Йоко

Натали Ян

Йоко

Первый лепесток сакуры

Апрель 1861 года, первый год эпохи Бункю. Шиомо, Осака.

В лучах непривычно щедрого весеннего солнца сад госпожи Хамото казался застывшим во времени. Среди буйно заросших травой грядок лениво устроилась Йоко, всем телом впитывая первое настоящее тепло этого года. Тишину нарушил шорох двери сёдзи — из дома вышла Ёшико. Окликнув девочку, она на ходу поправила кимоно: путь предстоял неблизкий, в Сеннан. В эту раннюю пору менять у Хамото было еще нечего, но упускать время весенних встреч с фермерами из окрестных деревень Осаки нельзя — нужно заранее оговорить условия обмена на весь грядущий сезон.

Перед уходом госпожа строго наказала внучке не отлучаться со двора, а если случится беда — бежать к старику Юра. Йоко насупилась. Такой план ей совсем не нравился.

— Ну уж нет! — упрямо возразила малышка.

Память упрямо возвращала ее в прошлую весну. Тогда бабушка тоже ушла в соседнюю деревню, а в дом нагрянули солдаты. Они чуть было не утащили Йоко с собой — то ли приняли за бездомную сироту, то ли решили воспользоваться беспечностью старухи. Сама по себе Йоко ничем не выделялась: простая, растрепанная девчонка, которой звание красавицы не грозило даже в далеком будущем. Вечно лохматая, чумазая, да еще и беззубая. Но было в ней то, что заставляло людей оборачиваться. Глаза. Природа одарила Йоко взглядом, какого не знали в этих краях, да и, пожалуй, во всей Японии — они светились чистым, пронзительным зеленым цветом.

Прошлым летом деревенские кумушки заприметили эту редкую черту, и слухи поползли так быстро, что теперь о «девочке с нефритовыми глазами», поговаривали, знают даже в далеком Эдо. Эта внезапная слава привлекала к ней ненужное, опасное внимание. Впрочем, сама Ёшико за внучку почти не боялась. Она резонно полагала, что в крестьянском быту от девчонки пока мало толку, а значит, и красть ее никому не нужно. Эта мнимая бесполезность и была ее главной защитой.

— Ну уж нет, мама!

Именно так Йоко называла госпожу Хамото, ведь другой матери девочка не знала.

— А что, если господина Юра не окажется дома? — продолжала она. — Кто меня тогда защитит? Я ведь маленькая и слабая…

— И бестолковая, — с усмешкой поддакнула бабушка. — Кому ты сдалась? Разве что ворон своей беззубой улыбкой пугать.

— Ма-а-ам! — обиженно протянула девочка.

Она злобно затаращилась на старуху, с трудом сдерживая подступающие слезы:

— За что ты меня так ненавидишь? За то, что я не красавица?!

На самом деле Ёшико души не чаяла в своей внучке и дорожила ею больше всего на свете. Но показывать свою нежность она не любила — боялась окончательно разбаловать и без того ленивую девчонку.

— Ладно, будет тебе, — проворчала женщина. — Собирайся, идем вместе. А то опять весь день пробездельничаешь.

Ёшико указала узловатым пальцем на тяжелую деревянную статуэтку совы, которую сама вырезала из бруска для давней знакомой:

— Вон, бери! Это подарок для госпожи Асука из Сеннана.

Йоко подошла к сове, обхватила её обеими руками и потащила. Деревянная птица оказалась настолько тяжелой, что весила, кажется, не меньше самой девочки. Заметив, как та надрывается, Хамото взяла крепкую пеньковую веревку, ловко продела её под крыльями изваяния и крепко привязала сову к спине внучки.

— Вот так! Теперь точно донесешь, — констатировала бабушка, затягивая узел.

В этот момент Йоко, согнувшись под тяжелой ношей, кажется, прокляла всё на свете и горько пожалела, что напросилась в это путешествие.

Спустя долгие три часа пути Ёшико и её уставшая спутница наконец добрались до Сеннана. Йоко впервые в жизни оказалась в настоящем городе. Он ни капли не походил на те полупустые, тихие деревни, к которым она привыкла с детства. Вокруг кипела жизнь, шумели рыночные ряды и толпились незнакомые люди. От этого удивительного зрелища у изнуренной дорогой Йоко мгновенно открылось второе дыхание, а усталость как рукой сняло.

Улицы города были полны людей. Нельзя было ступить и шагу, чтобы не наткнуться на торговую лавку или бродячего разносчика. Маленькой Йоко казалось, будто здесь продают вообще всё, что существует на планете: аппетитно шкворчащую уличную еду, расписные веера, тончайшие шелка для кимоно и сверкающие украшения. Люди вокруг выглядели невероятно нарядными, а в воздухе витал густой аромат благовоний и дорогих духов.

В какой-то момент маленькой, еще мало что понимающей Йоко стало отчаянно стыдно. Ей было невыносимо неловко от мысли, что среди всей этой утонченной красоты идет она — чумазая, лохматая, пахнущая дорожной пылью и потом, да еще и со сгорбленной спиной, к которой намертво примотана тяжеленная деревянная сова. И все же, вопреки стыду, восторг, сияющий в ее глазах, скрыть было невозможно.

— Это ты еще Сакаи не видела! — бросила на ходу Ёшико, заметив ошарашенный вид внучки.

— Сакаи? — эхом отозвалась девочка. — А это где?

— Если выйдешь прямо сейчас, то к следующему утру как раз дотопаешь, — ответила бабушка.

— А когда мы пойдем в Сакаи? — тут же принялась донимать ее Йоко.

— Сначала Сеннан изучи! — отрезала Хамото.

Не прошло и десяти минут с тех пор, как они вошли в город, как их путь преградила торговка рамёном. Всплеснув руками, женщина бросилась к ним с расспросами, не та ли это самая знаменитая девочка с нефритовыми глазами. Ёшико такое навязчивое внимание к внучке всегда приводило в ярость.

— Вы что, зеленых глаз никогда не видели?! — возмутилась госпожа Хамото, заслоняя собой ребенка. — Вон, в Европе у людей какие хочешь бывают: и зеленые, и голубые, и даже желтые!

— Так мы же не в Европе, да и девочка явно не англичанка! — резонно возразила торговка, пытаясь заглянуть Йоко в лицо.

Контраст действительно поражал: чистокровные, утонченные японские черты лица и невероятные, колдовские глаза цвета дорогого нефрита. Заслышав похвалу, Йоко смущенно заулыбалась во весь рот, продемонстрировав собравшейся поглазеть толпе свои недавно выпавшие молочные зубы. Зрелище вышло комичным. Ёшико со злостью перехватила внучку за руку и, грубо расталкивая ротозеев, спешно увела ее прочь по городской улице.

— Ма-а-ам! Ну где уже этот дом? Где дом госпожи, к которой мы идем?! — взмолилась Йоко, еле переставляя ноги.

— Нам нужно спуститься к морю, — не оборачиваясь, бросила бабушка.

— К морю?! — Йоко округлила глаза от изумления.

От мальчишек в Шиомо она не раз слышала рассказы о бескрайней соленой воде, но сама никогда её не видела. Девочка уже было обрадовалась, предвкушая, что еще совсем чуть-чуть — и перед ней откроется чудо. Малышка еще не догадывалась, какими крутыми и затяжными бывают спуски в Сеннане, особенно когда к твоей спине намертво примотана двенадцатикилограммовая сова.

Спустя долгий, мучительный час Ёшико и её внучка наконец вышли к набережной. Глаза Йоко больше не сияли прежней колдовской красотой — от дикой усталости они, казалось, потемнели и почти почернели. Мокрая от пота, изнуренная девчонка просто рухнула прямо посреди пыльной тропы. Сил сделать хотя бы шаг у нее не осталось.

— Вставай! Чего развалилась?! — возмущенно прикрикнула Хамото, остановившись над ней.

— А-а-а-а! Ну сколько можно?! — разрыдалась Йоко, размазывая грязь по лицу. — Мы уже полдня идем!!! Когда мы доберемся до дома этой госпожи?!

— Ты же сама напросилась! Чего теперь рыдаешь? — отчитала её старуха. — Я же тебе говорила: оставайся дома!

— Ну возьми хотя бы сову!!! У меня больше нет сил! — отчаянно канючила Йоко, пытаясь дотянуться до узла.

Ёшико с тяжелым вздохом наклонилась и сделала вид, будто честно пытается развязать пеньковую веревку на груди девочки. Однако вместо этого она лишь незаметно затянула её еще крепче.

— Ну вот, завязалась намертво, запуталась! — с наигранной озадаченностью проворчала бабка, всплеснув руками. — Придется тебе нести её самой до самого конца!

Затем Хамото строго посмотрела на плачущего ребенка, стремясь пробудить в ней гордость:

— Кто тебе поможет, если ты вот так одна посреди дороги со своими овощами развалишься? А?

Старуха сознательно воспитывала во внучке жесткую ответственность, хотя в глубине души ей было до боли жалко маленькую Йоко. Сама Хамото за всю жизнь привыкла полагаться исключительно на собственные силы. Судьба не пощадила её: она осталась совсем одна, без семьи и поддержки, когда была лишь ненамного старше, чем Йоко в этот самый момент.

Собрав последние силы, Йоко поднялась на ноги и покорно побрела вслед за матерью. Вскоре дорога вывела их к самому побережью. Сжалившись над внучкой, Хамото предложила сделать привал у кромки воды, чтобы перевести дух и подкрепиться. Из дорожного узелка Ёшико достала хрустящие рисовые крекеры сенбэй и сладкие булочки ан-пан с пастой из бобов адзуки, протянув их уставшей девочке.

Всего в нескольких метрах от них, прямо на берегу, устроился художник. Схватившись за кисть, он увлеченно переносил на бумагу суровую красоту морского пейзажа. Любопытство мгновенно пересилило усталость: Йоко, позабыв про тяжелую сову за спиной, с трудом поднялась и тихонько подошла к мастеру. Затаив дыхание, она уставилась на еще не законченную картину.

Юноше было приятно такое искреннее внимание к его работе. Оторвавшись от бумаги, он мягко улыбнулся, спросил имя гостьи и представился сам. Звали его Йоширо, и было ему всего шестнадцать лет от роду.

— Как у тебя получается делать их совсем как живые? — с придыханием спросила Йоко, завороженная тем, как парень будто перенес настоящее бушующее море на бумагу, укротив его в строгих черно-белых тонах туши суми-э.

Йоширо охотно поделился с увлеченной девочкой первыми секретами своего мастерства, объясняя, как легкий нажим кисти превращается в морскую пену, а густые тени — в глубокую воду. Но времени рассиживаться на берегу не было. Ёшико решительно прервала этот разговор двух увлеченных детей.

— Пора в путь! — скомандовала она внучке, после чего вежливо поклонилась юноше и поблагодарила его за то, что уделил время и поделился знаниями.

Оторвать очарованную Йоко от магии рисования было непросто, но цель путешествия ждала их впереди, и девочке пришлось вернуться к реальности. Впрочем, произошло чудо: за эти несколько минут она напрочь забыла и про ноющие мышцы, и про давящую на плечи тяжесть.

Весь оставшийся путь до чайной лавки госпожи Асука Йоко не проронила ни единого слова. Её удивительные нефритовые глаза смотрели вперед, но словно не видели пыльной тропы. В своей голове девочка уже вовсю рисовала. Фантазия послушно дарила ей яркие, живые образы — не хватало лишь настоящей кисти, туши и клочка бумаги.

Дорога пролетела незаметно. На набережной Сеннана, ласкаемая соленым морским ветром, наконец показалась нарядная чайная лавка госпожи Асука.

Чайная лавка госпожи Асука, примостившаяся у самого края набережной, неудержимо притягивала к себе взгляды прохожих. Она была построена в традиционном стиле матия — из потемневшего от времени, пахнущего солью дерева, со стремительным изгибом черепичной крыши, защищающей гостей от палящего солнца и частых морских брызг.

Перешагнув порог, Йоко словно попала в совершенно иной мир: Воздух внутри был густым и целебным. Здесь тонкий, травянистый запах свежего зеленого чая сэнтя причудливо переплетался с терпкими нотами поджаренного риса в чае генмайтя, сладостью сушеных кореньев и едва уловимым шлейфом ментоловых благовоний.

Вдоль стен тянулись аккуратные полки из темного кедра. На них плотными рядами выстроились расписные фаянсовые горшки, глиняные сосуды для хранения заварки и изящные жестяные баночки, перевязанные шелковыми шнурками. Рядом красовались бамбуковые венчики тясэн и деревянные черпаки для чайных церемоний.

Пол был устлан безупречно чистыми, пахнущими сухой соломой циновками татами. В углу, в специальной нише токонома, висел скромный свиток с каллиграфией, под которым в простой вазе стояла одинокая весенняя ветка цветущей дикой сливы.

Лавка была открыта навстречу морю. Раздвижные деревянные перегородки сёдзи были полностью раздвинуты, и мягкий шум прибоя Сеннана служил тихой, убаюкивающей музыкой для редких посетителей, сидевших на невысоких подушках у низких столиков.

Посреди этого идеального порядка, благоухания и покоя маленькая Йоко с огромной, пыльной двенадцатикилограммовой деревянной совой на спине выглядела особенно нелепо и трогательно. Сама хозяйка лавки, госпожа Асука — статная женщина в строгом кимоно благородного темно-синего цвета, с безупречно уложенной прической — в этот момент как раз отмеряла порцию чая для покупателя. Завидев гостей, она застыла с бамбуковой ложкой в руке, удивленно переводя взгляд с сурового лица Ёшико на согнувшуюся в три погибели зеленоглазую девочку с огромной птицей на плечах.

— Ёшико! — всплеснула руками госпожа Асука.

— Что?! — удивленно и даже немного воинственно отозвалась Хамото.

— Ты зачем малышку так нагрузила?! Эта сова весит больше, чем сама девочка!

Госпожа Асука решительно бросилась к Йоко. Она ловко ухватилась за кончик пеньковой веревки, потянула его, и сложный узел мгновенно распутался, освобождая исхудавшие плечи ребенка от тяжелой ноши. В этот самый миг до Йоко, которая обычно не отличалась особой догадливостью, наконец дошло: если эта милая городская госпожа так легко и быстро сняла сову, значит, мама её попросту одурачила! Старуха нарочно затянула узел крепче, чтобы заставить внучку нести груз до самого конца.

Впрочем, Йоко не подала вида. Переведя дух, она присела на корточки, вновь бережно обхватила деревянную птицу обеими руками и торжественно протянула её доброй хозяйке. Наблюдая за этой сценой, Ёшико довольно и гордо улыбнулась в свои седые усы.

Госпожа Асука приняла подарок, но, случайно заглянув под растрепанную челку малышки, застыла на месте. Она громко ахнула:

— О боги… Это же она! Та самая девочка с нефритовыми глазами, о которой в наших краях уже слагают легенды!

Асука была искренне поражена — слухи о зеленоглазом чуде ходили по всей префектуре, но никто и понятия не имел, в чьей именно семье подрастает загадочный ребенок.

— И ты туда же! — с явным раздражением и глубокой усталостью пробормотала Хамото, тяжело опускаясь на подставленную подушку для сидения.

— Ну чего ты ворчишь? — удивилась Асука, усаживаясь напротив и не сводя восхищенного взгляда с Йоко. — Ты же словом мне не обмолвилась, что у тебя есть внучка… Погоди, это дочка Аямэ? А где она сама? Я не видела её уже целую вечность. Кажется, прошло пять лет и зим с нашей последней встречи?

В этот момент в тишине чайной лавки повисло тяжелое, осязаемое молчание. Сложно было сказать, кто в эту секунду был ошеломлен сильнее. Ёшико — от вполне логичного, но заставшего её врасплох вопроса старой знакомой, или маленькая Йоко, которая впервые в жизни услышала это чужое, красивое имя — Аямэ.

В силу своего возраста и детской наивности девочка не могла с ходу сообразить, что суровая женщина, которую она привыкла называть мамой, на самом деле приходится ей бабушкой и, возможно, долгие годы скрывает правду о её рождении. Но внутри у Йоко всё перевернулось от жгучего, непреодолимого любопытства: кто же такая эта загадочная Аямэ?

Госпожа Хамото всем своим видом дала понять, что не намерена обсуждать судьбу Аямэ при ребенке. Она резко перевела тему, отложив тяжелый разговор на потом. Асука мгновенно считала этот знак; она догадалась, что правда может глубоко ранить девочку, и мысленно приготовилась к самому худшему сценарию. Настаивать и давить на Ёшико она не стала.

— И все же, когда дитя появилось на свет? — тихо и скромно спросила Асука, переводя взгляд на ребенка.

— Четыре весны назад, с первым лепестком сакуры, — глухо ответила Хамото.

Нефритовые глаза Йоко лихорадочно блестели от любопытства. Она буквально пожирала взглядом женщину, которую считала матерью, и наконец не выдержала:

— Ма-а-ам, а кто такая Аямэ?!

— Да не важно! — попыталась отсечь любые расспросы Хамото. — Была у меня когда-то помощница по хозяйству. Вышла замуж да и уехала в Эдо.

Но детское любопытство было уже не остановить, оно разгоралось с новой силой. В маленькой голове вихрем закружились новые вопросы: Эдо? Замуж? Когда? За кого? Почему она уехала?

Заметив этот атакующий взгляд, Ёшико грубо и резко пресекла лавину расспросов:

— Хватит!!! Сколько можно распрашивать?! Никакой жизни не хватит, чтобы отвечать на все твои глупые расспросы! — в сердцах разругалась женщина.

Глаза Йоко мгновенно наполнились слезами от горькой обиды. Эта внезапная, яростная вспышка в ответ на совершенно безобидные вопросы больно ранила её. И все же из гордости девочка плакать не стала — она лишь молча отвернулась и тихонько устроилась в углу на соломенных матах-татами.

Сердобольная Асука, желая утешить маленькую гостью, налила ей пиалу ароматного ромашкового чая с медом. После этого женщины тихо поднялись и удалились к самому берегу моря, чтобы наедине продолжить свой непростой взрослый разговор.

Оставшись одна, Йоко недолго терзалась грустными мыслями об уехавшей помощнице. Обида отступила, и её голова вновь наполнилась чарующими образами. Мыслями она вернулась к художнику: перед глазами вставали морские волны, пена и штрихи туши. Ах, если бы у неё сейчас были настоящие кисти и бумага!..

Не заметили они, как Сеннан начал погружаться в вечерние сумерки. Пришла пора возвращаться в Шиомо. Единственное, что приносило Йоко искреннее облегчение, — это мысль о том, что обратный путь её плечи и спина проделают налегке, без проклятой двенадцатикилограммовой совы.

Когда Ёшико и Йоко уже стояли на пороге, готовые отправиться в обратный путь, госпожа Асука протянула им прощальный подарок — небольшой, но увесистый мешочек с редким китайским чаем.

Сон

Лето 1861 года, первый год эпохи Бункю. Шиомо, Осака.

Очередное лето в Шиомо выдалось не на шутку знойным и удушливым. В ночной тишине раздавалось безумное, оглушительное стрекотание цикад-сэми, от которого раскалывалась голова, а назойливые комары, казалось, высасывали из Йоко последние жизненные силы вместе с кровью. Липкое от тяжелой влаги тело нещадно чесалось. Девочка ворочалась на своем футоне, страдая от давящей, изнурительной бессонницы.

Прошлое лето, когда Йоко едва исполнилось три года, стало для них с бабушкой настоящим испытанием на выживание. Из-за невыносимого, удушающего зноя малышка тогда тяжело и долго болела. Стало очевидно: хрупкое тело зеленоглазой девочки совершенно не приспособлено к свирепому местному климату. Ёшико пыталась спрятать дочь солнца от безжалостной звезды, запирая внучку в самые ясные дни внутри хижины, но плотно закрытые раздвижные двери-сёдзи ничуть не спасали ребенка от духоты.

Тогда Хамото пошла на отчаянный и мудрый шаг, чтобы защитить свою любимицу от всепоглощающего перегрева. Своими руками женщина разобрала доски настила в комнате внучки и вырыла прямо под полом глубокий колодец — два метра в ширину и целых три с половиной в глубину. Заполнив эту подземную нишу прохладной водой, она соорудила прямо над ней подвесное место для сна.

В тот год хитроумное изобретение Ёшико спасло Йоко: идущая снизу озерная прохлада превосходно освежала воздух, позволяя истощенной девочке полностью восстановить силы за ночь.

Нынешним летом здоровье больше не подводило Йоко, но рукотворный водоем под домом обернулся новой бедой — сырость и влага манили к себе полчища ночных насекомых. Окутанная приятной прохладой, но измученная укусами, девочка смогла забыться сном лишь глубокой ночью. Едва затих писк крылатых вредителей, как усталость взяла свое, и сознание Йоко медленно погрузилось в бездонные, таинственные глубины её собственного разума.

Час долгожданного покоя наступил лишь для уставшего тела, но не для мятежной души. Даже в мире снов, убаюканная прохладой скрытого под полом водоема, Йоко не нашла спасения. Её разум вновь затопил навязчивый кошмар, который преследовал малышку из месяца в месяц. Этой душной ночью он вернулся с прежней пугающей силой.

В этом сне девочка ощущала себя совсем иначе, чем наяву, будто за одну ночь успела повзрослеть и сменила свое детское облачение на строгое взрослое кимоно. Йоко по колено увязала в липкой, глинистой тропе. По обе стороны от неё тянулись бесконечные, мрачные заросли исполинской травы, чьи стебли, казалось, тянулись к самому зениту и безжалостно поглощали небеса.

А позади неё неотступно следовал незримый враг. Тяжелая глина будто не имела над ним власти: его шаги были тяжелыми и стремительными, словно он шел в легких соломенных варадзи по ровному настилу. Йоко отчетливо слышала этот глухой, ритмичный топот преследователя. Быстрее и быстрее. Все ближе и ближе…

Леденящий ужас сковал сердце девочки. Она отчаянно пыталась бежать, но грязь поглощала её. Йоко споткнулась, потеряла равновесие и рухнула лицом в грязь, чувствуя, как чья-то зловещая тень накрывает её сверху.

В этот самый страшный миг сон резко оборвался, но передышки не случилось — подсознание тут же швырнуло её в следующий кошмар, который всегда следовал за первым. Йоко оказалась в бескрайнем море белых птичьих перьев. Они доходили ей до самой шеи. Она изо всех сил пыталась выбраться, барахталась в ловушке, но лишь глубже погружалась в пух, словно в зыбучие пески.

Это безумие повторялось из раза в раз в одном и том же строгом порядке.

Едва перья начали душить девочку, картина снова сменилась. Теперь Йоко шла к хижине Хамото по знакомой сельской тропе, и всё вокруг казалось пугающе реальным. Вдруг прямо посреди дороги она увидела жуткую находку — оторванную человеческую руку, туго обмотанную толстой пеньковой веревкой, которой обычно связывают тюки с рисом. Йоко сама не понимала, какая неведомая сила заставила её это сделать, но она покорно склонилась и сжала пальцами холодную плоть.

И снова за спиной раздались звуки. Топот тысячи лап. Сотни безжалостных волков мчались за ней по пятам, оскалив клыки и желая лишь одного — оборвать её хрупкую жизнь. Девочка снова бросилась в бега. Лабиринты разума ничуть не притупляли её чувств: она испытывала самый настоящий, первобытный детский страх смерти перед порождениями тьмы.

Короткий, отчаянный побег оборвался внезапным падением в ледяную воду. Йоко стремительно пошла ко дну. Сквозь толщу темной воды до её слуха донесся чей-то глухой, надрывный детский крик:

— Кодзи!!! Ма-а-а-ма… Кодзи-и-и!!! Они забрали Кодзи!!!!

Йоко уже задыхалась, теряя сознание от нехватки кислорода, как вдруг чьи-то сильные пальцы мертвой хваткой вцепились в её запястье. Неизвестная молодая женщина мощным рывком вытянула девочку из бездны на спасительную сушу.

Молодая госпожа спасает девочку из ледяной бездны и, не говоря ни слова, разворачивается, собираясь уйти. Йоко, едва переводя дух, бросается вслед за своей спасительницей

— Стой! Погоди! Спасибо тебе… Я уж думала, что умру, — задыхаясь, пролепетала Йоко, хватая ртом влажный воздух.

Женщина застыла, а затем медленно обернулась. Её лицо было невероятно красивым, а черные волосы собранные в аккуратный пучок блестели на свету точно так же, как и её глубокие, полные слез глаза. Всмотревшись в испуганное лицо девочки, она едва слышно произнесла лишь одну фразу:

— Прости меня, Иноэ… Я ужасная мать.

В то же мгновение образ прекрасной спасительницы растворился в воздухе, растаяв прямо на глазах у изумленной девочки.

Йоко резко распахнула глаза. Кошмар оборвался, оставив после себя гулкую, давящую тревогу в груди. Сначала она мучительно долго не могла уснуть, а теперь внезапно пробудилась с тяжелым, горьким послевкусием. Ночь выдалась по-настоящему изнуряющей.

В такую рань не вставала даже Ёшико, хотя пожилые люди обычно долго во снах не задерживаются. Огород сам себя не вспашет, да и лохматого Куму — ручного медведя старика Юра — пора накормить. Каждое утро медведь голодал, пока его ленивый друг спал.

Ёшико еще с вечера приготовила для любимца Юра сочный вилок капусты. Раз уж Йоко встала ни свет ни заря, она решила принести пользу: поставила вариться картофель для мишки. А пока клубни медленно закипали в чугунке, девочка решила задобрить косолапого капустными листьями, чтобы тот не мучился от голодного урчания в животе.

Картошка еще не успела дойти до готовности, как во двор, тихо шурша подолом, вышла сама хозяйка дома.

— Ты чего не спишь? — удивленно спросила она, поправляя рабочее кимоно. — Вскочила раньше бабки!