Сказание о Ямата Кагура

— Рэн, но на тебе уже итак уже половина походных вещей!

— Пустяки! Для воина это необходимая разминка перед боем. Мне же нужно давать телу нагрузку.

Качаю головой и улыбаюсь. Все-таки он такой хороший. В наш диалог врывается Джин, холодный ледяной тон приводит меня в чувства.

— Лучше прибавьте шаг. Смеркается. Нужно еще о ночлеге подумать.

— Как ты смеешь, Джин? Я защищаю нашу госпожу! В отличие от некоторых, кто предлагал ей бросить все, сложить оружие и бежать, как трус.

" Ты дурак, Джин — эхом проносится в голове гэнина, — «Как ты мог купиться на эти красивые глазки? Подумай, сколько денег получишь там, у заставы? Тебе уже выдали аванс в 40 золотых. А представь, сколько будет еще? Ты же мечтал вырваться из дыры, купить землю, стать хозяином поместья. Дерзай. Чего ты ждёшь?»

Проходит еще какое-то время с момента, как мы прибываем в низину между холмами, где, согласно карте, должно было располагаться крестьянское поселение. Но вместо теплого ночлега и рынка с горячей едой нас встречают…руины.

Черные обгоревшие острова бревен, покрытые шапками грязного снега. На обочине дороги, прямо в замерзшей грязи, лежат тела. Это крестьяне в серых домотканных одеждах. Чуть дальше, у полуразрушенного амбара, лежит замерзшее тело ребёнка, прижимающего соломенную пустую циновку.

— Что это?

Срывается Рэн.

— Где вражеские отряды? Где воины? Джин…почему они их убили? Это же просто крестьяне! Здесь не было боя!

— Боя не была. Была казнь.

Прерывает распаленную речь Джин. Проходя мимо трупов, юноша даже не замедляется.

Блондин подбегает к товарищу, резко хватает его за рукав, срывается на крик.

— Казнь? За что? Самураи не убивают крестьян без причин. Кодекс чести запрещает бить тех, кто не носит оружия!

Джин с силой вырывает руку, оборачивается к Рэну, его глаза холодные, как лед.

— Забудь свой кодекс, мальчишка. Зимой кодекс не кормит армию. Этой осенью был неурожай. Дайме потребовал вынь да положь рисовый налог — коку риса с каждого двора, чтобы накормить солдат в Осаке. Эти люди отказались отдать последнее. Если бы они отдали рис — умерли с голоду к январю. Они спрятали зерно в лесу. Самураи сожгли деревню, а их вырезали в назидания соседним поселениям. Обычное дело на войне.

Смотрю на Джина. Сколько ему пришлось пройти, чтобы стать таким равнодушным?

— Обычное дело?

Подбегает ко мне Рэн, заглядывая в глаза.

— Но ведь самураи — это честь! Мы защищаем правое дело! Госпожа Хотару, скажите ему! Это чудовищная ошибка! Самураи твоего отца не могли так поступить!

Отвожу глаза. Вспоминаю брата и его расходы на строительство дорог, охрану застав, содержание личных телохранителей и усадьбы. Я все думала, откуда он берет столько денег.

— Рэн, мне больно это признавать, но Джин прав. Дайме несет на себе целый ворох обязанностей перед сёгуном. Только платят за все не он, а…люди.

Смотрю на Рэна. На мальчишеском юном лице впервые проступила борозда морщин. Некогда нарядные сандалии варадзаси давно порвались, пальцы посинели от мороза. Полы одежды покрыты грязной ледяной коркой.

— Слезами горю не поможет.

Заключает Джин.

— Оставь сострадание, Рэн. Оно делает тебя слабым. Нам нужно пройти эту низину до темноты, пока запах крови не привлек волков и мародеров. Вперед.

Джин берет меня под руку и быстрыми шагами тащит засобой через пепелище. Смотрю на глаза мертвецов открыты. Они будто смотрят на нас, наблюдают, что мы делаем. Стыдно.

— Хотару…

Обращается ко мне Джин.

— Не смотри. Хочешь остаться здесь на вечно? Прибавь шаг!

Мы наконец добираемся до моста, ведущего на заставу. Измотанные, мокрые, грязные.

С нетерпением прибавляю шаг. Там, за заставой, наверняка, есть почтовые станции, а где почтовые станции — там и банные заведения. Не терпится смыть с себя грязь, привести волосы в божеский вид.

Но Джин с силой отталкивает меня назад, к чаще, из которой мы только вышли. Юноша молча указывает на противоположный берег. С раздражением обнаруживаю — не тут-то было!

На противоположном берегу, под навесом из бамбуковых циновок пируют трое солдат-мародеров. На земле валяются пустые глиняные кувшины из-под сакэ. Жертва, на которой уже успели выместить зло — молодой крестьянин, чье лицо превратилось в кровавое месиво. Несчастный привязан к столбу навеса и ожидает своей участи. Рядом с ними, всего в паре метров, на коленях стоит женщина. Наверное, его жена. Один из солдат, толстяк с сальными волосами, развлекается с ней, заставляя ее подносить к его губам чарку сакэ.

— Пей, дура! Твой муж сегодня знатно потрудился, показал нам, где староста прятал рис. Теперь его долг выплачен! Эй, Хатиро, неси мое ружьё! Поиграем.

Его товарищ поднимает с деревянной подставки тяжёлый фитильный мушкет — танэгасима. На полке уже засыпан порох. Чирк! И огонек смерти зажигается. Мужчина сбрасывает пепел на гальку. С самодовольной рожой поворачивается к соседу — одноглазому морадеру. Видимо, это и есть главарь их банды.

— Ну что, пустим стрелу без оперения? На что спорим, командир? Десять медных монет, что ты попадёшь ему прямо в пупок с тридцати шагов!

Одноглазый берет мушкет, пьяно покачиваясь, прижимает ствол к щеке, щурится, глядя на крестьянина, который беззвучно шепчет молитву Амиде Будде.

— Пупок — это для детей.

Лениво протягивает злодей.

— Я попаду ему в левое ухо. Если промахнусь и попаду в шею — монеты твои.

Слышу крик, женский, высокий, невообразимый, он разносится по всему лесу.

— Господин самурай! Пощадите! У нас дети! Заберите все, только оставьте его в живых!

Женщина хватает полы хакама преступника, но тот бьет ее ногой, отмахивается, будто от надоедливой мухи.

— Закрой рот, баба!

Пьяно протягивает злопыхатель.

— Какие мы тебе самураи? Война всех уравняла. Нам плевать на кодекс, пока у нас есть порох и сытое пузо.

В ужасе закрываю рот, глядя, как крестьяка падает на мокрую гальку. Волосы у нее растрёпанные, грязные, одежда оборвана. Неужели ее муж так и умрет тихо, бесчесно, ради чужой прихоти?

— Мы должны атаковать прямо сейчас!

Не выдерживает Рэн.

— Я вызову их на честный бой, и напомню, что такое стыд!

— Молчи, идиот.

Прерывает Джин.

— У них фитильное ружье. Один выстрел и тебе разнесет всю грудную клетку на куски еще до того, как ты перейдёшь реку в брод. Сиди тихо. Ждем, пока они сделают выстрел. Перезарядка займёт у них не меньше полуминуты. Тогда мы нападём со спины.

— Ждать? Пока они убьют этого человека ради забавы?

Повисает тишина. Я опускаю глаза. Мне нечего сказать. Джин прав. Такова расплата за убийство этих морадеров.

Внезапно…Рэн одёргивает меня за плечо.

— Хотару, не слушай этого труса! У него нечего нет внутри, кроме холодной выгоды!

Щелчок. Такая мощная солнечная энергия …накрывает, не дает опомниться. Словно меня пронзили тысячи солнечных лучей. Действительно, что я делаю? Взвешиваю все за и против, когда на другом берегу реки погибает человек?

Не успеваю опомниться, как Рэн вырывает плечо из руки Джина. С чистой, ничем не запятнанной яростью, он бросается на середину мелководья, обнажает мечь, и у меня останавливается сердце. Рен, что ты творишь?

— Эй, вы, псы без чести и без родины! Я, гэ…

Слышится пушечный выстрел. Кричу и закрываю лицо руками. Не может быть! Только не Рэн!

— Глядите-ка, Хатиро!

Лениво протягивает непротрезвевший негодяй.

— К нам прибежала породистая птичка. Кажется, мои десять монет откладываются.

В ужасе открываю глаза и застываю. Рэн упал в воду, течение уносит его к валунам. Красная полоса тенью тянется за юношей. На берегу слышны пьяные смешки:

— А ты думал не попаду. Вон как выстрелил с десяти шагов! Прямо в яблочко.

— Ты же говорил, что прострелишь ухо, а попал в плечо! Это не счита...

Вдруг одноглазый замирает в гримасе, выпучивает глаза, хрипит, падает за мертво. Вижу след ножа на его окровавленной спине.

— Каково?…

Не успевает договорить его товарищ, толстяк с сальными волосами. Вижу Джина! Детина замахивается на юношу кулаком, но тот подныривает под удар и режет глотку. Раздается предсмертный хрип. Кровь выпрыскивает гэнину в лицо. Мертвец с выпученными глазами падает на гальку. Теперь он их никогда не закроет.

Последний выживший с бравадой бросается на нападающего, но…поскальзывается на мокрой гальке. Гэнин проворно прыгает на него, с нечеловеческим усилием сжимает пальцы у горла противника, так что жилы на шее юноши вздуваются, а глаза выкатываются, как у теленка. Наконец жертва перестает биться, тело обмякает.

Джин бросает труп и бежит к Рэну. Тот ухватился за валун и из последних сил держится, бьется в воде. Течение бьет по нему, и не думая сжалиться.

К тому моменту, как я подбегаю, Джин уже тащит трясущегося товарища за шкиру, как мокрого щенка, и швыряет к моим ногам.

— Твой романтизм чуть не стоил нам жизней. Твоя обязанность — защищать госпожу, а не тешить свое эго. Еще один такой «подвиг», Рэн, и я сам прирежу тебя, чтобы ты не выдал нас врагам!

Смотрю на раненого. Тот прижал пальцы к плечу, оттуда сочится кровь. Кимоно потемнело от крови. Ведь это уже второй раз, когда Рэн так бездумно бросается на врагов. А сколько он делал так до нас?

— Джин, свою критику оставь при себе. Рэн закрыл собой того несчастного, принял удар на себя. Благодаря нему — крестьянин жив.

Опускаюсь к юноше, прямо в грязь, не жалея своего хаори. Трясущимися руками раскрываю узелок с травами, теми самыми, которые Джин вырвал из рук умирающего. Мысленно благодарю Кендзи.

— Но впредь, Рэн, твоя обязанность не только защищать других, но и себя. Мертвый воин ничем не пригодиться.

Чувствую, как Рэн смотрит в мои глаза, пока я наношу мазь на его плечо. Он даже не пикнул от боли! Как это возможно?

Спиной ощущаю тяжелый взгляд второго гэнина. Джин процеживает сквозь зубы:

— Ты специально, что ли под порох подставляешься? Ради таких моментов?

— Джин, проверь, как там крестьяне. Живы ли?

Отдаю приказ юноше. Пусть займётся делом. Работы много. Рэн ранен, мы не успеем дойти заката. Придется ночевать в той чаще, из какой мы вышли.

Наконец, когда работа окончена, встаю с колен, отряхиваюсь, оглядываю периметр. Крестьян, как смело. У навеса болтается срезанная верёвка.

— Ушли.

Доносит мне Джин.

— Даже не поблагодарили!

Слышу искреннее возмущение Рэна.

— Ну и пусть.

Отрезаю я.

— Они испугались. Когда опомнятся, поминут добрым словом.

Осматриваю место преступления. Везде кровь, куски разорванной грязной одежды, трупы.

— Забираем все ценное и уходим. Тут оставаться опасно.

Джин кивает. Он уже приметил для себя новый клинок. Пока юноша роется в трупах, отдаю приказ.

— Смеркается быстро. Джин, думай, где мы можем переночевать?

— Я осмотрел окрестности.

Отвечает Джин.

— Вон те густые ветки сосен и поваленное дерево…

Юноша, щуриться, указывая на чащу откуда мы пришли.

— …послужит отличной основой для укрытия от ветра. Я помогу сделать навес.

— Я тоже помогу…

Рэн пытается встать, опираясь здоровой рукой на валун. Кладу ему ладонь на грудь, надавливаю так, чтобы он сел.

— Нет. Ты останешься здесь и будешь отдыхать.

Углубляюсь в деревья, и мы принимаемся за работу. Джин ловко набрасывает ветки, создавая плотный шалаш, а я усиливаю землю сухой травой, какую только могу найти посреди мокрой зимы. Когда все закончено, Джин тащит под локоть горе товарища до спасительного укрытия.

Наконец-то! Можно отдохнуть, грея руки у маленького костерка, и ни о чем больше не думать. Откидываюсь на опору из дерева. Закрываю глаза. Хорошо.

Джин уходит за дровами, а я с Рэном остаюсь на едине. Тихо. Только капли мокрого снега капают, напоминая, что мы все еще здесь, живы, в этом мире, полном греха.

— Я поступил глупо, Хотару?

Смотрю на юношу. Тот опустошенно уставился вдаль, в одну точку. Морщины избороздили его лицо. Впервые замечаю, как истерты его пальцы, в кровь. Он же нес мои вещи всю дорогу, всё норовил облегчить мой путь, первый бросался по дрова, грел воду, чтобы я могла пить. Глупый, мой бедный Рэн. Сейчас у тебя болит не плечо, а… сердце.

— Рэн, никто не знает, как правильно. Даже не думай себя винить. Ты спас чужую жизнь. Это гордость, а не предмет самобичевания.

— Если бы не Джин…

Перебивает Рэн.

— Не знаю, чем бы все это закончилось.

А может, он прав? Может, тебе нужно было остаться в горах, жить тайно? Мы бы защищали тебя. Я бы защищал.

Смотрю на Рэна и сердце мое сжимается. Как я могу ему отказать?

И тут…гэнин резко берет меня за руку, разворачивает мое лицо к себе. Пойманная врасплох, вздрагиваю, словно испуганный кролик перед удавом. И это робкий Рэн? Тот самый хороший мальчик?

Почему, Хотару? Почему ты брезгуешь мной? Разве я сделал недостаточно? Помнишь, кто нес тебя на руках, там, в лесу, когда ты боялась промочить ножки в ледяной горной реке? Кто отдавал тебе последнюю корку хлеба? Согревал руки? Разводил костер? Носил вещи, чтобы ты не надломила спину? Разве это для тебя ничего не значит? Или я всего лишь твой цепной пес? Грязь под твоими ногтями?

— Рэн, что ты такое говоришь?

Сжимаю его ладони, заглядываю в глаза.

— Я уважаю тебя. И глубоко люблю. Как брата. Честное слово!

— Докажи мне это, Хотару! Докажи! Я хочу ощутить это на себе, а не слепо идти за тобой, как щенок, у которого не открылись глаза.

Он с силой дергает меня к себе. С нетерпением, со злостью. Мое сопротивление не оказывает на него никакого воздействия.

— Рэн, опомнись! У тебя бред! Наверное, я плохо обработала рану! Давай…

Не успеваю договорить, как оказываюсь в дюйме от его губ. Мужчина насильно удерживает мое лицо, сквозь сбившийся локон вижу его глаза, безумные. Еще миг…и

Хлопок. Щека освобождается от руки. Отстраняюсь. Выдыхаю. Открываю глаза.

Рэн с разбитой губой завалился на земляной пол. Подбородок горит — недавний след кулака гордо рдеет на поникшем теле.

— У него бред, Джин! Думаю, заражение!

Всхлипываю я, глядя на новоприбывшего гэнина. Джин вместо того чтобы помочь своему товарищу, лениво сплевывает на землю.

— Ты что? Надо помочь!

— А как ему теперь поможешь? По дураку тюрьма плачет.

— Нет, я не буду на него жаловаться! Только осмотри рану, прошу тебя! Наверное, я плохо обработала!

Джин со вздохом опускается на землю. Разводит огонь. Накаляет мечь. Слышу глухой стон Рэна — он выкручивается, испытывая нечеловеческие мучения.

С наступлением утра мы переходим мост и идем дальше, молча, никто никого не тревожит щекотливыми расспросами. Все слишком устали. Прибавляю шаг, не терпится залезть в горячую ванну, сбросить с себя эту грязную шкуру — дорожное облачение, которое практически уже влипло в тело, вросло. А я ведь все мечтала, вот буду воином, и смогу позволить себе жизнь, как у брата. Но на деле, все оказалась куда сложнее, чем ожидалось.

Вдруг, посреди утреннего тумана, проскальзывает тень. Как молния. Человек? С такой скоростью? Нет, навряд ли. Может, животное?Останавливаюсь.

— Хотару, что-то случилось?

Спрашивает Рэн.

— Мне кажется, я что-то видела, там, в тумане.

Юноши напрягаются. Джин кладет руку на катану, загораживая меня собой.

— Тогда становись за нами. Это может быть демон.

Туман сгущается, ветер стихает, птицы замолкают. Воздух идет рябью, словно над раскаленной землей, хотя на дворе зима.

Вдруг… вырывается стая кричащих воронов, (никогда не видела такую большую стаю), словно черный торнадо они заворачиваются в одну единую воронку, кружатся, с оглушительным каркаркьем, напоминающим смерть. Свист от их крыльев разносится по всему периметру и пробивает меня на мурашки.

Смерч падает на землю, но вместо разрушения рассыпается по каменным дорожкам клубящимся черным туманом. Из него выплывает…что-то, жидкое, вроде кляксы. Только живое. Извивающиеся темные ленты субстанции тянутся во все стороны, эти волны, обволакивают, щупают, трогают пространство в слепую.

Текучая форма быстро вылепляет из себя образ — огромный белый волк, с широкой пастью, вооруженной клыками и тяжелым хищным дыханием.

Затем образ смазывается. И передо мной предстоит уже человеческий образ, правда, лишенное всякой уникальности. Это тьма, внутри которой мерцают крошечные, похожие на далекие звезды, светлячки.

Существо подходит ближе, и у меня перехватывает дыхание. Ощущаю пульсацию, сильную, как приливы и отливы в море, давящие. Резкая давящая боль. Хватаюсь за голову.

Существо поворачивает безликую чёрную голову в мою сторону. Смотрит прямо в меня. Как испытывает. Его «взгляд» — это тяжелое, всепоглощающее внимание.

Наконец чудовище издает низкий, резонирующий звук, похожий на раскат грома, после чего снова распадается на сгустки темной энергии и вихрем уносится в кроны деревьев, растворяясь в ночном лесу.

— Почему оно не напало?

Только сейчас замечаю реакцию гэниров. Оба схватились за мечи и встали в стойку, готовые к атаке. Да так и замерли, не в силах отпустить оружие.

— Я не знаю…

Протягиваю я.

— Но мне показалось, оно изучает нас.

Глава 17. Застава

Странно, но том месте, где демон пожирал жертву, пусто. Ни следов крови, ни куски грязной разорванной одежды. Кого же он ел?

— Ноги в руки — и бегом до заставы. Если планируем жить.

Приказывает Джин.

Через некоторое время, наконец, на горизонте появляются первые очертания заставы. Это мрачные деревянные укрепления. Но что-то не так. У ворот собралась череда «человеческих холмов» — это крестьяне согнули свои спины, хватаются за полы одежды самураев, плачут, бьются в истерике. До меня доносится их крики.

— Ямата Кагура уже спустился с гор! Он уже сожрал моего брата и забрал дочь! Господа самураи, защитите нас, перебейте эту тварь!

Лица самураев холодны и выражают безразличие. Мужчины скептически скрестили руки на груди.

— Наш приказ охранять эту заставу от прорыва. Если мы покинем посты, демон прорвется дальше. Возвращайтесь в свои дома и не шумите тут! Трусы!

Как защитники Японии могут говорить о чужой смерти с таким равнодушием? Срываюсь:

— Вы защищаете бревно, в то время как вымирают целые деревни! Где ваша гордость? Честь? Достоинство? Или вы не воины? Уже забыли, как давали вечную присягу перед сегуном?

Самураи, все, как один, бросают на меня взгляды, полные презрения и нечеловеческой усталости. Темные круги возле глаз разошлись по их лицам, морщины избороздили лбы. Видно, что мужчины на ногах не первую ночь.

— Что знает девчонка о войне? Твои пылкие речи нечего не стоят в реальной жизни! Отправляйся в покои, госпожа, пей дорогой чай, читай свитки. Твое место в семье, у ног мужа — ты должна была родить не меньше тройни, а ты все бесчествуешь память своего отца, развлекаясь с генинами.

О чем они говорят? Мы же на миссии. Я пришла по приказу сегуна.

Один из них, старик, испещрённый морщинами, скрикивает:

— Дайме совсем обезумел? Прислал своей сестре вот этих хилых мальчишек? Да они наложат в штаны от первого рыка демона!

Мои защитники молча хвататься за катаны, но я перекрываю им выход к самураям своим телом, давая понять, иногда лучше промолчать — целее будешь.

— Меня отправили сюда, не для того, чтобы я пряталась за стенами.

Пытаюсь утихомирить разбушевшихся мужчин.

— Сёгун увидел во мне дар. Я читаю души и могу помочь в борьбе с демоном, ведь о нем самом практически ничего не известно, и его атаки загадочны, непредсказуемы.

— Ты читаешь души?

Из толпы выступает ветеран, один его глаз перебит и шрамирован, мужчина опирается на зазубренный меч.

— Тогда загляни в мою душу. Посмотришь — и увидишь сколько сыновей я похоронил на этой проклятой войне. Вместо того чтобы хвалиться своим сомнительным даром, лучше бы жила вместе с братом — дайме — в безопасности, во дворце. Как полагается благородной деве. Вышла бы замуж, продлила свой род, как того требует долг. А так… ты лишь бесчестишь память своего отца.

— Да как вы смеете?!

Слышу голос Рэна, бьющий волной в ухо.

— Мы лично видели этого демона на дороге! Он огромен, как гора! От его дыхания вянут деревья! Госпожа говорит правду, вы лишь стоите здесь и рассуждаете, не в силах сделать лишний шаг без своего дайме!

Самураи замирают, переглядываясь. Наконец их губы кривятся в недоверчивых усмешках, гордость побеждает.

— Эй, ты, юнец, хороша твоя сказка — нечего не скажешь! Да если бы вы встретили этого демона вплотную — он бы и костей от вас не оставил!Занимайте свои места у казарм. Если сгинете — невелика потеря.

Самураи расходятся по казармам, интерес крестьян тоже стихает, и они уплетаются во свояси, пригвозденные правдой — всем плевать на их маленькие жизни.

Мы устраиваемся в убогую комнатку для ночлега. Разбираю свой скудный узелок. Рэн и Джин стоят у дверного проема. Не смею посмотреть им в лицо.

— Хотару…

Осторожно начинает Рэн. Вжимаю голову в плечи, дрожу.

— Этот старик…Он не должен был так говорить…

— Он прав.

Резко прерываю Рэна.

— Мой — долг, семья, брак, наследники. Я позорное пятно на фамильном гербе.

— Вообще-то, наоборот.

Вздрагиваю. Поднимаю взгляд на юношу. Он говорит правду?

— Хотару, ты мне нравишься больше, чем все те зажравшиеся генералы, только и способные хвалиться своей несуществующей честью и удалью.

Взгляд Рэна честен. Глаза янтарные, чистые, как горная река, на дне искрятся маленькие карпы — блики от костерка.

— Рэн, я…

— Это правда, Хотару.

Перебивает меня Рэн. Парень садится по правую руку от меня, берет меня за запястье, заглядывает в душу.

— Я не видел девушку, более стойко выдерживающую все тяготы долгого пути. Ты ни разу ни пикнула, ни пожаловалась ни на промокшие варадзаси, ни на нас.

Так ведь это не весть какие достижения.

Всхлипываю я.

— Нет.

Парирует Джин.

— Это действительно большие достижения. Ты девушка, Хотару. Не забывай об этом и не равняйся на нас, мужчин.

Почему его честность такая болезненная?

Смотрю на огонь. Языки пламени красиво переливаются, оставляя после себя яркие искорки, как тогда, в теле демона. Задумываюсь.

— Помните, что я сказала утром, когда мы столкнулись с демоном?

Юноши переглядываются.

— Ямата Кагура изучает нас. Мы для него — муравьи, спрессованные в одной банке. Он сталкивает нас лбами и ждет, какая тварь кинется первой. Не опускайтесь.

Рэн сжал мою ладонь.

— Мы не дадим тебя в обиду, Хотару. Ни людям, ни демону.

Смотрю в янтарные глаза Рэна. Огоньки переливаются, как бешенные заведенные чертенята в желтом мареве желания. Знает ли Рэн, что демон не где-то снаружи, а прямо у него под сердцем?

— Ребята, пока светло, я побегу искать баню. Пожалуйста, не волнуйтесь! Я одной ногой туда, другой сюда.

— Валяй.

Безразлично бросает Джин.

— А мне надо связаться с тюнином. Он обещал 60 золотых за то, чтобы я доставлю тебя сюда, на заставу.

Добегаю до банного комплекса. Славу богам! Проход стоит не так дорого, как я предполагала. Вхожу в помещение. Везде густой пар! Туман спеленал весь дощатый пол. Пахнет сухим деревом, баней и незнакомыми травами. Купель каменная, а в ней — изумрудно чистая вода, словно зеленая змея притаилась на берегу.

Подбегаю к купели, и…сквозь туман замечаю очертания. Кто это? Девушка. Как она прекрасна! Гордое лицо. Ярко очерченные скулы, волевой подбородок, густые черные ресницы, лисий разрез глаз. Небрежно сделанная шишка на голове, две острые шпильки, как кинжалы, угрожающе торчат из под шевелюры. На губах густая красная помада, как сама кровь. Верхняя губа больше нижней. Ярко выраженные ключицы, как впадина между двумя холмами. Плечи воительницы, сильные, рельефные. На руках мышцы и былые побои — шрамы. Это руки воина. Она тоже дочь самурая?

Мы встречаемся взглядами. Не выдерживаю и отворачиваюсь. А она продолжает пялиться, медленно, тягуче, словно питон на жертву. Ее глаза — две черные лоснящиеся сливы. Она как будто смотрит в себя, не в меня, взгляд проникает глубоко и заставляет меня сжиматься.

— Ты та девчонка, что сегодня дала отпор самураям? Я тебя видела…вместе с мальчишками.

— А, это мои гэнины. Сама я слабая, вот и приходится…

Краснею. Воительница криво ухмыляется.

— Дитя, ты действительно думаешь, что демон существует?

— А как же иначе? Я сама его видела близ заставы.

— А откуда ты знаешь, что это не игра воображения троих истощенных долгой дорогой?

Вся моя уверенность обмирает. А ведь и правда! Что мы тогда видели? Искаженную анамалию, вибрации, плывущие по земле? Как-то это все нереально. Мы же не ели два дня, исхудали, как черти, Рэна ранили, а я с Джином истерли ноги в кровь, пока тащили его до заставы.