Сказание о Ямата Кагура

Повсюду кровь и руины. Ни одного выжившего. Ни одного. Но Хиро это не замечает. Он продолжает укачивать всю дочку, напевая один и тот же мотив: «Я люблю тебя, я люблю тебя, и это никогда не закончится».

Смотрю на девочку. Та сложила головку, как крохотный одуванчик. Невинная и спокойная, она больше похожа на ангела, нежели на человека. Потерять жизнь в четырнадцать лет! Это преступление.

Вижу гэнинов. Они бесстрашно подступают к одержимому. Некоторые из них даже ухмыляются. Бегите, дураки! Но жажда богатства и тщеславие перевешивает их здравый смысл.

Услышав громкий смех, Хиро вздрагивает, испуганно оглядывается на воинов.

— Не шумите! Тише! Я только-только уложил ее спать! Она все не хотела, моя бедная шалунья. Но теперь уже все хорошо. Вам нужно уйти. Иначе она снова проснётся.

Он проводит рукой по лицу девочки, убирая с глаз локон волос. А я вижу новую картину. Видимо, это события прошлого. Воспоминания Хиро?

— Где рис? Вы должны были заплатить еще в том месяце!

Спрашивает грубый мужской голос. Всадник до боли знакомый. Нет! Не может быть! Это же господин Сато, тот самый урод, что избивает крестьян за «рисовые» догли. Я встретила его по пути к дому Масао.

— Где рис? Я что тихо спрашиваю?

Повторяет мужчина и бьет по голове девушку, которая прижалась к земле. Нет, это не просто девушка! Это Айко, дочь Хиро.

Сато слезает с лошади, берет ребенка за волосы, раздевает. До гола.

— Отвечай, девка!

— Мой отец поехал в соседнюю деревню, чтобы продать товар! Он вернется и отдаст вам деньги! Чесное слово!

Хлыст рассекает слабое тело.

— Больно! Не надо!

Остальные крестьяне смотрят. Никто и не думает вмешиваться. Идет снег. Холодно. Начало зимы. Покалеченный ребёнок лежит на земле и умирает, тихо, молча, не слышно. Так, чтобы за этот стыд не пришлось расплачиваться другим.

Возвращаюсь в реальность. Так, Айко умерла не от руки Хиро? Это был господин Сато. Поэтому Хиро разнес всю деревню?

— Они издевались. Я знаю, тебе было больно, но теперь тебе нечего бояться, будь спокойна.

Шепчет обезумевший отец.

— Слышали! Чудовище рассуждает о покое!

Выкрикивает гэнин, владеющий копподзюцу. Ниндзя с парными кинжалами подливает масло в огонь.

— Ты сам лишил ее жизни, безумный пес! Прикрываешься заботой, но правда в том, что это ты убил ее, чудовище! Ты — обычный палачь собственного дитя!

— Скажи спасибо, что мы избавим мир от твоего гнилого семени. Награда за твою голову сделает нас господами в Осаке, а твои слезы не стоят и медного гроша!

Смеется «акробат», тот, который висел на балке крыши, выполнял невообразимые трюки в воздухе. Безумцы! Бросайте мечи и бегите!

Но поздно. В глазах Хиро вспыхивает пламя. Кожа чернеет. Из его спины и плечь с хрустом вырастают множественные уродливые человеческие руки — облик умерших под его косой. Тело дочери покрывается коконом из костей. Хиро прячет этот кокон у себя на груди, точно сердце.

— Мое копподзюцу раздробит твои лживые руки, детоубийца!

Кричит один из гэнинов и бросается на чудовище. Но четыре руки просто скрущивают его в узел. Слышу хруст костей!

Не успеваю опомниться, как случается новая трагедия. Группа синоби делают выпады, рассекают плоть демона, но раны затягиваются мгновенно.

— Помоги…Оттяни его.

Кричит кто-то, захлебываясь в крови. И тут же слышит ответ:

— Твоя смерть — моя доля золота!

Один из воинов пускается в бегство.

— Это не человек! К черту золото! Я хочу жить!

Одна из призванных рук демона вырывается из под земли и утаскивает кричащего труса под снег.

О, ужас! Убиты практически все. Стоп. А где Рэн? И этот, как его…с каменных лицом.

Направляю свое внимание на их чакры. Это поможет взять след. Вот они! Живы!

Только Рэн тяжело ранен, а его «друг» выдохся. Кажется, я даже чувствую его имя. Джин! Его зовут Джин.

— Я не отступлю перед этой тварью!

Сплевывает кровь Рэн.

— Заткись, идеалист! Если мы не объединимся прямо сейчас, твоя храбрость сгинет в грязи.

Отчитывает Джин. Рэн смотрит с презрением на товарища по мечу.

— Ублюдок, я ненавижу тебя!

— Взаимно. Но я предпочту ненавидеть тебя живым. Я отвлеку его руки, ты — бей в сердце, под кокон.

И Джин со скоростью молнии бросается в резню. Он отсекает мечом лишние руки, уводя удар на себя. Демон ни разу его не задел! Просто не смог. Джин уворачивается на грани человеческих возможностей!

Рэн, захлебываясь в крови, кричит сквозь боль:

— Смотри на меня чудовище! Я твой противник!

Мужчина делает рывок напролом, принимая один из сокрушительных ударов демона. Кости трещат, но гэнин не отступает — похоже, он готов идти до конца, до самой смерти. Блокирует руки демона, собственным телом, задерживая врага. Брешь в защите открыта!

— Рэн! Держи его! Не смей отпускать!

Джин взмывает в воздух. Молниеносный, чистый разрез. И все! Шея демона и кокон разрублены. Это идеальная победа.

Многорукое чудовище распадается. Хиро падает на колени, принимая свой прежний человеческий облик. Он подползает к дочери. Та раскрыла руки, как птица, улыбается.

— Прости меня …милая. Меня не было рядом, когда это произошло. Но теперь я с тобой и всегда буду с тобой.

Хиро падает на тело девочки, будто закрывая ее от мира. Оба мёртвые. Падает снег. В моей голове все еще звучит та колыбельная, которую пел отец: «Я люблю тебя, люблю тебя, и это никогда не закончится».

Рэн падает на снег, теряя силы от потери крови. Джин подхватывает товарища по мечу. Как быстро! Кажется, он предчувствует любое телодвижение. Мужчина зубами отрывает от своего и без того худого кимоно кусок ткани, туго перевязывает рану. Рен жмурится от боли, хрипит.

Руки «лекаря» дрожат. Неужели он…волнуется? Может ли Джин в тайне от всех быть добрым романтиком? Нет, сейчас не время думать об этом. Усилием воли запрещаю себе смотреть в душевные тайники гэнина. Ведь он запретил мне приближаться к душе даже на дюйм.

— Не смей умирать, болван! А то мне самому придётся нянчиться с этой госпожой!

— Ого, наш черствый прагматик умеет переживать?

Каштяет Рэн, захлебываясь кровью. О, нет! Он совсем слаб. Если мы не поспешим на подмогу, может статься, что он не дойдёт до дома!

А что, если Масао всё-таки поймет меня, если скажу, что все кончилось, чудовище повержено, мы в безопасности, и теперь главная задача — помочь ребятам добраться домой? Бросаюсь к Масао.

— Мастер, демон побежден! Но один из гэнинов сильно ранен. Нам нужно поспешить на помощь!

Масао с интересом взглядывается в мое лицо.

— Твой дар развивается с большей скоростью, чем я ожидал. Но почему ты не просмотрела Ямато? У него есть слабые стороны?

Замираю. Старик не интересуется выжившими. Все, что его беспокоит — слабое место врага.

— Да, я расскажу вам об этом, но сначала мы должны помочь Рэну и Джину.Они слишком слабы!

Масао встает с татами, удовлетворённо вздыхает.

— Ты права. Я сам отправлюсь им на подмогу, а ты сторожи дом.

С облегчением выдыхаю. Дело сдвинулось с мертвой точки. Масао уходит в ночь, а я остаюсь в доме одна — ждать наших гостей.

Так хорошо слушать дом глубокой ночью. Ни войны, ни криков ужаса, ни резни. Закрываю глаза, сползаю по стенке к полу, прячу лицо в ладони. Ти- ши- на!

Но сцены бойни все-таки не выходит у меня из головы. Как жить после такого? Столько крови, столько людей погибли зазря. И все из-за…меня? Если бы я тогда сразу остановила того одержимого, отца девочки. Одно касание клинка, и трагедия бы не случилось. Ни-ког-да. Никто бы не отдал свои жизни так, впопыхах, в бесчестии, задорма. Жалко и девочку.

Снова перевожу свое внимание на дом. Насильственно. Чтобы не слышать голос совести. Сверчки трещат. Лениво полыхает очаг — сердце дома. Все спит. Только я все ни как не могу успокоиться. Ну где они там? Почему так долго? Может, что-то случилось? Прошло уже 4 часа с ухода Масао, а от команды ни слуху, ни духу.

Закрываю глаза и мысленно пытаюсь сфокусироваться на их чакрах. Нашла!

Трое — Масао, Рэн и Дижин, на месте бойни — в самом сердце деревни. Деревянные улицы облиты кровью. Мастер помогает подняться Рэну, но у того сочится кровь. Прямо из груди. Юноша зажимает рану, кимоно темнеет от крови. Как, наверное, ему сейчас тяжело! Я хорошо помню, когда меняли ранили в грудь. Боль была нестерпимой, доходящей до мозгов и костей. Рэн, держись!

Джин идет чуть позади. Он не ранен. Это хорошо. Шаги юноши бесшумны, точно кошачьи. Он внимательно осматривает землю. Что он там ищет?

Рэн подает слабый, охрипший голос.

— Мастер, а Хотару сейчас дома? Она точно в безопасности? Демон же не может пробраться во внутрь?

Масао отвечает с присучей ему твердостью и мягкостью одновременно.

— Береги силы, Рэн. Ты потерял слишком много крови. Демона больше нет, но настоящая битва за твою жизнь только начинается. В деревне не осталось ни лекарей, ни чистой мази. Нам нужно добраться до дома как можно быстрее. А он в горах, подъём достаточно тяжёлый.

Джин внезапно останавливается у тела погибшего товарища. Он присаживается на корточки, спокойно, без тени страха или сомнения, срезает увесистый кожаный кошель с пояса мертвеца и прячет его запазуху. Вот стервятник! Так вот что он искал, глядя на землю! Рэн, заметив глумление над мертвым, пытается дёрнуться, но морщиться от боли.

— Джин, что ты творишь? Это же… наш товарищ! Как у тебя рука поднимается грабить мёртвых? Где твое благородство!

— Благородство не затянет дыру в груди у тебя, романтик. Ему эти монеты больше не пригодятся, а нам на них еще покупать лекарства на черном рынке. Так что завали рот и переставляй ноги, пока не сдох прямо на этой тропе!

Ушам не верю! Как Джин может быть таким бессердечным? Напрасно мне казалось, что в глубоко внутри него прячется что-то доброе и светлое.

Масао смотрит на Джина. Похоже, он тоже в шоке от холодного цинизма юноши.

— Рэн, молчи. Не провоцируй его. Нам нужно добраться до рассвета. Ты уже потерял слишком много крови.

Резкая боль вдает прямо в голову! Зажмуриваюсь, закрываю лицо ладонями. Наверное, это от использования дара. Нельзя им злоупотреблять. Отключаюсь от видения. И снова …татами, сверчки и пламя в очаге, умиротворяющее, сонное, ленивое. Мои глаза закрываются и я отключаюсь.

Не знаю, сколько проспала, но меня будит резкий хлопок. Вскакиваю. Похоже, звук исходил от чеки, которую только что открыли. На порог вваливаются три мужчины, до смерти усталые. О, боги! Рэну совсем плохо! Не думаю, что он доживет до утра. И все это по моей вине? Слышу голос Масао.

— Хотару, без паники. Живо тащи чистую воду, все чистые тряпки, какие найдёшь в доме, и разжигай очаг! Джин, помоги уложить его на футон.

Бросаюсь в комнату мастера. Выношу таз горячей воды и охапку простыней. Руки предательски дрожат.

Масао разрезает одежду на груди Рэна. Рана глубокая, края неровные. Старик вынимает свой клинок, преподносит к огню. Металл краснеет, а я с ужасом понимаю, он собирается прижечь наживую, без обезболивающего. Закрываю глаза. Слышу стон. Нет, даже хрип — выражение нестерпимой боли, боли на грани человеческих возможностей.

Когда я снова открываю глаза, Рэн в полузабытьи, у него бред. Закрываю рот руками. Замечаю презрительный холодный взгляд Джина. Он считает меня неженкой? Да, наверное. Но я никогда не видела, как человек переносит такие страдания. В поместье, когда кто-то получал ранения на состязаниях, раненных сразу относили в госпиталь, я даже не видела, что там происходит. А тут…

Запах соленого метала, мясо, разорванное до костей, грязные тряпки, предсмертная агония. Мои мысли прерывает голос Рэна, слабый, зовущий, отчаянный.

— Госпожа Хотару, я вам сейчас противен? Прошу, не смотрите на меня. Закройте глаза.

Бросаюсь к юноше, хватаю его за руку обеими ладонями, словно огонек, затухающий в зимнюю стужу.

— Нет, Рэн! Что ты такое говоришь? Я горжусь, как стойко ты переносишь все испытания!

Тот не открывает глаз, но мне достаточно и этого, чтобы понять, он знает, я вру. Но принимает это по взрослому, снисходительно. Для этих гэнинов я всего лишь неразумное дитя, избалованное, не знавшее уличной жизни.

Масао отходит к очагу, чтобы приготовить отвар из полыни. Видимо, старик хранил ее на случай ранения. Все-таки он довольно запасливый, к тому же генерал, который знает непонаслышке, что такое вынимать стрелы из кровотащачей лопатки.

Джин садится поодаль от старика. Его лицо ровное, спокойное, почти равнодушное. Он со звоном высыпает на татами монеты и начинает считать. Не выдерживаю.

— Джин, твой названный брат, с которым ты только что сражался спина к спине, исходит кровью и бредит! А ты сидишь здесь и звенишь монетами, которые обобрал с трупов. У тебя есть хоть капля стыда, хоть какая-то мораль?

Джин даже головы не поворачивает, он по прежнему занят счетом золотых.

— Мораль — это роскошь для сытых, госпожа. Мертвым золото ни к чему, в загробном мире лапшу за монеты не покупают. А вот нам, живым, оно очень даже пригодится.

Осекаюсь. Да как он так может говорить? Это же низко и подло! У всего должен быть предел, но у этого парня его просто нет. Подхожу в плотную и смотрю юноше прямо в глаза.

— Он умирает, а ты ведешь себя так, будто тебе все равно. А может, так и есть?

Джин наконец поднимает глаза и смотрит на меня…холодно, презрительно.

— Слушай сюда, избалованная девчонка. Ты всю жизнь прожила под крышей своего родового поместья, не зная, что такое спать на земле и жрать грязь. Ты бесполезна в реальном мире. Вместо того, чтобы читать мне нотации о высокой морали, лучше бы помогла своему благородному романтику. Ему от твоих слез и криков лучше не станет. Протри ему рану, «святоша».

Открываю рот и отшатываюсь. Что он только что сказал? Меня как будто сбросили с четвертого этажа лицом в грязь. Нет! Я не могу просто так все оставить!

Концентрируюсь. Подключаюсь к его душе. Посмотрим, действительно ли ты такой правильный или это только фарс слабого человека? Через туман прошлого передо мной всплывает картина.

Грязный серый переулок. Какой-то ребенок стоит под проливным дождем. Это Джин? Ему не дашь и десяти. Худой, в лохмотьях, дрожит от холода. Прижимает к себе корку гнилого хлеба. Рядом на коленях стоит измученная, бледная женщина. Наверное, его мать. Она держит его за плечи, а в глазах стоят слёзы.

— Прости, мой хороший…Но так больше не может продолжаться. Я не могу прокормить вас всех. А ты должен вырваться из этой дыры, слышишь?

Она отрывает свой взгляд от ребенка, многозначительно вглядывается в фигуру неизвестного мужчины — сильного и статного, широкого в плечах, с ног до головы одетого в доспехи.

— Тебя заберет гэнин. Учись у него, всему чему сможешь научиться. Делай все, что он прикажет. Теперь от этого человека зависит твоя жизнь.

Женщина толкает ребёнка к суровому мужчине, но тот упорно хватается за юбки матери, кричит и плачет.

— Хватит, Джин!

С чувством выпаливает женщина.

— Ты мужчина или тряпка? Не позорь меня! Веди себя достойно перед моим знакомым иначе он решит, что от тебя не будет никакого толку!

Мальчик замолкает. Его лицо, обезображенное морщинами страдания, будто он какой-нибудь столетний старик, проживший целую жизнь, вдруг становится ровным, делается глухой стеной.

— Вот так.

Подбадривает его мать.

— А теперь иди. Отец бы гордился тобой.

Картинка растворяется в воздухе, и появляется новая. Уже на рынке. Здесь Джин постраше. Ему 14 или 15 лет. В глаз темная ненависть. Костяшки побелели от сжатых кулаков. Оглядываюсь на то, куда он смотрит. Какие-то люди избивают ногами нищего старика ради забавы. На главной площади. При свете дня. Все видят, но проходят мимо. Смотрят товар, спорят о цене.

— Почему так дорого?

Слышу в толпе. Всем плевать. Снова оборачиваюсь к Джину. Тот тихо шепчет сквозь злость.

— Если у тебя нет денег…ты никто. Тебя можно растоптать, как червя. Я стану богатым. Я заберу все золото этого мира и больше… никто…никогда не посмеет сделать мне больно.

Картина прошлого сворачивается и я снова стою на татами, полыхает очаг, Рэн несчастно стонет во сне, а Масао прикладывает к ране отвар с полынью. Я моргаю. Джин мгновенно ловит мою реакцию. Он понял. Я просмотрела его. Для него прошел один миг, для меня целая вечность, картина жизни другого человека.

— Твоя жалость мне не нужна. На нее риса не купиш.

Молчу. Мне нечего сказать. Он прав. Абсолютно во всем. Сажусь на татами, рядом с Рэном.

— Госпожа…

Больной хватает меня за руку и что-то бормочет. Он все еще бредит? Плохо. Значит травы не помогают. Срываюсь с места, чтобы подняться к Масао, уговорить меня отпустить в соседнюю деревню, что подальше, но юноша так крепко сжал мое запястье, что мне не удалось даже сдвинуться с места.

Мастер! Полынь не действует! Нужно идти за ле…

Не успеваю договорить слово «лекарь», как слышу хрип раненого мальчишки.

— Госпожа, Хотару, не уходите. Вы единственное лекарство, которое поставит меня на ноги.

Джин подходит к футону больного, нервно дергает виски.

— За выжженной землей осталась еще одно крестьянское поселение. Там, наверняка, есть травник.

— Прошло слишком мало времени, чтобы судить о состоянии больного.

Процеживает Масао. Он недоволен. Подхожу к Мастеру, заглядываю ему в глаза.

— Мастер, в своем скептицизме вы потеряете преданного воина, который нужен нам, чтобы выиграть войну. Разумнее всего отправиться за лекарем. Вместе…

Перевожу взгляд на Джина.

— …мы справимся. Я буду глазами, как вы учили, а Джин мечом. Знание безопасного пути сократит наш путь.

На лбу Масао выступают борозды сомнения. Вижу, как он борется, принимая непростое решение — рискнуть моей безопасностью и спасти юношу или оставить Рэна тихо умирать. Наконец Масао сдается, коротко выдыхая:

— Хорошо. Ты, Джин, ответственен за Хотару. Три шкуры сдеру, если с ней что-то случится.

Джин молчит, но я знаю, он злится. Спускаюсь с горы как можно быстрее, и все равно не поспеваю за темпом гэнина. Как у него получается двигаться так быстро?

— Я нянчиться с тобой не буду! Не отставай!

Изо всех сил стараюсь поспеть, и через несколько часов мы оказываемся на равнинной местности. Убитую деревню мы уже прошли. Страшно и странно смотреть на эти руины, ведь еще недавно здесь ругались из-за цены товара, бились об заклад, что выплатят долг, прятались от феодалов. А теперь…мёртвая выжженная земля.

Кутаюсь в свое захудалое кимоно. Холодно. Зима. Снег валит, как из ведра. Даже местами сугробы.

— Неженка.

Замечает мой понурый вид Джин.

— Знала же куда идешь, когда увязалась за мной. Тебе бы в шелках сидеть, не по горам таскаться. Из-за твоих капризов Рэн сейчас истекает кровью!

— Не говори так!

Вспыхиваю я, но мгновенно замолкаю.

— Слышишь, Джин? Это запах дыма? Наверное, мы близко. Дальше точно должна быть деревня.

Ускоряем шаг. Но вместо ряда деревянных улиц и оживленных торгошей видим пустую вымершую деревню. Сгоревшие дома. Обгвалившиеся крыши. Лишь один дом стоит на отшибе, из его трубы идет слабый дымок.

Джин инстинктивно кладёт руку на катану.

— Здесь что-то не так. Уходим, госпожа. Мы найдём другой путь.

— Посмотри на это место, Джин. Они так страдали. Мы не можем просто уйти! Возможно, кому-то нужна помощь.

Джин вздыхает, как взрослый, который то что пытался усмирить нерадивого ребёнка, а по итогу все без толку. Подходим к дому. На пороге нас встречает молодой мужчина в простой заштопанной одежде. Видимо, крестьянин. На лице скорбь всего мира. Боже, что его так расстроило?

— Путники? В нашей глуши? Проходите, прошу вас! Мой отец ушел из жизни всего три дня назад, мы были потомственными травниками, но в этой деревне больше не осталось никого, кроме меня.

Я смотрю на огонь в очаге и мне становится очень лениво думать. Глаза слипаются. Как долго я на ногах? Но стараюсь быть вежливой к чужому горю…Это человек потерял своего отца.

— Мне так жаль, вас, Кэндзи. Ваше горе безмерно. Как же вы живете здесь совсем один в такой тьме и холоде?

Кендзи вздыхает, но я вижу, как его взгляд разгорается, становится любопытствующим. Как мало нужно человеку! Хороший слушатель делает чужое горе в два раза легче.

— Земли принадлежат роду, покинуть их я не могу — нет средств уплатить долги. Мой род прервется, если я не найду жену. В деревне нет женщин, я последний… Семя моего отца умрет вместе со мной. Это ли не проклятие богов?

Джин сидит в углу, скрестив руки на груди. Я вижу, как он недоволен. Он считает этого милого человека, перенесшего не человеческое горе, опасным? Все-таки не понимаю, как Джин может быть таким циником?

— Хватит разговоров. Травы. Нам нужны лекарства для нашего человека, прямо сейчас.

Травник улыбается. От него так и веет спокойствием и мирной сельской жизнью.

— Конечно. Они хранятся в погребе. Пойдемте со мной, господин воин. Или, может, ваша прекрасная госпожа захочет посмотреть на редкие цветы?

— С удовольствием!

Вскакиваю с татами.

Я давно не держала ничего, кроме катаны в своих руках. Вспомнить, каково это смотреть на редкие цветы, приятно. Но весь мой запал обрывается резким ледяным голосом Джина. Практически приказной тон.

— Нет, госпожа. Оставайтесь здесь. Ты, (смотрит на травника) — показывай дорогу.

Мужчины удаляются в погреб, а я остаюсь одна в скучной лачуге, укутанная теплым, но грязным одеялом. Спасибо крестьянину, что отдал мне последнюю теплую вещь в доме! Этот Кендзи во истину добрая душа.

День близиться к концу. Думаю, отправляться в обратную дорогу уже поздно. Остаемся ночевать, пользуясь гостеприимством травника. Все засыпают, а я ворочаюсь, все никак не могу заснуть. Как Джин может быть таким холодным? Я понимаю. Его обделили в детстве теплом. Но травник тоже тяжело страдает. Да страдают практически все! Почему одни находят в себе силы и не сдаются, а другие опускаются до жестокости?

Мои рассуждения прерываются скрипом по полу. Кто-то идет? Вижу травника. Мужчина крадется. Может, ему нужно в туалет, но он не хочет будить остальных? Замечаю в руке нож! Он предательски блестит в сжатых кулаках. Не может быть! Мы наткнулись на обыкновенного вора и убийцу! Нужно разбудить Джина, но от страха ни могу пошевелить ни ногой, ни рукой. А мужчина все ближе и ближе к гэнину. Джин, проснись! Умоляю тебя!

И вот, когда травник практически вплотную подошел к спящему и занес над беззащитным клинок, Джин резко открывает глаза и в последний момент перехватывает руку противника Начинается молчаливая, жестокая борьба. Кэндзи, движимый отчаянием, оказывается невероятно силен и ловок. Он прижимает Джина к стене, нож в опасной близости от горла ниндзя. Джин задыхается, не имея возможности вытащить свой клинок. Глядя прямо в глаза Джину, преступник шипит, точно змея.

— Она станет моей. Она подарит мне наследника, она возродит мой род! Ты не встанешь между мной и ее чистой кровью!

Наконец беру себя в руки, направляю все свое внимание в тело и…да! у меня удаётся. Вскакиваю на локтях (все тело остается лежачим) и что есть мочи кричу.

— Кэндзи! Остановись! Что ты делаешь?! Я верю, ты не такой человек! Ты лучше!

Джин использует этот момент. Он вынимает скрытое лезвие из своего кармана, наносит противнику смертельный удар в ногу, а затем быстро освобождается и пронзает его сердце. Кэндзи падает на пол, тяжело дыша. О боже, что натворил этот Джин?

Безобразная картина открывается передо мной во всей красе. Умирающий, но еще отчаянно борящийся за жизнь, крестьянин тяжело дышит, с ненавистью смотрит на своего убийцу, захлёбывается в крови. Пахнет соленой кровью, жареным мясом и грязными тряпками. Все это так не красиво! Отворачиваюсь, пряча лицо в локоть.

— Кэндзи… почему?! Я ведь искренне переживала за твоего отца! Я молилась за твой вымерший род! Мы же пришли с миром! Я даже хотела уговорить Джина отдать тебе один из тех увесистых кошельков, которые он срезал с трупов! Я хотела тебе помочь! Искренно! Так почему же, Кендзи?

Кэндзи смотрит на меня мутным, насмешливым взглядом, захлебываясь кровью. Он презирает меня?

— Госпожа, все ваши молитвы… сочувствие… пустые слова… Если ты так сочувствовала моему горю… почему не могла помочь мне на деле? Отдаться мне… стать моей женой… Родить мне наследника, чтобы спасти мой род? Но ты предпочла бы просто бросить меня гнить здесь в одиночестве. Все ваши слезы… всего лишь фарс, чтобы очистить свою совесть.

Отшатываюсь от умирающего. Тело Кэндзи обмякает. Наступает гробовая тишина.

— Он умер.

Выносит вердикт Джин.

— Можно больше не стоять над ним. Не утруждай себя, госпожа.

— Как ты можешь такое говорить, Джин? Он потерял всё! Его род теперь не продлится никогда! В этом не было зла, в нем было лишь отчаяние, а ты убил его, как последнюю собаку! Ты ничего не понимаешь в жалости!