Йоко

После всего произошедшего Аямэ так и не смогла вернуться обратно домой, так как она чувствовала себя жестоко обманутой, а теперь еще и перенесла это ужасное надругательство. Хамото вновь потеряла свою названую дочь, каковой та являлась для неё все эти долгие годы, и никакое кровное родство не могло перечеркнуть эту глубокую привязанность.

С наступлением осенних холодов Ёшико подалась в Сеннан. Она упорно искала её всюду, настойчиво спрашивала у каждого встречного прохожего, видел ли кто-то девушку с особым пророческим даром. Но никто её, уже очень давно, не видел.

Ноябрь 1856 года

Теплое время года угасало. Холодный ветер безжалостно срывал с ветвей последние листья, а тяжелые дождевые капли глухо стучали по деревянному порогу энгавы. Дни тянулись один за другим, однообразные и размеренные. От подступающего отчаяния Ёшико спасали лишь бесконечные хлопоты и подготовка к холодам.

Аямэ и раньше могла исчезнуть на долгие месяцы — такой уж у девочки был своенравный характер. Но прежде Ёшико хотя бы знала от жителей Сеннана, что ее дочь пытается заработать на учебу следуя за своей мечтой о богатой жизни. Теперь же от прежней уверенности не осталось и следа: никто в округе не видел девочку, и никто не мог подтвердить, что с ней все в порядке.

Ливень разошелся в полную силу, превращая глинистые дороги в бурлящие реки. Стоило Ёшико поплотнее прикрыть раздвижные двери сёдзи, как снаружи, на пороге, возник смутный силуэт. Это была она — Аямэ. Промокшая до нитки, девочка сильно дрожала. Казалось, она плачет, хотя Аямэ ни за что на свете не позволила бы себе открыто проявить слабость.

Изумленная госпожа Хамото поспешила пригласить дочь внутрь — Аямэ замерла на земляном полу гэнкана, словно боялась снять обувь и переступить деревянный порог без разрешения. На вопрос матери о том, где она пропадала все это время, Аямэ глухо ответила: «В Тано». Эта деревня находилась всего в двух часах пути от Шиомо. Дочь была совсем рядом, но это не помешало им полностью потерять друг друга на четыре долгих месяца.

Мать и дочь прошли в комнату, застеленную жесткими циновками татами. Прежде чем Хамото успела спросить о ее здоровье или предложить согреться у котацу, Аямэ резким заявлением вдребезги разбила повисшую тишину. Она беременна, но рожать этого ребенка не хочет.

Эти слова совершенно не вязались с образом прежней Аямэ. Ёшико помнила свою дочь совсем другой. Девочка могла солгать, полениться, нагрубить или даже ввязаться в драку. Но та Аямэ, которую знала мать, никогда бы не связала свою жизнь с человеком, от которого не захотела бы иметь детей. Но даже если и так, ее дочь ни за что не пришла бы к ней с просьбой избавиться от нерожденного малыша.

На немой упрек и негодование Хамото Аямэ ответила ледяным ударом: она глухо произнесла, что давно знает правду. Ёшико — не ее родная мать. А раз так, то госпожа Хамото не имеет никакого права распоряжаться ее судьбой, а уж тем более — вмешиваться в судьбу нерожденного младенца.

Однако жестокие слова дочери не могли изменить чувств Ёшико. Для нее никогда не имело значения отсутствие кровного родства. Последние шестнадцать лет Аямэ была смыслом ее жизни, и никого ближе этой девочки у женщины не существовало. Спокойно, но непреклонно Хамото дала понять: прервать беременность она не сможет. Сложно было сказать, действительно ли Хамото не могла этого сделать или же Ёшико просто воспротивилась греху, но Аямэ пришлось смириться — ей предстояло выносить этого ребенка. Тяжелое бремя подкосило хрупкое здоровье девушки, она отчаянно нуждалась в материнском уходе.

1857 год

Наступила весна, принеся с собой нежное цветение сакуры. Но если природа пробуждалась, то состояние Аямэ за прошедшие месяцы лишь ухудшилось. Физически девушка практически восстановилась, эмоционально изводила себя. Материнское тепло в ее сердце так и не зажглось; желания даровать жизнь этому дитя у нее не появилось и на миг.

Ёшико прекрасно понимала: этот ребенок был зачат не в пылу сладкой любви, а, скорее всего, стал плодом насилия или горькой ошибки. Но в чем была вина еще не появившейся на свет души? Леденящая ненависть дочери к собственному плоду пугала Хамото до дрожи в поджилках. По ночам, вслушиваясь в тяжелое дыхание девушки за бумажной ширмой, женщина замирала от подступающего ужаса. Больше всего на свете она боялась, что в порыве безумия Аямэ решится на самое страшное — поднимет руку на себя или на дитя.

Однажды ночью, когда весенний дождь тихо шуршал по соломенной крыше, Ёшико не выдержала. Сквозь тонкую бумагу фусумы из комнаты дочери доносились лишь прерывистые, тяжелые вздохи. Женщина бесшумно отодвинула перегородку и вошла.

Аямэ лежала на своем футоне, уставившись в темный потолок. Ее лицо, осунувшееся и бледное, в тусклом свете масляного светильника казалось безжизненной маской. Ёшико опустилась на колени рядом и мягко, но уверенно накрыла своими ладонями холодную руку дочери.

— Ты не спишь, Аямэ, — тихо произнесла она. — Эта чернота внутри съедает тебя быстрее, чем растет дитя. Поговори со мной. Оставь обиды за то, что я не родила тебя. Для меня ты — моя кровь. Что случилось в Тано? Откуда в тебе столько ненависти к невинной душе?

Аямэ долго молчала, и только жилка на ее шее испуганно билась. Наконец она резко, с горькой усмешкой, выдернула руку.

— Невинной? — голос девушки прозвучал хрипло, надломленно. — Ты смотришь на этот живот и видишь дитя, мама. А я вижу чудовище.

Ёшико замерла, внутри у нее все похолодело. Она сразу поняла, её девочка стала жертвой надругательства. На мгновение женщине стало безумно стыдно за свое прежнее негодование. Она осторожно придвинулась ближе и, невзирая на сопротивление, крепко обняла Аямэ, прижимая ее голову к своему плечу.

— Дурочка… какая же ты глупая и сильная девочка, — прошептала Ёшико, и слезы обожгли ее щеки. Ребенок не виноват в грехе своего отца. В нем течет твоя кровь, Аямэ. Когда он родится, тебе не придется на него смотреть, если сердце не прикажет. Я заберу его. Я стану ему матерью, как стала тебе. А ты… ты сможешь жить дальше. Только не губи себя, умоляю.

Аямэ не обняла мать в ответ, ее тело оставалось натянутым, как тетива лука. Но Ёшико почувствовала, как на ее плечо упала одна-единственная, обжигающе горячая слеза. За эти четыре месяца Аямэ заплакала впервые.

Однажды ночью Аямэ не вернулась домой. Последние дни она проводила в бесконечных, изнуряющих прогулках, словно пыталась сбежать от собственного тела. Время близилось к полуночи, а комнаты пустовали. Душа Ёшико была не на месте — чудовищное, леденящее предчувствие погнало ее на улицу.

Хамото долго бродила по опустевшей деревне, звала дочь в глухом ночном лесу и всё-таки нашла ее. Аямэ неподвижно стояла у самого края крутого горного склона. Похоже, она провела здесь несколько часов, безмолвно всматриваясь в бездну. Всем своим видом она без слов говорила: возвращаться домой она не собирается, да и покидать это место живой не хочет.

Вдруг Аямэ разрыдалась — так отчаянно и горько, как с ней не бывало никогда в жизни. Сквозь рыдания она принялась исступленно убеждать Хамото, что этот ребенок не должен увидеть свет. Девочка билась в настоящей истерике.

— Аямэ! Отойди от края, умоляю тебя! — тяжело дыша от быстрого бега, крикнула Ёшико, протягивая к ней дрожащие руки. — Идём домой, здесь слишком опасно, ветер сбивает с ног!

— Домой? — Аямэ обернулась, её бледное лицо было мокрым от слёз, а волосы разметались по плечам. — У меня больше нет дома, мама. Этот ребёнок... он не должен родиться. Если я сделаю шаг вниз, всё закончится. Земля примет нас обоих, и проклятие прервётся!

— Полно тебе, доченька! Успокойся! — взмолилась Хамото, подступая на шаг ближе и пытаясь перекричать свист ветра. — О каком проклятии ты говоришь? Откуда тебе знать? Да ты даже пола ребёнка еще не ведаешь! Вот родится у тебя сын — сама всё поймешь, все страхи пройдут! Мужчина вырастет твоей опорой. Нет никаких видений, чушь всё это, морок ночной!

— Это не морок! — закричала Аямэ, вцепившись пальцами в свой округлившийся живот, словно защищаясь от него самого. — Ты ничего не понимаешь! Я вижу её... Я знаю, что это девочка. Она придёт в этот мир со знаком тьмы на челе. Я слышу её плач по ночам, и это не плач младенца — это плач сотен душ, которые она погубит! Её судьба соткана из пепла и крови. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела! Она принесёт смерть всему, к чему прикоснётся!

Взгляд Аямэ сделался безумным: она твердо, до дрожи знала и пол, и страшную долю своего еще не рожденного малыша. Впрочем, эту пугающую, визионерскую сторону характера дочери Хамото знала слишком хорошо, но сейчас этот бред звучал по-настоящему зловеще.

— Довольно! — твёрдо оборвала её Ёшико, сделав резкий рывок вперёд и мёртвой хваткой вцепившись в плечи девушки, утягивая её прочь от обрыва. — Твоё тело истощено, разум помутился от страха и усталости! Твои видения — лишь тень пережитого горя. Хочешь или нет, но мы идём домой!

В этот момент над горой поднялся шквалистый, яростный ветер...

Хамото, выбиваясь из последних сил, почти на плечах потащила бесчувственную дочь обратно. Девочка едва переставляла ноги — то ли от полного истощения, то ли от нежелания возвращаться под родную крышу. Буря крепла с каждой минутой. К середине ночи они наконец вошли в дом. Обессилевшая и насквозь продрогшая Аямэ моментально забылась тяжелым сном на своем футоне.

К третьей фазе ночи стихия разбушевалась в полную силу. Старый деревянный дом ходил ходуном и трясся от мощных порывов. Ледяной ветер со свистом брызгал сквозь щели в сёдзи, задувая масляные лампы и гуляя по темным комнатам. А на исходе ночи, когда буря достигла своего пика, предрассветный мрак дома разорвал пронзительный, полный боли крик. Схватки начались.

Страшное бедствие обрушилось на Эдо в то утро. Мощные подземные толчки в мгновение ока унесли жизни тысяч людей, а безумный ураган, раздувавший адское пламя, обрек на мучительную смерть еще сотни тысяч жителей. Земля содрогалась, погребая под собой целые кварталы.

В Шиомо предрассветный час тоже был полон ужаса: дом Хамото содрогался от яростных порывов бури, а внутри него раздавался истошный, надрывный крик. Аямэ рожала. Старое жилище чудом выстояло в эту кошмарную ночь, а к утру в его стенах появился новый житель. Будь то пугающее предчувствие или зловещее пророчество, но Аямэ оказалась права — на свет появилась девочка.

Молодая мать знала, что родится дочь, но так и не придумала для нее имени. В ее взгляде на новорожденную смешались остатки материнской любви и леденящий душу ужас. Аямэ искренне, до дрожи боялась этого крошечного существа, и Ёшико никак не могла найти логичное объяснение этому страху. На маленькое, беззащитное дитя Аямэ смотрела так, словно перед ней лежало исполинское чудовище, от которого невозможно скрыться или защититься.

Слабым голосом Аямэ умоляюще попросила мать спрятать младенца под пол. Поначалу Ёшико решила, что дочь просто пытается уберечь малышку от бушующего урагана. Но вскоре до нее дошла жуткая истина: Аямэ хотела скрыть ребенка от всего мира ради их собственной безопасности.

Хамото отчаянно надеялась, что после родов Аямэ станет легче, нужно лишь набраться терпения и переждать. И все же оставлять дочь наедине с новорожденной она не решалась ни на минуту. Сама Аямэ остро чувствовала это недоверие; она видела, что Хамото бдительно защищает внучку от нее самой. Атмосфера в доме была пропитана густым, удушливым страхом.

Так в тягостном напряжении прошла неделя. Постепенно обстановка в доме стала спокойнее, а Аямэ больше не походила на сумасшедшую. Казалось, жизнь понемногу возвращается в прежнее русло. Молодая мать по-прежнему не выглядела счастливой, но, по крайней мере, больше не производила впечатление женщины, готовой поднять руку на собственного ребенка.

Через дорогу от дома госпожи Хамото жил старик, чье прошлое оставалось полной загадкой для жителей Шиомо. Звали его Юра. Был он нелюдимым одиночкой, а единственным его компаньоном был огромный домашний медведь по кличке Кума.

Этим вечером тишину деревни разорвал страшный рев: Кума истошно выл от невыносимой боли в животе. В его случае дело, разумеется, было вовсе не в беременности — как минимум, зверь был самцом. Трудно было сказать, сожрал ли косолапый что-то ядовитое или просто занемог, но помочь огромному хищнику мог только знающий лекарь. А лучшим целителем в округе считалась Хамото. Оставлять Аямэ наедине с младенцем Ёшико до сих пор было до смерти страшно, но и бросить в беде соседа она не могла. Рассудив, что ей нужно лишь перейти дорогу и помочь старику спасти его единственного друга, женщина сочла это своим долгом. Схватив горшок с медом и нужные целебные травы, Хамото поспешила на помощь лохматому обжоре.

Никто не знает, сколько времени Ёшико провозилась, пытаясь отыскать причину недуга в брюхе двухметрового питомца деда Юры. Однако, когда она наконец вернулась под родную крышу, в комнатах стояла зловещая тишина. Аямэ дома не было.

Паника мгновенно сковала сердце женщины — из дома исчезла и дочь, и новорожденная внучка. Куда посреди ночи могла податься едва оправившаяся после родов девушка, госпожа Хамото не имела ни малейшего представления. Первым делом она сломя голову бросилась к тому самому горному склону, где нашла дочь неделю назад. Но у обрыва было пусто. В слезах Хамото принялась метаться по улицам, стучаться в двери и будить сонных жителей деревни.

На окраине, у одного из домов, она заметила шестилетнего мальчишку по имени Аой. Ребенок сидел прямо на заборе и завороженно разглядывал ночные звезды. Увидев запыхавшуюся, испуганную женщину, он сразу узнал в ней мать Аямэ. Мальчик невинно поинтересовался, не ее ли дочь и внучку она ищет.

У Ёшико отлегло от сердца, но лишь на короткое мгновение. Мальчишка действительно видел Аямэ, однако из-за детской беспечности совершенно не запомнил, сколько времени с тех пор прошло. Аой лишь молча указал маленьким пальцем во тьму — туда, где грозно высился силуэт горы Шияма...

К середине ночи Ёшико во весь дух мчалась к подножию горы Шияма. Губы женщины непрестанно шептали молитвы: она умоляла богов, чтобы Аямэ просто оставила дитя в лесу. Самой страшной была мысль о том, что обезумевшая от ужаса дочь решит лично оборвать жизнь младенца, лишь бы не дать сбыться своим зловещим пророчествам о гибели тысяч людей. Психическое состояние Аямэ заставляло Хамото готовиться к самому худшему исходу.

И всё повторилось снова. Приближаясь к мрачной горе, Ёшико сквозь чащу услышала душераздирающий, заливистый плач младенца. Женщину обдало леденящей волной дежавю. С самого момента рождения эта молчаливая малышка не издала ни единого звука. Теперь же она кричала так отчаянно, словно полностью осознавала, что мать бросила её на растерзание глухой ночи.

Ёшико подбежала на крик к подножию горы, но в тот же миг её надежды рухнули в бездну. Перед ней лежал чужой ребенок — мальчик месяцев шести от роду. На бледном лице младенца отчетливо виднелось багровое родимое пятно. Неужели этот невинный знак стал причиной того, что родная мать сочла его проклятым и отказалась от него? Этот вопрос мог бы долго мучить сердобольную Хамото, если бы у неё оставались силы думать о ком-то, кроме собственной несчастной внучки.

Склоны Шиямы исстари были проклятым местом, куда бедняки уносили лишние рты. Госпожа Хамото, сжав зубы и собрав в кулак всю свою волю, принялась переворачивать сверток за свертком. Среди двух десятков бездыханных маленьких тел, оставленных здесь за долгие месяцы, она отчаянно пыталась отыскать свою кроху. Наконец, бросив взгляд на очередного младенца, Хамото похолодела: она узнала лоскут старого кимоно. Это была та самая ткань, в которую она пеленала внучку — ткань, которую Ёшико много лет назад с любовью покупала для маленькой Аямэ.

В груди женщины одновременно вспыхнули облегчение и леденящая скорбь: Аямэ не убила дитя, но оставила её здесь умирать от голода и холода. Ёшико бережно прижала к себе едва теплую девочку и бросилась прочь из жуткого леса. Ей было не впервой уходить от криков обречённых детей на этой горе, но разум подсказывал — выкормить двоих младенцев в одиночку она просто не сможет. Ей пришлось оставить плачущего мальчика с родимым пятном позади.

След Аямэ вновь простыл. От своенравной дочери в этой забытой богами деревне осталась лишь крошечная живая частичка. Вернувшись в пустой дом, Хамото до самого рассвета металась в поисках еды для малышки, пытаясь согреть и накормить промёрзшую в чаще внучку. Уснуть этой ночью Ёшико так и не смогла.

Она просидела до утра на пороге дома, баюкая девочку. Образ покинутого мальчика у горы Шияма, чьё крошечное сердце в те минуты отбивало свои последние удары, намертво врезался в её память. В её руках тихо спало её собственное спасение — хрупкая маленькая девочка. Первые лучи весеннего солнца нежно осветили её личико. На девятый день своей жизни малышка наконец обрела имя. Госпожа Хамото нарекла её Йоко — дочь солнца.

Такаро

1865 год, апрель, Шиомо, Осака.

В небольшом доме Хамото кипела привычная домашняя работа. Юная Йоко была полностью поглощена заготовками: её пальцы ловко перебирали зеленые, еще не набравшие соку сливы умэ и крепкие плоды дикого ореха они-гуруми. Её бабушка, госпожа Хамото, в это время сосредоточенно отбирала целебные травы для захворавшего мальчишки из соседнего селения Тано.

У самого очага трудилась Йоко. Наклонившись над рдеющими углями, она прокаливала орехи — без жара огня расколоть их каменную скорлупу было попросту невозможно.

В дверях хижины выросла тонкая женская фигура. Это была Сакура, молодая жительница Шиомо. Красивое имя, под стать его хозяйке. Однако редкая красота не принесла женщине желанного счастья, обернувшись лишь чередой тяжелых хлопот и душевных терзаний. Как и любая девушка, Сакура мечтала о любви. И любимый мужчина у неё был, равно как был и супруг. Стоит ли говорить, что это были два совершенно разных человека?

В это утро Сакура пришла искать спасения у мудрой госпожи Хамото. Женщина была набожно уверена: кто-то из завистников проклял её, наслав сглаз. Ей казалось, что её разумом и телом завладел коварный дух блуда.

Внезапно за спиной гостьи раздался оглушительный грохот, заставивший её вздрогнуть. Следом за ним раздался еще один удар, и еще… Это Йоко, сидевшая в глубине дома у очага, со всей силы колотила по раскаленному ореху тяжелым молотком-гэнно. Крупные капли пота градом катились по лицу девочки от сильного жара и усердия.

С трудом перекрывая этот шум, Сакура торопливо продолжила изливать душу госпоже Хамото. Бедная красавица со слезами на глазах призналась, что внезапно стала испытывать непреодолимую, пугающую тягу к мужу собственной сестры. И это был уже третий мужчина в её запутанной судьбе…

— Абадзурэ! — выкрикнула маленькая Йоко

— Бака-мусумэ!.. — Ёшико со свистом вскочила с колен, мгновенно позабыв про свои травы, и схватилась за бамбуковую трость. — Я тебе сейчас покажу! Ты что себе позволяешь?!

— Да он не колется, ма-а-ама! — испуганно выставила перед собой руки Йоко, по старой детской привычке назвав бабушку мамой, чтобы смягчить её гнев.

— Госпожа Хамото… — робко и виновато перебила их молодая посетительница.

В этот миг на лицах всех троих застыло изумление, но каждая недоумевала по-своему. Замкнутый круг непонимания окутал хижину: маленькая Йоко злилась на проклятый, намертво заклинивший орех; растерянная Сакура гадала, почему хозяйка дома вдруг вскочила и рассвирепела; а сама Ёшико сгорала от стыда, уверенная, что внучка своим крепким ругательством опозорила её перед гостьей. На самом же деле молодая госпожа была настолько поглощена собственными душевными терзаниями, что бранное слово Йоко попросту пролетело мимо её ушей.

Едва Сакура покинула хижину госпожи Хамото, Ёшико тут же повернулась к внучке. Стыд сменился строгой деловитостью:

— Нужно пойти в лес и раздобыть гриб букриё.

— Да-а! Ки-с-с-а-а! — с хитрой улыбкой маленькой злодейки воодушевилась Йоко.

— Ну хватит уже! Что ты разбрасываешься тут ругательствами при посторонних?! — Ёшико махнула рукой. По лицу женщины было видно: она вовремя поняла, что отчитывать внучку — всё равно что бросать они-гуруми в каменную стену. Всё без толку.

— Так ведь ушла она уже, бабушка! — улыбнулась девочка до ушей, ловко поддевая скорлупу. — Орех-то я всё-таки доконала. Сейчас выковыряю вкусную серединку — и всё.

— Хорошо. Как закончишь, немедленно отправляйся за этим чёртовым грибом.

— Не ругайся, бабушка! Схожу я, схожу! — довольно захихикала Йоко

— Ладно уж, иди, — смягчилась старушка. На её губах тоже появилась едва заметная теплая улыбка. — Я пока займусь корнем онси…

Она вернулась к своему циночному коврику и снова принялась споро перебирать целебные травы. Йоко же, бережно выковыряв из разбитой скорлупы последнее сладкое ядрышко, стала собираться в путь.

Путь Йоко за грибом пролегал через печально известную Волчью тропу. Едва девочка пробралась сквозь густые, колючие заросли кустарника, как замерла на месте: лесную тишину прорезал жалобный, полный боли скулёж дикого зверя.

Всего в двух десятках шагов от неё в капкан угодил молодой самец. Охотничья петля была искусно замаскирована палой листвой и землей. Волк наступил лапой в самый центр скрытого круга, задев чуткую распорку, державшую механизм. В то же мгновение согнутое дугой молодое дерево с шумом взметнулось вверх, намертво затянув веревку и вздернув хищника в воздух.

Отчаянный плач зверя отозвался в самом сердце Йоко. Оно разрывалось от жалости и непреодолимого желания помочь, вопреки строгому наставлению госпожи Хамото: никогда, ни при каких обстоятельствах не ступать на тропу волков. Старушка знала, о чем говорила, — волки ходят стаями, и если лесная семья застанет человека возле своего раненого сородича, живым он из леса не вернется.

Забыв об осторожности, Йоко руками разводила ветку за веткой, пока наконец не увидела обессилевшего зверя, беспомощно зависшего над тропой. Волк посмотрел прямо в глаза девочке, и в его диком взгляде читалась немая мольба о спасении.

Йоко не колебалась ни секунды. Подскочив к дереву, она попыталась разобраться в хитросплетениях ловушки на земле, но веревки натянулись слишком сложно. Тогда, проявив ловкость, девочка вскарабкалась по стволу на саму ветвь и навалилась на неё всем своим весом, силой склоняя дерево обратно к земле. Как только лапы волка коснулись травы, Йоко выхватила из-за пояса свой нож-когатану и одним точным движением перерезала тугую веревку.

Освободившись от натяжения, упругая ветвь резко выпрямилась, сбросив Йоко вниз. Девочка с глухим стуком рухнула на землю прямо рядом с хищником.

Волк лежал без сил, тяжело дыша. Намертво перехватив оставшийся кусок пут, Йоко аккуратно срезала врезавшуюся петлю с окровавленной лапы зверя. Почувствовав свободу, хищник принялся зализывать разодранную кожу. Йоко так и осталась сидеть на коленях рядом с ним. Почти не осознавая, что делает, она протянула руку и ласково почесала волка за ухом. Зверь оказался огромным — его холка доходила девочке до самой груди.

Лишь спустя мгновение до Йоко дошло, насколько безумным, глупым и смертельно опасным было её положение. Осознав весь ужас ситуации, девочка медленно, стараясь не делать резких движений, поднялась на ноги и попятилась прочь, спеша как можно скорее покинуть Волчью тропу.

Йоко торопливо пробиралась к знакомой тропинке, ведущей обратно к дому. О чёртовом грибе букриё она уже и думать забыла — липкий, холодный страх полностью завладел её мыслями. В голове набатом стучало осознание: волк остаётся безжалостным хищником, и рано или поздно его дикие инстинкты возьмут своё.

Внезапно сбоку послышался шорох. Прихрамывая на раненую лапу, спасённый самец нагнал девочку и настойчиво вжался в её бок, будто пытаясь повалить на землю. Сжав всю волю в кулак, Йоко изо всех сил старалась не поддаваться панике и не реагировать на его выпады. Она крепко прижала руки к груди и лишь ускорила шаг.

Но тут лесную тишину позади разорвал частый, глухой стук лап по сухой земле. К ним приближался другой волк. Йоко задрожала всем телом. Заметив угрозу, хромой самец резко перехватил зубами подол её кимоно и с силой потянул девочку в сторону, словно отчаянно пытался увести её от своего сородича. Стук сзади нарастал, превращаясь в грозный гул — преследователей было много, на них шла целая стая.

Ужас окончательно сломил волю девочки, и она бросилась бежать. Смелости не хватало даже на то, чтобы обернуться. Хромой волк, опережая её, мчался впереди — казалось, он и сам до смерти боялся собственных сородичей.