он пьяница и пройдоха. Раз так, Хотару, работай за него!

Я не ожидала другого. Но сначала приберусь на своей части — внутри дома. Беру веник. Мне помогают другие служанки: О-Нацу, О- Фую, О-Хару. Когда с сухой уборкой покончено, становимся на четвереньки, зажимаем руками тряпку и бежим наперегонки по коридору. Такое себе развлечение, но на душе все равно становится веселей.

Дальше сметаем со стен пыль специальными пиками с перьевым стержнем. Стены дома бумажные, поэтому требуют деликатности.

Наконец выхожу во двор и наравне с мужчинами (прислуги) подметаю двор, собираю граблями опавшие листья и сорняки, поливаю до блеска плитообразные камни в декоративном саду.

Возвращаюсь в дом. Юкимуро начищает меч. Люблю наблюдать, как воин медленно и методично проводит по всей длине клинка «нигуигами»

(рисовой бумагой), постукивает наносит пудру, которая светится на свету. Волшебно. Несколько капель гвоздичного масла — всё. Смертоносное оружие готово. Но как же прекрасно его лезвие! Всё это напоминает мне папу. Как я скучаю по нему!

Тэнгоку, знаменитая лучница, проверяет стрелы. Покрывает древко бамбука лаком уруси, наносит на наконечник несколько капель камелии.

Черные тяжелые волосы собраны в тугой хвост. Юбка хакама смотрится на ней отлично. Как и кимоно, подвязанное за спиной. Это превосходный воин, полный решимости быть правой во всем. Ее черные глаза не отрываются от оружия.

Нобунага, гость из соседнего города, приехавший покрасоваться своими способностями в рукопашном бое, обнашивает уже чистые доспехи и тренирует технику железного хвата.

Глядя на то, как воин упорно сжимает бамбуковую палку, я невольно вспоминаю, как отец обучал меня искусству владения нагинатой.

Лето. Мне 12. Я и мой отец стоим на тренировочной площадке во дворе поместья. Вокруг нас идилия — цветут летние деревья, птицы мирно щебечут что-то на своем, слуги поливают камни в саду. Но я не замечаем этого. Мои руки стерты в мозолях и зудят. Тело еле удерживает на весу нагинату.

— Подними клинок. В десятый раз сегодня говорю, оружие — это твоё лицо. Зачем ты позоришь меня перед предками?

Голос отца строг, но я знаю: он говорит это, чтобы защитить меня. Если я не смогу овладеть искусством хотя бы этого оружия, то у меня не будет шансов пробиться в люди.

Поднимаю клинок и тяжело дышу. Миг. И отец делает стремительный шаг мне на встречу, со скоростью света он бьет своей нагинатой по моей, и оружие выскальзывает из рук. Как же больно!

— Держи крепче! Что если завтра — бой? Так и будешь стоять столбом перед нападающим?

Я молчу. На глаза наворачиваются слезы, но усилием воли подавляю желание пожалеть себя. Отец прав: либо пан либо пропал. Поднимаю оружие. Встаю в стойку, как меня учили. Шаг назад правой ногой, ногинату — вперед. Делаю замах для удара. Вот! Сейчас! Но…оружие настолько велико, что теряю равновесие. Мой размашистый рубящий удар сверху выглядит настолько жалким, что отец даже не поднимает оружия. Просто отходит в сторону, и удар бездарно уходит в землю.

— Ты нападаешь, как пьяный крестьянин с мотыгой! Где Тай Сабаки? (уход с линии атак) Где работа бедер? Ты просто машешь палкой.

И снова. Этот ужасный колющий удар. Нет, не в тело. А в сердце. Почему отец умеет бить, даже не нанося удары? Собираюсь. Обратного пути нет. Лить слезы — пустая трата времени. Принимаю оборонительную позицию, выжидают, пока отец сделает свой ход.

Удары, как дождь, сыплются по плечам, бедрам и рукам. Закрываю глаза от боли.

— Хотару, открой глаза! Смотри опасности в лицо! Ты должна видеть, откуда наносится удар! Где блок? Почему не защищаешься? Выпрями спину!

Через силу заставляю разум, снова вернутся и думать. Замечаю траекторию папиной нагинаты. Бью в цель! Да! У меня получилось! Наши мечи скрещиваются. Но…какой сильный напор! Руки просто не выдерживают такого давления.

Миг. И меч соскальзывает. Я получаю сильный удар в лоб от своего же оружия! Падаю на спину. Проклятье! Провожу по лицу и вижу красную полосу на ладони. Это кровь? Нет! Никакой жалости. Мгновенно вскакиваю, но мушки перед глазами заставляют потерять равновесие. Снова упала? Прямо как мешок картошки. Ну и зрелище со стороны! Да чтоб тебя!

Сквозь темные пятна, которые плывут у меня перед глазами, пытаюсь разглядеть реакцию отца. Что это? Гнев? Ярость? Может, жалость? Нет, только бы не последнее.

Картинка проясняется, и я вижу грустные глаза поседевшего старика. Мне жаль его. Жаль, что я превратила его славный клан в посмешище для других самураев. Жаль, что ему придётся всю жизнь прожить в страхе перед сёгуном и тайной, которую он хранит.

Глава 5. Фестиваль Солнца

Крик брата возвращает меня в реальность.

— Все! Собирайтесь! Дворец уже украсили бумажными фонарями! Того и гляди — опоздаем.

Обычно я не хожу на такие процессии. Слишком много лишних глаз. Но это фестиваль Солнца. Тот самый фестиваль, в честь победы над страшным чудовищем Ямата Кагура.

Надену одежду слуги и покрою голову бамбуковой шляпой. Так меня точно никто не узнает. Выхожу к замку сёгуна. А там уже полно народа. Военные разведчики и герольды открывают конный марш криками:

— Ситане ни! Ситане ни!

Это значит – «Вниз! На колени!» Крестьяне привычно гнут спины и закрывают глаза. Они знают, что за неповиновение их ждет короткая и бесславная смерть — отсечение головы. Смотреть в глаза самураю — все равно, что крикнуть на всю площадь: «Я готов к смерти!»

Далее шествуют слуги самураев. Они несут знамена каждого клана — громадные копья (выше человека) в декоративных чехлах из птичьих перьев. На каждом таком знамени изображен герб — родовой символ самурайского клана. Считаю по пальцам. Кланы Токугава. Кланы Дайме. Кланы Хотамота. Кланы Байсин. Кланы Кенин. Кланы Асигару. Люди из самых разных княжеств прибыли в столицу на сегодняшний фестиваль!

Сегун, наверное, уже восседает на смотровой площадке — втором этаже надвратных башен главных внутренних ворот замка. Это делает его практически невидимым для нас внизу. А ведь так хочется хоть глазком посмотреть на лицо нашей великой страны! Поднимаю голову вверх, и, как смертница, и всматриваюсь в крыши домов. Встречаться с глазами сегуна строго запрещено.

Опускаю голову и замечаю к своему удовольствию, что первая военная процессия уже началась. Пешие воины, они же – «асиру», нисшие самураи, постановочно несут мушкеты и луки в защитных кожаных чехлах.

В центре на богато украшенном коне едет Синсуке. Его обступили папины друзья — преданные телохранители. Они высокоранговые самураи и могли бы выбрать себе участь получше. Например, вступить в отряды личной охраны сёгуна. Но предпочли верность нашему фамильному роду вместо громких титулов. Одеты они в традиционную парадную одежду. Жилет с жесткими, сильно выступающими в сторону «крылатыми» плечами. На груди и спине фамильные гербы. Широкие брюки хакама. За поясом два меча: длинный — катана (длиной 80 см) и короткий – «вакидзаси» (30-60 см), который используется в ближнем бою как дополнение к катане. Такие мечи очень тяжёлые. Нахожу грозного Юкимуро среди шествующих воинов. Здесь и Тэнгоку, красивая и величественная. Сидя на конях, они оба выглядят словно великаны, намертво влитые в железо. Страшно и красиво одновременно.

Замыкают шествие конюхи с запасными лошадями и врачи, на случай, если состязание обернется нежелательной травмой.

Выделяю для себя невзрачную повозку с припасами, которые тянут носильщики для ритуального закрытого пиршества самураев. Знаю, за этой невзрачностью кроется самое интересное. Это коричневый рис, тот самый, на вес золото. Он бы спас Дзиро от недостатка витаминов. С этого риса специально не снимают верхнюю шелуху, чтобы он сохранял в себе всё самое ценное. Крестьян же и слуг намеренно заставляют, есть только шлифованный рис. Сильные люди — это угроза власти.

Когда папа был жив, он втайне от всех давал попробовать то, чем питается во время таких фестивалей. Помню сладкую маринованную сливу, кисло-сладкие огурцы обсыпанные кунжутом, горькую редьку «дайкон», восхитительно пахнущие соевые бобы «натто» и вяленую макрель. Как все это было вкусно! Хорошие были времена.

В 3 метрах от меня установлены временные тории — красные ворота синтоистского храма. Длинная узкая лента красного цвета тянется от столба к столбу тории. Эта лента — оберег на хороший урожай. Главное для любого крестьянина — рис. Именно этой крупой крестьяне платят все налоги вассалам. Если риса не достаточно, семьи крестьян начинают голодать и болеть. Некоторые из них становятся разбойниками. Некоторые — попадают в тюрьмы за неуплату налогов. Поэтому рис на вес золота.

От «тории» тянется песчаная дорожка длиной 280 метров. Это место для соревнований. Самураи крупных феодалов каждый год собираются здесь, что показать свои способности в «ябусаме» — состязании лучников. На деле это тонкая политическая игра чиновников, борьба за авторитет в глазах сёгуна. Чем лучше покажет себя лучник, тем выше поднимется его господин. Так что позор самураю на показательных выступлениях не прощают.

Первой выходит лучница клана Сацума. Женщина одета в шелковое охотничье кимоно. На голове — широкополая шляпа из бамбука, которая крепко завязана шнурами под подбородок. За спиной колчан. В руках лук из крепкого бамбука длиной более двух метров. Меч за поясом, такой же острый, как она сама.

Ее соперник- наша Тэнгоку. Не завидую. Тэнгоку опытная лучница и сильный воин. В отличии от своей противницы, она скромно и строго одета.

Мой брат Сенсуке и дайме клана Сацума сидят на противоположных помостах, разделенных судейской зоной. Между ними идет безмолвная война взглядов.

Главный судья поднимает веер, объявляя первый раунд.

— В этом смотре сойдутся воины великих кланов! Сацума против Кадзиро! Три мишени. Ошибки не прощаются!

На помосте Сенсуке медленно кивает Тонгаку. Это знак: «Не подведи»! Вассал клана Сацума тоже сигналит своему стрелку, жестко раскрывая веер: «На кану честь нашего клана»!

Первой выезжает лучница клана Сацума. Ее конь, словно пушечное ядро, срывается с места. Всадница бросает поводья и буквально парит над седлом на полусогнутых ногах. Натягивает стрелу. Кричит:

— «Ин- Е, Ин- Е!» (инь-ян)

Бум! Первая квадратная доска разлетается в щепки.

Не снижая скорости, она зубами выхватывает вторую стрелу, накладывает на лук. Бум! Стрела со свистом пролетает свой путь, как камета, падает на тяжёлую землю. Снова прямое попадание! Клан Сацума на трибунах ликует. А я сжимаю зубы.

Третий заход. Хоть бы она провалилась! Вот! Здесь ошибка неминуема! Ее конь несется слишком близко к ограждению. Лучнице приходится сильно отклониться вправо, ломая ось прицеливания. Она стреляет навскидку. И стрела скалывает лишь край мишени. Доска падает.