Йоко

Молодая мать знала, что родится дочь, но так и не придумала для нее имени. В ее взгляде на новорожденную смешались остатки материнской любви и леденящий душу ужас. Аямэ искренне, до дрожи боялась этого крошечного существа, и Ёшико никак не могла найти логичное объяснение этому страху. На маленькое, беззащитное дитя Аямэ смотрела так, словно перед ней лежало исполинское чудовище, от которого невозможно скрыться или защититься.

Слабым голосом Аямэ умоляюще попросила мать спрятать младенца под пол. Поначалу Ёшико решила, что дочь просто пытается уберечь малышку от бушующего урагана. Но вскоре до нее дошла жуткая истина: Аямэ хотела скрыть ребенка от всего мира ради их собственной безопасности.

Хамото отчаянно надеялась, что после родов Аямэ станет легче, нужно лишь набраться терпения и переждать. И все же оставлять дочь наедине с новорожденной она не решалась ни на минуту. Сама Аямэ остро чувствовала это недоверие; она видела, что Хамото бдительно защищает внучку от нее самой. Атмосфера в доме была пропитана густым, удушливым страхом.

Так в тягостном напряжении прошла неделя. Постепенно обстановка в доме стала спокойнее, а Аямэ больше не походила на сумасшедшую. Казалось, жизнь понемногу возвращается в прежнее русло. Молодая мать по-прежнему не выглядела счастливой, но, по крайней мере, больше не производила впечатление женщины, готовой поднять руку на собственного ребенка.

Автор изображения - Натали Ян

Через дорогу от дома госпожи Хамото жил старик, чье прошлое оставалось полной загадкой для жителей Шиомо. Звали его Юра. Был он нелюдимым одиночкой, а единственным его компаньоном был огромный домашний медведь по кличке Кума.

Этим вечером тишину деревни разорвал страшный рев: Кума истошно выл от невыносимой боли в животе. В его случае дело, разумеется, было вовсе не в беременности — как минимум, зверь был самцом. Трудно было сказать, сожрал ли косолапый что-то ядовитое или просто занемог, но помочь огромному хищнику мог только знающий лекарь. А лучшим целителем в округе считалась Хамото. Оставлять Аямэ наедине с младенцем Ёшико до сих пор было до смерти страшно, но и бросить в беде соседа она не могла. Рассудив, что ей нужно лишь перейти дорогу и помочь старику спасти его единственного друга, женщина сочла это своим долгом. Схватив горшок с медом и нужные целебные травы, Хамото поспешила на помощь лохматому обжоре.

Никто не знает, сколько времени Ёшико провозилась, пытаясь отыскать причину недуга в брюхе двухметрового питомца деда Юры. Однако, когда она наконец вернулась под родную крышу, в комнатах стояла зловещая тишина. Аямэ дома не было.

Паника мгновенно сковала сердце женщины — из дома исчезла и дочь, и новорожденная внучка. Куда посреди ночи могла податься едва оправившаяся после родов девушка, госпожа Хамото не имела ни малейшего представления. Первым делом она сломя голову бросилась к тому самому горному склону, где нашла дочь неделю назад. Но у обрыва было пусто. В слезах Хамото принялась метаться по улицам, стучаться в двери и будить сонных жителей деревни.

На окраине, у одного из домов, она заметила шестилетнего мальчишку по имени Аой. Ребенок сидел прямо на заборе и завороженно разглядывал ночные звезды. Увидев запыхавшуюся, испуганную женщину, он сразу узнал в ней мать Аямэ. Мальчик невинно поинтересовался, не ее ли дочь и внучку она ищет.

У Ёшико отлегло от сердца, но лишь на короткое мгновение. Мальчишка действительно видел Аямэ, однако из-за детской беспечности совершенно не запомнил, сколько времени с тех пор прошло. Аой лишь молча указал маленьким пальцем во тьму — туда, где грозно высился силуэт горы Шияма...

К середине ночи Ёшико во весь дух мчалась к подножию горы Шияма. Губы женщины непрестанно шептали молитвы: она умоляла богов, чтобы Аямэ просто оставила дитя в лесу. Самой страшной была мысль о том, что обезумевшая от ужаса дочь решит лично оборвать жизнь младенца, лишь бы не дать сбыться своим зловещим пророчествам о гибели тысяч людей. Психическое состояние Аямэ заставляло Хамото готовиться к самому худшему исходу.

И всё повторилось снова. Приближаясь к мрачной горе, Ёшико сквозь чащу услышала душераздирающий, заливистый плач младенца. Женщину обдало леденящей волной дежавю. С самого момента рождения эта молчаливая малышка не издала ни единого звука. Теперь же она кричала так отчаянно, словно полностью осознавала, что мать бросила её на растерзание глухой ночи.

Ёшико подбежала на крик к подножию горы, но в тот же миг её надежды рухнули в бездну. Перед ней лежал чужой ребенок — мальчик месяцев шести от роду. На бледном лице младенца отчетливо виднелось багровое родимое пятно. Неужели этот невинный знак стал причиной того, что родная мать сочла его проклятым и отказалась от него? Этот вопрос мог бы долго мучить сердобольную Хамото, если бы у неё оставались силы думать о ком-то, кроме собственной несчастной внучки.

Склоны Шиямы исстари были проклятым местом, куда бедняки уносили лишние рты. Госпожа Хамото, сжав зубы и собрав в кулак всю свою волю, принялась переворачивать сверток за свертком. Среди двух десятков бездыханных маленьких тел, оставленных здесь за долгие месяцы, она отчаянно пыталась отыскать свою кроху. Наконец, бросив взгляд на очередного младенца, Хамото похолодела: она узнала лоскут старого кимоно. Это была та самая ткань, в которую она пеленала внучку — ткань, которую Ёшико много лет назад с любовью покупала для маленькой Аямэ.

В груди женщины одновременно вспыхнули облегчение и леденящая скорбь: Аямэ не убила дитя, но оставила её здесь умирать от голода и холода. Ёшико бережно прижала к себе едва теплую девочку и бросилась прочь из жуткого леса. Ей было не впервой уходить от криков обречённых детей на этой горе, но разум подсказывал — выкормить двоих младенцев в одиночку она просто не сможет. Ей пришлось оставить плачущего мальчика с родимым пятном позади.

След Аямэ вновь простыл. От своенравной дочери в этой забытой богами деревне осталась лишь крошечная живая частичка. Вернувшись в пустой дом, Хамото до самого рассвета металась в поисках еды для малышки, пытаясь согреть и накормить промёрзшую в чаще внучку. Уснуть этой ночью Ёшико так и не смогла.

Она просидела до утра на пороге дома, баюкая девочку. Образ покинутого мальчика у горы Шияма, чьё крошечное сердце в те минуты отбивало свои последние удары, намертво врезался в её память. В её руках тихо спало её собственное спасение — хрупкая маленькая девочка. Первые лучи весеннего солнца нежно осветили её личико. На девятый день своей жизни малышка наконец обрела имя. Госпожа Хамото нарекла её Йоко — дочь солнца.

Энгава - деревянная терраса, окружающая японский дом, выполняющая роль веранды.

Сёдзи - раздвижные двериили перегородки из деревянных реек и плотной бумаги.

Гэнкан - прихожая у самого входа, где уровень пола ниже, чем в остальном доме. Здесь обязательно снимают уличную обувь.

Татами - традиционные маты-циновки и- соломы и тростника, которыми застилают пол.

Котацу - традиционный низкий стол, с нагревательным элементом под ним и тяжёлым одеялом, укутывающим ноги ( в случае Хамото, использовался уголь для нагрева )

Первый лепесток сакуры

Апрель 1861 года, первый год эпохи Бункю. Шиомо, Осака.

В лучах непривычно щедрого весеннего солнца сад госпожи Хамото казался застывшим во времени. Среди буйно заросших травой грядок лениво устроилась Йоко, всем телом впитывая первое настоящее тепло этого года. Тишину нарушил шорох двери сёдзи — из дома вышла Ёшико. Окликнув девочку, она на ходу поправила кимоно: путь предстоял неблизкий, в Сеннан. В эту раннюю пору менять у Хамото было еще нечего, но упускать время весенних встреч с фермерами из окрестных деревень Осаки нельзя — нужно заранее оговорить условия обмена на весь грядущий сезон.

Перед уходом госпожа строго наказала внучке не отлучаться со двора, а если случится беда — бежать к старику Юра. Йоко насупилась. Такой план ей совсем не нравился.

— Ну уж нет! — упрямо возразила малышка.

Память упрямо возвращала ее в прошлую весну. Тогда бабушка тоже ушла в соседнюю деревню, а в дом нагрянули солдаты. Они чуть было не утащили Йоко с собой — то ли приняли за бездомную сироту, то ли решили воспользоваться беспечностью старухи. Сама по себе Йоко ничем не выделялась: простая, растрепанная девчонка, которой звание красавицы не грозило даже в далеком будущем. Вечно лохматая, чумазая, да еще и беззубая. Но было в ней то, что заставляло людей оборачиваться. Глаза. Природа одарила Йоко взглядом, какого не знали в этих краях, да и, пожалуй, во всей Японии — они светились чистым, пронзительным зеленым цветом.

Прошлым летом деревенские кумушки заприметили эту редкую черту, и слухи поползли так быстро, что теперь о «девочке с нефритовыми глазами», поговаривали, знают даже в далеком Эдо. Эта внезапная слава привлекала к ней ненужное, опасное внимание. Впрочем, сама Ёшико за внучку почти не боялась. Она резонно полагала, что в крестьянском быту от девчонки пока мало толку, а значит, и красть ее никому не нужно. Эта мнимая бесполезность и была ее главной защитой.

— Ну уж нет, мама!

Именно так Йоко называла госпожу Хамото, ведь другой матери девочка не знала.

— А что, если господина Юра не окажется дома? — продолжала она. — Кто меня тогда защитит? Я ведь маленькая и слабая…

— И бестолковая, — с усмешкой поддакнула бабушка. — Кому ты сдалась? Разве что ворон своей беззубой улыбкой пугать.

— Ма-а-ам! — обиженно протянула девочка.

Она злобно затаращилась на старуху, с трудом сдерживая подступающие слезы:

— За что ты меня так ненавидишь? За то, что я не красавица?!

На самом деле Ёшико души не чаяла в своей внучке и дорожила ею больше всего на свете. Но показывать свою нежность она не любила — боялась окончательно разбаловать и без того ленивую девчонку.

— Ладно, будет тебе, — проворчала женщина. — Собирайся, идем вместе. А то опять весь день пробездельничаешь.

Ёшико указала узловатым пальцем на тяжелую деревянную статуэтку совы, которую сама вырезала из бруска для давней знакомой:

— Вон, бери! Это подарок для госпожи Асука из Сеннана.

Йоко подошла к сове, обхватила её обеими руками и потащила. Деревянная птица оказалась настолько тяжелой, что весила, кажется, не меньше самой девочки. Заметив, как та надрывается, Хамото взяла крепкую пеньковую веревку, ловко продела её под крыльями изваяния и крепко привязала сову к спине внучки.

— Вот так! Теперь точно донесешь, — констатировала бабушка, затягивая узел.

В этот момент Йоко, согнувшись под тяжелой ношей, кажется, прокляла всё на свете и горько пожалела, что напросилась в это путешествие.

Спустя долгие три часа пути Ёшико и её уставшая спутница наконец добрались до Сеннана. Йоко впервые в жизни оказалась в настоящем городе. Он ни капли не походил на те полупустые, тихие деревни, к которым она привыкла с детства. Вокруг кипела жизнь, шумели рыночные ряды и толпились незнакомые люди. От этого удивительного зрелища у изнуренной дорогой Йоко мгновенно открылось второе дыхание, а усталость как рукой сняло.

Улицы города были полны людей. Нельзя было ступить и шагу, чтобы не наткнуться на торговую лавку или бродячего разносчика. Маленькой Йоко казалось, будто здесь продают вообще всё, что существует на планете: аппетитно шкворчащую уличную еду, расписные веера, тончайшие шелка для кимоно и сверкающие украшения. Люди вокруг выглядели невероятно нарядными, а в воздухе витал густой аромат благовоний и дорогих духов.

В какой-то момент маленькой, еще мало что понимающей Йоко стало отчаянно стыдно. Ей было невыносимо неловко от мысли, что среди всей этой утонченной красоты идет она — чумазая, лохматая, пахнущая дорожной пылью и потом, да еще и со сгорбленной спиной, к которой намертво примотана тяжеленная деревянная сова. И все же, вопреки стыду, восторг, сияющий в ее глазах, скрыть было невозможно.

— Это ты еще Сакаи не видела! — бросила на ходу Ёшико, заметив ошарашенный вид внучки.

— Сакаи? — эхом отозвалась девочка. — А это где?

— Если выйдешь прямо сейчас, то к следующему утру как раз дотопаешь, — ответила бабушка.

— А когда мы пойдем в Сакаи? — тут же принялась донимать ее Йоко.

— Сначала Сеннан изучи! — отрезала Хамото.

Не прошло и десяти минут с тех пор, как они вошли в город, как их путь преградила торговка рамёном. Всплеснув руками, женщина бросилась к ним с расспросами, не та ли это самая знаменитая девочка с нефритовыми глазами. Ёшико такое навязчивое внимание к внучке всегда приводило в ярость.

— Вы что, зеленых глаз никогда не видели?! — возмутилась госпожа Хамото, заслоняя собой ребенка. — Вон, в Европе у людей какие хочешь бывают: и зеленые, и голубые, и даже желтые!

— Так мы же не в Европе, да и девочка явно не англичанка! — резонно возразила торговка, пытаясь заглянуть Йоко в лицо.

Контраст действительно поражал: чистокровные, утонченные японские черты лица и невероятные, колдовские глаза цвета дорогого нефрита. Заслышав похвалу, Йоко смущенно заулыбалась во весь рот, продемонстрировав собравшейся поглазеть толпе свои недавно выпавшие молочные зубы. Зрелище вышло комичным. Ёшико со злостью перехватила внучку за руку и, грубо расталкивая ротозеев, спешно увела ее прочь по городской улице.

— Ма-а-ам! Ну где уже этот дом? Где дом госпожи, к которой мы идем?! — взмолилась Йоко, еле переставляя ноги.

— Нам нужно спуститься к морю, — не оборачиваясь, бросила бабушка.

— К морю?! — Йоко округлила глаза от изумления.

От мальчишек в Шиомо она не раз слышала рассказы о бескрайней соленой воде, но сама никогда её не видела. Девочка уже было обрадовалась, предвкушая, что еще совсем чуть-чуть — и перед ней откроется чудо. Малышка еще не догадывалась, какими крутыми и затяжными бывают спуски в Сеннане, особенно когда к твоей спине намертво примотана двенадцатикилограммовая сова.

Спустя долгий, мучительный час Ёшико и её внучка наконец вышли к набережной. Глаза Йоко больше не сияли прежней колдовской красотой — от дикой усталости они, казалось, потемнели и почти почернели. Мокрая от пота, изнуренная девчонка просто рухнула прямо посреди пыльной тропы. Сил сделать хотя бы шаг у нее не осталось.

— Вставай! Чего развалилась?! — возмущенно прикрикнула Хамото, остановившись над ней.

— А-а-а-а! Ну сколько можно?! — разрыдалась Йоко, размазывая грязь по лицу. — Мы уже полдня идем!!! Когда мы доберемся до дома этой госпожи?!

— Ты же сама напросилась! Чего теперь рыдаешь? — отчитала её старуха. — Я же тебе говорила: оставайся дома!

— Ну возьми хотя бы сову!!! У меня больше нет сил! — отчаянно канючила Йоко, пытаясь дотянуться до узла.

Ёшико с тяжелым вздохом наклонилась и сделала вид, будто честно пытается развязать пеньковую веревку на груди девочки. Однако вместо этого она лишь незаметно затянула её еще крепче.

— Ну вот, завязалась намертво, запуталась! — с наигранной озадаченностью проворчала бабка, всплеснув руками. — Придется тебе нести её самой до самого конца!

Затем Хамото строго посмотрела на плачущего ребенка, стремясь пробудить в ней гордость:

— Кто тебе поможет, если ты вот так одна посреди дороги со своими овощами развалишься? А?

Старуха сознательно воспитывала во внучке жесткую ответственность, хотя в глубине души ей было до боли жалко маленькую Йоко. Сама Хамото за всю жизнь привыкла полагаться исключительно на собственные силы. Судьба не пощадила её: она осталась совсем одна, без семьи и поддержки, когда была лишь ненамного старше, чем Йоко в этот самый момент.

Собрав последние силы, Йоко поднялась на ноги и покорно побрела вслед за матерью. Вскоре дорога вывела их к самому побережью. Сжалившись над внучкой, Хамото предложила сделать привал у кромки воды, чтобы перевести дух и подкрепиться. Из дорожного узелка Ёшико достала хрустящие рисовые крекеры сенбэй и сладкие булочки ан-пан с пастой из бобов адзуки, протянув их уставшей девочке.

Всего в нескольких метрах от них, прямо на берегу, устроился художник. Схватившись за кисть, он увлеченно переносил на бумагу суровую красоту морского пейзажа. Любопытство мгновенно пересилило усталость: Йоко, позабыв про тяжелую сову за спиной, с трудом поднялась и тихонько подошла к мастеру. Затаив дыхание, она уставилась на еще не законченную картину.

Юноше было приятно такое искреннее внимание к его работе. Оторвавшись от бумаги, он мягко улыбнулся, спросил имя гостьи и представился сам. Звали его Йоширо, и было ему всего шестнадцать лет от роду.

— Как у тебя получается делать их совсем как живые? — с придыханием спросила Йоко, завороженная тем, как парень будто перенес настоящее бушующее море на бумагу, укротив его в строгих черно-белых тонах туши суми-э.

Йоширо охотно поделился с увлеченной девочкой первыми секретами своего мастерства, объясняя, как легкий нажим кисти превращается в морскую пену, а густые тени — в глубокую воду. Но времени рассиживаться на берегу не было. Ёшико решительно прервала этот разговор двух увлеченных детей.

— Пора в путь! — скомандовала она внучке, после чего вежливо поклонилась юноше и поблагодарила его за то, что уделил время и поделился знаниями.

Оторвать очарованную Йоко от магии рисования было непросто, но цель путешествия ждала их впереди, и девочке пришлось вернуться к реальности. Впрочем, произошло чудо: за эти несколько минут она напрочь забыла и про ноющие мышцы, и про давящую на плечи тяжесть.

Весь оставшийся путь до чайной лавки госпожи Асука Йоко не проронила ни единого слова. Её удивительные нефритовые глаза смотрели вперед, но словно не видели пыльной тропы. В своей голове девочка уже вовсю рисовала. Фантазия послушно дарила ей яркие, живые образы — не хватало лишь настоящей кисти, туши и клочка бумаги.

Дорога пролетела незаметно. На набережной Сеннана, ласкаемая соленым морским ветром, наконец показалась нарядная чайная лавка госпожи Асука.

Чайная лавка госпожи Асука, примостившаяся у самого края набережной, неудержимо притягивала к себе взгляды прохожих. Она была построена в традиционном стиле матия — из потемневшего от времени, пахнущего солью дерева, со стремительным изгибом черепичной крыши, защищающей гостей от палящего солнца и частых морских брызг.

Перешагнув порог, Йоко словно попала в совершенно иной мир: Воздух внутри был густым и целебным. Здесь тонкий, травянистый запах свежего зеленого чая сэнтя причудливо переплетался с терпкими нотами поджаренного риса в чае генмайтя, сладостью сушеных кореньев и едва уловимым шлейфом ментоловых благовоний.

Вдоль стен тянулись аккуратные полки из темного кедра. На них плотными рядами выстроились расписные фаянсовые горшки, глиняные сосуды для хранения заварки и изящные жестяные баночки, перевязанные шелковыми шнурками. Рядом красовались бамбуковые венчики тясэн и деревянные черпаки для чайных церемоний.

Пол был устлан безупречно чистыми, пахнущими сухой соломой циновками татами. В углу, в специальной нише токонома, висел скромный свиток с каллиграфией, под которым в простой вазе стояла одинокая весенняя ветка цветущей дикой сливы.

Лавка была открыта навстречу морю. Раздвижные деревянные перегородки сёдзи были полностью раздвинуты, и мягкий шум прибоя Сеннана служил тихой, убаюкивающей музыкой для редких посетителей, сидевших на невысоких подушках у низких столиков.

Посреди этого идеального порядка, благоухания и покоя маленькая Йоко с огромной, пыльной двенадцатикилограммовой деревянной совой на спине выглядела особенно нелепо и трогательно. Сама хозяйка лавки, госпожа Асука — статная женщина в строгом кимоно благородного темно-синего цвета, с безупречно уложенной прической — в этот момент как раз отмеряла порцию чая для покупателя. Завидев гостей, она застыла с бамбуковой ложкой в руке, удивленно переводя взгляд с сурового лица Ёшико на согнувшуюся в три погибели зеленоглазую девочку с огромной птицей на плечах.

— Ёшико! — всплеснула руками госпожа Асука.

— Что?! — удивленно и даже немного воинственно отозвалась Хамото.

— Ты зачем малышку так нагрузила?! Эта сова весит больше, чем сама девочка!

Госпожа Асука решительно бросилась к Йоко. Она ловко ухватилась за кончик пеньковой веревки, потянула его, и сложный узел мгновенно распутался, освобождая исхудавшие плечи ребенка от тяжелой ноши. В этот самый миг до Йоко, которая обычно не отличалась особой догадливостью, наконец дошло: если эта милая городская госпожа так легко и быстро сняла сову, значит, мама её попросту одурачила! Старуха нарочно затянула узел крепче, чтобы заставить внучку нести груз до самого конца.

Впрочем, Йоко не подала вида. Переведя дух, она присела на корточки, вновь бережно обхватила деревянную птицу обеими руками и торжественно протянула её доброй хозяйке. Наблюдая за этой сценой, Ёшико довольно и гордо улыбнулась в свои седые усы.

Госпожа Асука приняла подарок, но, случайно заглянув под растрепанную челку малышки, застыла на месте. Она громко ахнула:

— О боги… Это же она! Та самая девочка с нефритовыми глазами, о которой в наших краях уже слагают легенды!

Асука была искренне поражена — слухи о зеленоглазом чуде ходили по всей префектуре, но никто и понятия не имел, в чьей именно семье подрастает загадочный ребенок.

— И ты туда же! — с явным раздражением и глубокой усталостью пробормотала Хамото, тяжело опускаясь на подставленную подушку для сидения.

— Ну чего ты ворчишь? — удивилась Асука, усаживаясь напротив и не сводя восхищенного взгляда с Йоко. — Ты же словом мне не обмолвилась, что у тебя есть внучка… Погоди, это дочка Аямэ? А где она сама? Я не видела её уже целую вечность. Кажется, прошло пять лет и зим с нашей последней встречи?

В этот момент в тишине чайной лавки повисло тяжелое, осязаемое молчание. Сложно было сказать, кто в эту секунду был ошеломлен сильнее. Ёшико — от вполне логичного, но заставшего её врасплох вопроса старой знакомой, или маленькая Йоко, которая впервые в жизни услышала это чужое, красивое имя — Аямэ.

В силу своего возраста и детской наивности девочка не могла с ходу сообразить, что суровая женщина, которую она привыкла называть мамой, на самом деле приходится ей бабушкой и, возможно, долгие годы скрывает правду о её рождении. Но внутри у Йоко всё перевернулось от жгучего, непреодолимого любопытства: кто же такая эта загадочная Аямэ?

Госпожа Хамото всем своим видом дала понять, что не намерена обсуждать судьбу Аямэ при ребенке. Она резко перевела тему, отложив тяжелый разговор на потом. Асука мгновенно считала этот знак; она догадалась, что правда может глубоко ранить девочку, и мысленно приготовилась к самому худшему сценарию. Настаивать и давить на Ёшико она не стала.

— И все же, когда дитя появилось на свет? — тихо и скромно спросила Асука, переводя взгляд на ребенка.

— Четыре весны назад, с первым лепестком сакуры, — глухо ответила Хамото.

Нефритовые глаза Йоко лихорадочно блестели от любопытства. Она буквально пожирала взглядом женщину, которую считала матерью, и наконец не выдержала:

— Ма-а-ам, а кто такая Аямэ?!

— Да не важно! — попыталась отсечь любые расспросы Хамото. — Была у меня когда-то помощница по хозяйству. Вышла замуж да и уехала в Эдо.

Но детское любопытство было уже не остановить, оно разгоралось с новой силой. В маленькой голове вихрем закружились новые вопросы: Эдо? Замуж? Когда? За кого? Почему она уехала?

Заметив этот атакующий взгляд, Ёшико грубо и резко пресекла лавину расспросов:

— Хватит!!! Сколько можно распрашивать?! Никакой жизни не хватит, чтобы отвечать на все твои глупые расспросы! — в сердцах разругалась женщина.

Глаза Йоко мгновенно наполнились слезами от горькой обиды. Эта внезапная, яростная вспышка в ответ на совершенно безобидные вопросы больно ранила её. И все же из гордости девочка плакать не стала — она лишь молча отвернулась и тихонько устроилась в углу на соломенных матах-татами.

Сердобольная Асука, желая утешить маленькую гостью, налила ей пиалу ароматного ромашкового чая с медом. После этого женщины тихо поднялись и удалились к самому берегу моря, чтобы наедине продолжить свой непростой взрослый разговор.

Оставшись одна, Йоко недолго терзалась грустными мыслями об уехавшей помощнице. Обида отступила, и её голова вновь наполнилась чарующими образами. Мыслями она вернулась к художнику: перед глазами вставали морские волны, пена и штрихи туши. Ах, если бы у неё сейчас были настоящие кисти и бумага!..