Йоко

Приближалось Сёгацо — время подготовки к главному празднику года. Госпожа Хамото хлопотала у входа в хижину, бережно составляя из сосновых веток и стеблей бамбука традиционную новогоднюю композицию — кадомацу. Завершив последний штрих, она тяжело выдохнула и утерла лоб:

— Ну вот и всё... Теперь дом готов принять божество.

Тем временем маленькая Йоко закончила украшать комнаты изнутри гирляндами из разноцветных рисовых моти. Укутавшись в кимоно-дзюнихитоэ, девочка осторожно шагнула на деревянную энгаву. Зима в этот раз выдалась суровой, а для Осаки нынешний год и вовсе приготовил редкое, невиданное чудо — Шиомо утопало в огромных двухметровых сугробах. Заснеженный пейзаж завораживал. Для юной Йоко эта искрящаяся белизна казалась настоящим волшебством, и оставаться в четырех стенах в такой день она не стала бы ни за что на свете.

Заметив, что девочка явно собралась на занятия вопреки здравому смыслу и капризам погоды, госпожа Хамото сурово нахмурилась:

— Это куда еще ты собралась?! Глаза разуй! Деревню до костей мороз сковал... Жизнь тебе, что ли, не мила?

— А чего мне в ней дорожить-то? — с искренним удивлением и затаенной обидой отозвалась Йоко. — Я что, живу в радость?

— Я тебе сейчас бамбуковой палкой по спине настучу — сразу и радость найдешь, и жизнь полюбишь! — пригрозила женщина.

— Не вижу логической связи между побоями и любовью к жизни, — упрямо отрезала девочка.

— Ладно, ступай уже! — махнула рукой Хамото. — Только на каждом шагу снег проверяй. Провалишься в сугроб — поминай как звали!

— Угу...

И Йоко решительно зашагала вперед, растворяясь в безмолвной снежной неизвестности.

Даже свирепый мороз не мог заставить Йоко пропустить занятия по чтению и письму.

Храм Иссин-Дато располагался в поселке Тадзири, в двух часах пути от Шиомо. Здесь местных ребятишек обучали всему: от базовой грамоты до таинств алхимии. Наставники давали юным японцам те знания и ремесла, которые в будущем могли обеспечить им безбедную жизнь и позволили бы прокормить семью. Но до этих знаний нужно было еще добраться. Путь лежал нелегкий и опасный — Йоко определенно стоило прислушаться к наставлениям Хамото и смотреть под ноги.

За ночь пушистые сугробы успели схватиться ледяной коркой, а утреннее тепло превратило наст в смертельную ловушку для маленькой девочки. Впрочем, капризы погоды лишь раззадорили Йоко. Забыв об осторожности, она принялась весело скакать по снежным барханам.

Все случилось в долю секунды. Наст с треском провалился, и девочка ухнула в сугроб с головой, мгновенно погрузившись в кошмар наяву. Это было точь-в-точь как в ее сне. Йоко тонула, отчаянно барахталась и никак не могла нащупать опору. Вот только вместо мягких птичьих перьев ее затягивал хваткий, липкий и обжигающе холодный снег. В какой-то момент силы оставили ее. Сердце сковал ужас, и девочка уже готова была смириться со скорой смертью, как вдруг ее запястье намертво перехватила чья-то сильная ладонь.

Это был Аой, ее тринадцатилетний сосед. Он тоже не устоял перед соблазном прогуляться по свежему снегу по дороге в храм, где его ждали уроки резьбы.

— Морковка! Ты совсем глупая?! — прикрикнул Аой с чисто отцовской строгостью в голосе. — Тебе жизнь не мила? Зачем ты потащилась прямиком через сугробы?!

— Жизнь-жизнь! — огрызнулась Йоко.

Ей было до слез обидно: и на эту глупую снежную ловушку, и на собственную беспомощность, и на то, что ей снова пришлось зависеть от старшего товарища.

— Чего вы все вообще ко мне пристали со своей жизнью?! — всхлипнула она, отряхиваясь.

Аой недовольно хмыкнул и покачал головой:

— Я-то, вообще-то, рассчитывал услышать «спасибо»...

— Раз ждешь чего-то взамен, так и нечего людей из снега вытаскивать! — огрызнулась Йоко.

Она принялась яростно отряхивать подол своего дзюнихитоэ от липкого снега. Забыв об уроке, который ей только что преподала зимняя стихия, девочка упрямо и размашисто зашагала вперед по опасной тропе. Мало того что натерпелась страху, так теперь еще и самолюбие уязвлено!

Аой легко нагнал ее, подстроившись под ее рваный шаг.

— Да ладно тебе, — примирительно хмыкнул он. — Не хочешь благодарить — не надо. Гордая какая! Как ты с таким характером себе мужа искать думаешь?

— Мужа?! — Йоко резко остановилась и возмущенно уставилась на наглого соседа. — Это ты, что ли, в мужья ко мне метишь? Иди давай своей дорогой! Пристал тоже!.. — сердито заворчала она.

Девочка прибавила ходу, отчаянно пытаясь оторваться от навязчивого спутника.

— Эй, Морковка! — крикнул ей в спину Аой. — А Аямэ… ну, мама твоя… Она куда пропала-то?

Йоко будто громом поразило. В первый миг ее сковала чистая ярость. Мало того что он снова обозвал ее этим дурацким овощем, так еще и несет какую-то околесицу! Она круто развернулась и решительно пошагала обратно, сжав кулаки — ей безумно хотелось хорошенько стукнуть соседа. Из-за обиды она не сразу вникла в суть вопроса, но когда слова Аоя наконец дошли до ее сознания, запал резко иссяк.

— Мама?! — растерянно переспросила она, глядя на парня округлившимися глазами. — Моя мама — Ёшико Хамото! Ты что такое говоришь вообще?!

— Да нет же! — Аой посерьезнел и качнул головой. — Мама — это мама. А госпожа Хамото — твоя бабушка. Она мать твоей матери.

Йоко открыла было рот, но так и не смогла вымолвить ни слова. Разум отказывался подчиняться. Она просто стояла посреди заснеженной дороги, не в силах осознать то, что только что услышала.

Аямэ… Вновь это имя. Йоко уже слышала его мельком, но прежде не придавала значения чужим разговорам. Ей просто было любопытно узнать побольше о безликой помощнице своей мамы, которая давным-давно уехала в Эдо. «Помощница — моя мама?» — этот безжалостный внутренний голос буквально пытал девочку, выкручивая душу наизнанку. Все эти семь лет её матерью была госпожа Хамото. По крайней мере, так она считала до этой самой секунды.

— Я чего-то не понимаю, ты маму от бабушки отличить не можешь? — Аой недоуменно развел руками. — Ты же уже взрослая! Аямэ я видел всего раз, когда ты только-только родилась. Уже и лица её толком не помню… Вот меня и удивило. Неужели она бросила тебя из-за этого… уродства?

Жестокий вопрос мальчишки и без того уничтожил хрупкий мир Йоко, так еще добил её едким, безжалостным оскорблением.

— Тебе-то какое дело до моей мамы?! — яростно выкрикнула девочка, чувствуя, как к горлу подступает горький ком.

Не дожидаясь ответа или очередной порции насмешек, она резко подобрала подол кимоно и со всей силы нанесла точный, хлесткий удар в колено мальчишке — тому самому, который еще десять минут назад спас ей жизнь.

Аой вскрикнул, согнулся пополам и схватился за ногу. Его глаза мгновенно покраснели и налились слезами.

— Ну ты чего?! Зачем бить-то? Больно же! — обиженно прохлюпал он.

— Не смей! Слышишь? Никогда больше не называй меня уродкой! — Йоко сорвалась на крик, тяжело дыша. — И никогда, никогда не смей говорить о моей маме! Сам ничего не знаешь, а языком болтаешь!

Раздраженная, злая и глубоко уязвленная, девочка круто развернулась и стремительно зашагала прочь. Аой, шумно шмыгая носом и заметно прихрамывая, поплелся следом, словно боялся упустить из виду свою взбалмошную и невезучую соседку.

— Да извини ты! — крикнул он ей в спину, отчаянно пытаясь оправдаться. — У тебя просто глаза зеленые, ну что в этом такого? Таких, как ты, в наших краях вообще нет! Вот я и назвал это… врожденным отличием!

В его выкриках мешалось всё: то ли глупая попытка уколоть посильнее, то ли искреннее, пугливое восхищение её пугающей красотой.

— Замолчи уже! — Йоко вновь замерла на месте и обернулась, едва сдерживая ярость. — Ты думаешь, я сама выбрала эти глаза?! Мне их боги дали!

— Так и я о том же!.. Ты просто родилась такой!

— Хватит!!!

Девочка со сжатыми кулаками снова двинулась на Аоя. Глаза её пылали первобытным гневом — она была готова прямо сейчас добавить спутнику боли, лишь бы он замолчал.

— Тебе поговорить больше не о чем?!

— Стой! Стой, извини, ладно тебе! — испуганно затараторил мальчишка, выставив вперед открытую ладонь, призывая её остановиться.

Йоко смерила его презрительным взглядом, резко развернулась и на этот раз без остановок направилась в сторону Иссин-Дато.

Оставшуюся часть пути они преодолели в полном молчании, шагая след в след. Несмотря на бушующую стихию, в храме собрались почти все ученики — каждый из них жаждал знаний любой ценой.

Помимо нравственного воспитания, основанного на строгих конфуцианских принципах, здесь обучали письму, чтению и счету. Вопреки провинциальному происхождению, здешние дети были на редкость грамотны. Тех, кто постарше, наставляли в ремеслах. Храм Иссин-Дато славился тем, что его ученикам давали даже основы врачевания, включая ветеринарию.

— Здравствуйте, сенсей! — в один голос выкрикнули новоприбывшие, кланяясь господину Сатоши.

— Йоко, Аой! Вы неважно выглядите, — удивился наставник, окинув их заботливым взглядом. — Зачем же вы в такую даль потащились в такую непогоду?

В этот день Йоко впервые довелось взять в руки ткань для уроков шитья. В провинции Сэтцу, ныне Осака, швеи всегда были нарасхват, а уж истинные мастерицы своего дела ценились на вес золота.

Вопреки оглушительной правде о матери, Йоко сумела взять волю в кулак и сосредоточиться на занятиях. Она даже заслужила редкую похвалу от суровой наставницы. И все же мыслями девочка была далеко. Она отчаянно ждала окончания этого бесконечного дня, сгорая от желания расспросить Ёшико о судьбе той, что подарила ей жизнь.

Едва переступив порог родного дома, Йоко замерла прямо на гэнкане. Нарушив все правила приличия, она даже не потянулась к завязкам обуви, а сразу, с порога, глухо спросила:

— Аямэ… Кто она, бабушка? Почему она меня бросила?

Хамото, хлопотавшая у очага над ужином для своей маленькой любимицы, явно не ожидала такого вопроса. Она на мгновение застыла, а затем лицо её потемнело.

— Аямэ?! Вот пусть Аямэ тебе теперь и готовит! — гневно заворчала старуха, громыхая посудой. — Давай, иди, ищи её! Чего ко мне-то пришла?!

— Хамото! — надрывно, срываясь на крик, воскликнула Йоко. — Сейчас же скажи мне, где она! И я уйду!

Лицо Ёшико перекосило от ярости. Она схватила бамбуковую трость и с занесенной рукой бросилась на дерзкую девчонку:

— Орать на меня вздумала?! Я тебя научу, как со старшими разговаривать!

Но Йоко, ведомая отчаянием, перехватила удар. Она вырвала бамбук из сухих рук старушки и со свистом швырнула его на доски энгавы.

— Хватит уже! — яростно кричала малышка, а из её глаз брызнули слезы. — Если ненавидишь меня, просто скажи, где она, и я уйду навсегда!

Увидев в глазах внучки эту отчаянную, дикую решимость, Ёшико вдруг обмякла. Она поняла, что этот конфликт сожжет их дом дотла. Тяжело вздохнув, старуха опустила плечи и заговорила тише, но твердо:

— Сядь. Сейчас же сядь! Всё расскажу, как было. Хватит на бабушку бросаться… Я же вырастила тебя, имей хоть каплю уважения!

— Ах, всё-таки бабушку?! — Йоко не выдержала, лицо её исказилось, и она разрыдалась в голос, впадая в настоящую истерику. — Значит, всё-таки не маму?!

Видя, как обрушился мир её маленькой девочки, Ёшико отбросила всю свою суровость. Она подбежала к плачущей внучке, упала перед ней на колени и крепко, до хруста, прижала к себе.

— Ну всё, всё… Тихо, глупенькая. Сейчас старуха всё тебе расскажет, не плачь, маленькая моя…

В ту ночь в доме Хамото не гас огонь. Ни бабушка, ни внучка так и не сомкнули глаз. История о матери Йоко была тяжелой, запутанной и совсем не короткой.

Мама

Осень 1840 года.

На фоне страшнейшего экономического кризиса в стране, жителей крупных городов начали гнать в деревни. Но даже там жизнь не была легкой, молодые люди были не в силах выживать, а уж, тем более, кормить маленьких детей. Отдать ребенка другим людям было невозможно, особенно в глуши, эти дети не были нужны родителям, что уж говорить о чужих.

У подножия горы Шияма, по крайней мере, так эту возвышенность называли жители селения Шиомо в префектуре Осака, находилось место. Это место стало настоящим адом. Сюда приносили ненужных младенцев. Здесь своих крох оставляли их родители, у которых не хватало духа лишить страданий собственных малышей. Они обрекали детей на верную смерть, хотя и был крошечный шанс на спасение теми, кто их найдет.

Иногда избавление было лишь иллюзией. Новорожденных могли забрать люди с худшими намерениями. В такие моменты приходит осознание пугающей реальности: смерть, действительно — спасение.

Дождливой осенней ночью госпожа Хамото возвращалась после сбора целебных трав в лесной чаще. Услышав плач малыша из непроглядной тьмы, женщина прекрасно понимала его истинное происхождение. Она и раньше ходила этой тропой, поэтому подобный плач слышала далеко не впервые. Она и глаза родителей несчастных подкидышей видела много раз. У одних в глубине взгляда горел жгучий стыд, у других же явственно сияло облегчение. Госпожа Хамото была одинока, но прокормить целую армию обездоленных детей она не видела никакой возможности. Сердце этой женщины за долгие годы успело окаменеть, ведь повидала она на своем веку, действительно, слишком много.

Однако в этот раз истошный крик малышки что-то окончательно сломал в душе Ёшико. Она решительно прошла вглубь леса, и чем ближе она подходила к источнику звука, тем отчетливей слышала чужие голоса: кроме душераздирающего плача девочки, раздавались реплики двух взрослых. Нет, это были вовсе не горе-родители, это оказались два блуждающих самурая. Они тихо спорили между собой, вырастет ли из этой крохи настоящая красавица.

— ...да не выйдет из неё... никакой статной девицы... — долетел сквозь деревья глухой, уверенный голос одного из воинов.

— ...слишком большие расходы... — приглушенно ворчал другой, беспокоясь о затратах на неё, которые явно превысят выгоду, ожидаемую от девчонки в далеком будущем, — ...а какая прибыль... потом?..

Госпожа Хамото отчетливо понимала, что ей в одиночку ни за что не одолеть двух вооруженных громил, которые, словно живую курицу, делили беззащитных детей по принципу «кому побольше, а кому покрасивей». Она набралась смелости и, подойдя вплотную к кричащей малышке, сходу констатировала:

— Девочка тяжело больна, трогать её ни в коем случае нельзя, её надо сжечь!

Эта пожилая женщина их, безусловно, сильно ошарашила. Выскочила внезапно из кромешной тьмы и уверенно говорит о безнадежно больном и заразном ребенке.

В вымокшей лесной женщине — невысокой, сухой старухе около шестидесяти лет, на чьем испещренном морщинами лице остро выделялись темные глаза, а под традиционной бамбуковой шляпой прятались темные волосы с проседью — самураи сразу узнали Ёшико Хамото, местную травницу и опытного лекаря.

Спорить с ней не было ни смысла ни желания.

— Уходим, она знает своё дело — негромко бросил один другому.

Бегло осмотрев больше десятка других подкидышей и окончательно убедившись, что живых среди них больше нет, они спешно продолжили свой прерванный путь. Госпожа Хамото крепко схватила брошенную девочку и унесла к себе домой. Эту девочку, Ёшико назвала - Аямэ.

1851 год.

Жительница близлежащего города Сеннан внезапно узнает о невероятной девушке, способной поведать о грядущем и даже со стопроцентной точностью рассказать о далеком прошлом. В действительности эта прорицательница была никакая не взрослая девушка, а маленькая девочка, тайно сбежавшая от своей матери в город. Никто в точности не может с уверенностью сказать, врет она или говорит чистую правду, но юная особа рассказывает о таких вещах, которых знать никак не может. Естественно, делает она это исключительно за щедрую оплату. Маленькая Аямэ ловко убеждает доверчивых людей в своей возможности дать им именно то, чего они страстно желают.

Очередное исчезновение Аямэ вовсе не стало для Хамото причиной для отказа от привычной рутины, и пожилая женщина направилась в Сеннан, чтобы продать выращенный на огороде урожай моркови. Проходя среди шумной толпы, она неожиданно увидела дочку, которая ловко продавала красивую иллюзию изумленной публике. Острое чувство стыда заставляло пройти мимо, но материнская ответственность все же перевесила, поэтому, грубо растолкав зевак, женщина крепко схватила Аямэ за ухо и потащила ее на позорную казнь.

Накинув хайно на спину девочке, она еще и увесистым пинком ускорила её движение.

Возвращаясь обратно в Шиомо, мать и дочь яростно ругались всю оставшуюся дорогу. Будучи женщиной глубоко набожной, Хамото считала любые заигрывания с экстрасенсорикой, предсказаниями грядущего и копанием в чужом прошлом не просто глупостью, а настоящим богохульством и личным оскорблением. Распекая Аямэ за её вопиющее поведение, суровая родительница кричала, что подобные трюки — это верх безрассудства.

— Если ты предскажешь кому-то что-то не то, и это пророчество в итоге не сбудется, тебя мгновенно сочтут бессовестной мошенницей! — в сердцах отчитывала её Хамото, едва поспевая за упирающейся девчонкой.

— После такого позора с нашей семьей ни один приличный человек дел вести не станет, и я из-за твоих фокусов даже выращенные овощи на рынке продать не смогу!

Аямэ, напротив, жутко психовала, срывалась на истошный крик и вопила на всю тропу, что эта старая упрямая скряга устроила ей форменный кошмар и опозорила перед восхищенными слушателями.

— У меня, в отличие от тебя, есть настоящая большая мечта, и я вовсе не хочу добровольно положить всю свою молодость и жизнь на то, чтобы до кровавых мозолей таскать тяжелые мешки и выменивать их на жалкие гроши! — яростно кричала в ответ девочка.

— И что же это за великая мечта такая, ради которой необходимо честных людей за нос водить и нагло обманывать?! — в упор гремела в ответ разгневанная Хамото.

Аямэ на предельно повышенном тоне, срывая голос, выпалила, что её заветное желание — это жить в абсолютном комфорте, достатке и роскоши, а вовсе не ковыряться бесцельно в сырой земле, чтобы на закате дней выглядеть как высохшая, сморщенная слива. При этом девчонка дерзко добавила, что её уникальные видения и проницательность обязательно помогут ей выбиться в люди и достичь этого богатства. За столь оскорбительное сравнение со сморщенной сливой, а также за то, что малолетняя дочь посмела так непочтительно кричать на мать, Хамото наотмашь отвесила ей увесистый, звонкий подзатыльник.

Но Аямэ, несмотря на то, что получила сильный и болезненный удар, упрямо не замолчала и всё равно продолжала язвительно огрызаться. И тогда окончательно потерявшая терпение Хамото продолжила прямо на ходу отвешивать ей чувствительные пинки до самой деревни.

Характер у подрастающей Аямэ был действительно невероятно тяжелым.

В конце концов, Аямэ в порыве злости оставила всю заработанную на рынке Сеннана кукурузу на плечах матери и в одиночку стремительно ушла домой. Разгневанная Хамото сперва искренне хотела догнать строптивую девчонку и как следует отлупить, но в итоге рассудила здраво и решила спокойно донести весь тяжелый груз до своего дома сама.

Едва вернувшись в родные стены, Ёшико и её одиннадцатилетней дочери пришлось прямо с порога встречать незваных гостей. К скромному жилищу Хамото вновь пожаловали вооруженные солдаты. С тех самых пор, как Аямэ расцвела, эти служивые люди и прочий подозрительный сброд регулярно крутились у порога её дома. Всякий раз, совершая свой внезапный визит, военные молча оставляли увесистый мешок белого риса, вежливо интересовались, все ли у женщин в порядке, и сразу после этого уходили восвояси.

Как только нежданные визитеры окончательно скрылись из виду, Аямэ с явным негодованием и скрытой иронией спросила:

— Опять будем складировать это добро под пол? Или, всё-таки, как нормальные люди, наконец-то съедим его?

Ответ матери был предельно решительным:

— Нет!

Хамото сурово объяснила упрямой дочери, что если они посмеют притронуться к этому подношению и съедят его, то однажды дарители обязательно вернутся и потребуют за всё сполна заплатить.

— Но почему мы не можем просто взять и заплатить? — поинтересовалась Аямэ.

Последовавший ответ оказался совершенно неожиданным и шокирующим для маленькой девочки, ведь единственной и истинной оплатой за этот рис была она сама.

Лето 1856 года.

Аямэ мирно работала в саду, когда внезапно повторился визит вооруженного отряда, но на этот раз к дому явился сам командир в сопровождении двух рядовых солдат. Госпожа Хамото мгновенно узнала гостя: этот отвратительный засранец на протяжении многих лет постоянно разыскивал маленьких детей для своих корыстных и темных целей.

Он находился в той самой лесной чаще у горы Шияма, когда Аямэ было всего лишь несколько дней от роду. Казалось, по прошествии стольких лет и он наконец-то догадался, что перед ним стоит та самая девочка, которая, якобы, была безнадежно больна и смертельно заразна.

Наглый самурай бросил оценивающий, тяжелый взгляд на Аямэ, а затем сухо спросил:

— Сколько ей лет и кто её родной отец?

При этом мужчина прекрасно знал, что старая травница глубоко одинока, и никакого мужа у неё никогда не было.

— Отец давно умер, а девочке десять лет, — уверенно ответила Ёшико.

Стоит ли говорить, что эта девушка выглядела чересчур внушительно и взросло для названных десяти лет.

Самурай мрачно насупился от столь очевидной лжи. И сразу же задал вполне логичный вопрос:

— Не та ли самая кроха, что когда-то умирала от неизлечимой заразной болезни в лесной чаще, теперь так активно занимается выращиванием овощей в твоем саду?

Не дожидаясь ответа старой травницы, командир громко позвал девочку к себе. Не получив в ответ ни единого звука, он уже в жестком приказном тоне потребовал от молодой девушки:

— Немедленно подойди ко мне!

И вновь в воздухе повисла лишь тяжелая тишина.

Окончательно разъяренный воин спешно направился прямо к работающей на грядках Аямэ, но хозяйка дома отчаянно кинулась ему наперерез и начала настойчиво интересоваться:

— Какова истинная цель вашего внезапного визита?

Мужчина яростно прокричал в ответ:

— Заткнись, старуха!

Однако в этот же миг сама девчонка дерзко крикнула на него:

— Пошел вон отсюда!

Командир в ответ злобно заявил об их огромных обязательствах перед его отрядом. Он жестко отчеканил:

— За весь тот рис, которым мы безвозмездно кормили вас все эти годы, девушка теперь всецело принадлежит регулярной армии и императору!

Не дожидаясь окончательного завершения мысли высокопоставленного гостя, бабка стремительно кинулась в дом, чтобы достать и тщательно пересчитать скопившийся под полом рис. Пересчитав до единого все мешки с рисом, она твердо заявила:

— Армия может прямо сейчас забрать все эти мешки обратно до последнего зернышка!

Рядовые солдаты, услышав такое, явно и неподдельно удивились, а их разъяренный предводитель в бешеной ярости запрыгнул на своего коня и бросил напоследок глухую угрозу:

— Я любой ценой получу то, что мне нужно!

Именно в этот момент Аямэ наконец-то отчетливо поняла, почему её мать все эти годы так панически боялась прикасаться к этому рису и запрещала его есть. Оставшись наедине с матерью, Аямэ взволнованно спросила, о какой именно умирающей в лесу девочке только что допытывался наглый самурай.

В эту секунду она начала всерьез догадываться, что Хамото вовсе не является её родной по крови матерью. Однако Хамото не стала открыто подтверждать эти страшные догадки, а лишь злобно фыркнула в ответ и поспешно ушла в сторону дома.

Прошло две недели. Аямэ отправилась в лес собирать лекарственные травы. Все то время мать и дочь совершенно не разговаривали друг с другом. Девочку мучил вопрос, правда ли то, что сказал самурай. Кроме того, ей регулярно снилась её настоящая родительница. Правда, она этого отчетливо не осознавала.

Внезапно из густых кустов показался этот наглый воин. Аямэ очень сильно испугалась, ведь она прекрасно понимала, что находится здесь совершенно одна, и никто её не спасёт.

— Зачем тебе вообще нужна эта старая бабка, если она ведь даже не родная мать? — спросил самурай.

Аямэ не могла этому удивиться, поскольку и так в глубине души понимала страшную правду, просто упрямо гнала её прочь от себя. Юная особа продолжала безмолвствовать, но преследователю и не нужен был её ответ.

Он не стал терять времени и грубо констатировал:

— Я всегда получаю то, что хочу!

Самурай цинично отметил, что сама девчонка ему абсолютно не нужна, но матерью его будущего ребёнка ей стать придётся. Хочет она того или нет. Аямэ в ужасе бросилась бежать, но у неё не было и малейшего шанса...